Уроки танца

В кабинете пахло табаком, старой бумагой, кожей и чем-то еще — особый запах комнаты, в которой секреты скапливались, будто пыль. Личное святилище Аластора располагалось на верхнем этаже радиостанции, доступное только по узкой лестнице, которая скрипит, предупреждая каждого, кто поднимается по ней. Сама комната была меньше, чем можно было бы ожидать от человека с такой репутацией, но каждый дюйм был оформлен с таким же тщательным вниманием, с каким он подходил к своим эфирам. Стол из красного дерева занимал один угол, его поверхность была пуста, не считая настольную лампу с зеленым абажуром и хрустальную пепельницу. На книжных полках, тянувшихся вдоль двух стен, стояли тома в кожаных переплетах, отсортированные по высоте и цвету, создавая градиент от темного к светлому, что радовало глаз. Викторола*[Н1] тихо стояла в углу, ее медный рог отражал янтарный свет лампы. Окно выходило на Рампарт Стрит, где ночная жизнь города только набирала обороты, но тяжелые шторы заглушали хаос, доносящийся отдаленным шепотом. Время близилось к восьми часам вечера четверга в Августе, и жара не спадала, несмотря на заходящее солнце. Воздух был спертый и влажный, заставляя каждый сделанный вздох ощущаться как последний. Аластор снял пиджак — редкий уступок, который он делал погоде — и закатал рукава рубашки до локтей. Его жилет остался застегнутым, красный шелк переливается на свету, и его галстук-бабочка идеально сидел, несмотря на влажность, от которой ослабевали остальные. Винсент прибыл двадцать минут назад без предупреждения, впустив себя своим ключом, который Аластор дал ему три месяца назад. Он поднялся по ступенькам как обычно, особо не скрываясь, его шаги были тяжелыми и уверенными, и когда мужчина распахнул дверь в офис, Аластор оторвал взгляд от контракта, который рассматривал с легким любопытством. — Винсент, — сказал он, будто появление мужчины в такой чай было обыденностью. — Чем могу помочь? Винсент закрыл за собой дверь и прислонился к ней. Его пиджак был перекинут через плечо, галстук ослаблен, волосы были растрепаны, — это свидетельствовало о том, что он трогал их руками. Он смотрел вызывающе — от него исходила взвинченная энергия, которую Аластор научился распознавать либо как возбуждение, либо как тревогу, а иногда все вместе. — Я так больше не могу, — прямо сказал Винсент. — Не можешь что именно? — Вечеринка Деверо. На следующей неделе, — Винсент оттолкнулся от двери и начал расхаживать по комнате, его движения были беспокойными и скованными в тесном пространстве. — Ты же знаешь, как я ненавижу это. Все эти общественные формальности, танцы, светские беседы с людьми, которых я предпочел бы видеть мертвыми… — В итоге, многие из них и будут мертвыми, — мягко добавил Аластор. — Учитывая твои особые увлечения. — Дело не в этом, — Винсент остановился и повернулся к нему лицом. — А в том, что я поставлю себя в неловкое положение. Я, черт возьми, не умею танцевать, а ты знаешь, что все их вечеринки славятся именно танцами. Все будут смотреть друг за другом, обсуждать, рассчитывать социальную иерархию исходя из того, кто может танцевать вальс, не наступив на ноги партнеру… — Ах, — Аластор с особой аккуратностью отложил ручку. — Так, ты пришел ко мне за… чем именно? За сочувствием? Одобрением пропустить праздник? Удобной болезнью, которую я мог бы помочь вам изобрести? — Я пришел, потому что ты единственный человек, умеющий вообще танцевать, из всех, кого я знаю, — челюсть Винсента напряглась. — И потому что мы должны быть партнерами. И потому что, если я появлюсь один и выставлю себя дураком, это отразится и на тебе. Это была вполне весомая причина, высказанная с привычной прямотой Винсента. Но Аластор заметил, как чужой взгляд наблюдал за каждым его движением и как изменилось дыхание, когда он встал и обошел рабочий стол. Дело было не в вечеринке Деверо. А в близости, в поиске причин для нее, в очевидно усиливающейся неспособности Винсента сохранять необходимую дистанцию для их партнерства. Аластору следовало сказать нет. Отвлечь его, чтобы мужчина ушел, не получив того, чего так отчаянно хотел. Но жара не позволила нормально думать, и было что-то привлекательное в идее чему-то научить Винсента, наблюдая за его попытками и улучшениями под собственным руководством. — Очень хорошо, — сказал Аластор, наблюдая за тем, как выражение лица Винсента превратилось из беспокойного в удивленное. — Я тебя научу. — Научишь? — Не надо так удивляться. Это обычный навык, а ты совершенно прав, что твоя некомпетентность отразиться на нас двоих, — Аластор двинулся в сторону граммофона и начал перебирать пластинки, сложенные рядом. — Помимо этого, я уже долгое время не танцевал с достойным партнером. Многие в городе не имеют чувства ритма совсем. Это было пятнадцать минут назад. Теперь, когда пластинка Дюка Эллингтона играла на Виктороле и мебель в кабинете была отодвинута к стенам, создавая больше пространства, Аластор стоял в центре комнаты и разглядывал Винсента с такой же аналитической точностью, как разглядывал бы особенно интересный экземпляр. — Во-первых, — сказал Аластор, — Нужно поработать над твоей осанкой. Винсент неловко остановился по середине комнаты, его руки свисали по обе стороны, плечи немного ссутулились. Он скинул свой пиджак на стул, а его белая рубашка уже начала прилипать к спине из—за жары. Он выглядел смущенным, неуверенным — совсем не похожим на уверенного в себе человека, который с одинаковой легкостью командовал на заседаниях и с легкостью соблазнял жертв. — Встань ровно, — проинструктировал Аластор, медленно обходя Винсента по кругу. — Плечи назад. Подбородок вверх. Ты не проситель, Винсент. Ты ведешь танец, а не выпрашиваешь объедки. Винсент исправил позу, а Аластор протянул руку, чтобы поправить его плечи. Прикосновение было чистым, профессиональным, но у мужчины перехватило дыхание от легкого контакта. — Уже лучше, — сказал Аластор, отступая назад. — Теперь перейдем к основному. В обычном вальсе ведущий — ты — кладет правую руку на левую лопатку партнера. Второй участник кладет левую руку на правое плечо ведущего. Твоя левая рука держит чужую правую примерно на уровне плеча. Вот так. Аластор показал движения на невидимом партнере, движения были плавными и точными. Винсент смотрел с таким же интересом, как обычно наблюдал за убийствами напарника, его взгляд следил за каждым действием. — Твоя очередь, — сказал Аластор. — Покажи. Винсент повторил ту позу, его руки держались в воздухе, а Аластору пришлось подавить смешок, глядя на то, как нелепо тот выглядел — словно пугало, которое пыталось танцевать балет. — Ты слишком напряжен, — заметил Аластор, — Танец требует некой… пластичности. Тебе нужно быть достаточно уверенным, чтобы вести, и настолько же расслабленным, чтобы двигаться. Вот, давай покажу. Он сделал шаг к Винсенту, и воздух между ними, казалось, сжимался. Аластор положил правую руку мужчины на собственную лопатку, чувствуя тепло чужой ладони сквозь шелковый жилет. Он положил свою левую кисть на плечо Винсента, а правой — взял левую руку напарника, переплетая их пальцы. — Так, — тихо сказал Аластор, — Это основная позиция. Чувствуешь, как здесь напряженно, но без скованности? Как мы связаны, но все еще имеем пространство для движения? — Чувствую, — голос Винсента прозвучал грубее, чем обычно. — Хорошо. Теперь, вальс исполняется в размере три четверти. Раз-два-три, раз-два-три. На первой доле шагаем вперед левой ногой, ведомый — назад правой. На второй — ведущая нога делает шаг в сторону, а партнер повторяет. На третьей — ведущая нога делает шаг навстречу правой, и ведомая нога делает то же самое. Затем последовательность меняется на противоположную. Просто, не так ли? — В теории, — сказал Винсент. — Давай попробуем медленно. Пока без музыки. Под счет, — рука Аластора слегка сжала плечо Винсента. — Раз — шагните вперед левой ногой. Два — шагни правой в сторону. Три — перенеси левую ногу к правой. Хорошо. Теперь наоборот. Раз — шаг назад правой ногой. Два — шаг в сторону левой ногой. Три — шагните правой ногой навстречу левой. Они прошли основной этап подготовки, Аластор тихо считает, Винсент сосредоточился настолько сильно, что его лицо нахмурилось. Он дважды за минуту наступил на ноги Ала, извиняясь, и каждый раз был близок к потере баланса, когда пытался двигать слишком быстро. — Медленнее, — проинструктировал Аластор. — Это не гонка. Чувствуй ритм.[Н2] Раз-два-три, раз-два-три. Позволь телу запомнить последовательность движений, чтобы мозг не думал о ней. Они оттачивали базовый шаг на протяжении десяти минут, двигаясь маленьким квадратом в центре офиса. Постепенно движения Винсента стали менее резкими, более пластичными. Его дыхание подстраивалось под счет, и его рука, лежавшая на лопатке Аластора, постепенно расслабилась. — Уже лучше, — сказал Аластор. — Намного лучше. Теперь добавим музыку. Он отошел в сторону — не обращая внимания на то, что Винсент, казалось, не хотел отпускать его руку — и подошел к Виктороле. Игла дошла до конца пластинки, поэтому он поднял ее, перевернул диск и снова поставил на проигрыватель. Оркестр Дюка Эллингтона наполнял звуками маленький кабинет, фортепиано и духовые инструменты создавали элегантную и меланхоличную атмосферу. — Это быстрее, чем мы двигались, — с легкой паникой в голосе заметил Винсент. — Да, но теперь ты знаешь, как шагать. Доверься телу. Доверься мне, — Аластор снова встал в позицию, и на этот раз, когда их руки соприкоснулись, что-то изменилось. Клиническая отстраненность, которую он сохранял, стала восприниматься не столько как защита, сколько как ложь. Они начали двигаться. Сначала Винсент был слишком сфокусирован на своих ногах, считая про себя, его движения все еще были скованными. Но Аластор был терпелив, направляя его на поворотах, слегка подправляя его осанку — рука сильнее надавила ему на спину и слегка потянула за чужую, чтобы изменить угол наклона. — Не смотри на ноги, — сказал Аластор, — Смотри на меня. Поверь, они знают, куда наступать. Взгляд Винсента взметнулся вверх, встретившись с чужим, и что-то сжалось у Аластора в груди. Глаза Уайттмена потемнели в свете фонарей, зрачки расширились, а во взгляде читалась напряженность, не имевшая ничего общего с сосредоточенностью шагов. — Вот так, — тихо сказал Аластор, — Как сейчас. Чувствуй музыку. Позволь ей вести тебя. Они сделали шаг в сторону, затем Аластор начал добавлять вариации — поворот здесь, небольшой наклон там, проверяя, сможет ли Винсент повторить. И Уайттмена повторял, его тело усваивало язык танца быстрее, чем разум успевал его осмыслить. Когда Аластор поворачивался, Винсент поворачивался вместе с ним. Когда первый переносил вес тела, второй повторял его движения. Казалось, кабинет сузился вокруг них, мир сжался до этого момента: музыка, движение, жар руки Винсента на лопатке Аластора, синхронность их движений. Это было похоже на их убийства — та же идеальная координация, та же безмолвная связь, — но в то же время интимность, из-за которой тщательно выстроенная защита Аластора казалась опасно хрупкой. — Ты быстро учишься, — заметил Аластор, и его голос прозвучал мягче, чем он рассчитывал. — Я мотивирован, — ответил Винсент, и двусмысленность его слов не вызывала сомнений. Они протанцевали до конца песни, и когда она закончилась, Аластор должен был уйти. Должен был объявить, что урок окончен, и отправить Винсента домой, бросив что—нибудь пренебрежительное о репетиции перед вечеринкой. Но заиграла следующая песня — более медленная, более интимная, — и рука Уайттмена крепче сжала его плечо в безмолвной мольбе. — Ещё раз, — сказал Винсент, — Пожалуйста. Аластору следовало отказать. Но он этого не сделал. Второй танец был совсем другим. Без давления заучивать шаги, без постоянной необходимости корректировать, они просто двигались вместе. Аластор повёл Винсента в медленном вальсе, их тела стали ближе, стойка — интимнее. Винсент опустил правую руку ниже, на спину Аластора, и замерла немного выше талии, но тот не возражал, потому что, чтобы исправить, нужно было признать это, но признание сделало бы ситуацию реальной. Музыка окутывала их, словно дым, каждый вздох давался с трудом. Аластор почувствовал, как пот начал стекать по спине и заметил его на шее Винсента, там, где был расстегнут воротник. — Ты хорошо двигаешься, — сказал Аластор, потому что тишина стала слишком тяжелой, слишком напряжённой, из-за их молчания. — У меня хороший учитель, — голос Винсента был низким, интимным, он не сводил взгляда с лица Аластора. — Ты терпелив по отношению ко мне. Более терпелив, чем я заслужил. — Терпение — простое проявление самоконтроля, — ответил Аластор, используя это, как привычный щит, — И самоконтроль — умение для каждого. Ему можно научиться, практиковать и совершенствовать. — Так вот что это? — рука Винсента сильнее сжала спину Аластора, притягивая его все ближе. — Самоконтроль? — А чем, по-твоему, это ещё может быть? — Не знаю, Аластор. Это ты мне скажи. Что это? Что мы делаем? — Винсент слабо рассмеялся, почти грустно. — Мы танцуем, — просто сказал Аластор. — Я учу тебя навыку, который пригодится тебе на вечеринке Деверо. Ничего сложного. — Лжец. Это слово повисло между ними, резкое и неоспоримое. Аластор на мгновение сбился с шага — едва заметно, но Винсент почувствовал это, и его рука напряглась в ответ, поддерживая их обоих. — Осторожнее, Винсент, — сказал Аластор, и его голос стал более мрачным и опасным. — Ты делаешь предположения о вещах, которых не понимаешь. — Тогда помоги мне понять, — взгляд Винсента был напряженным, пытливым. — Скажи мне, что это такое. Скажи, почему ты согласился учить меня, хотя мог бы легко отказаться. Скажи, почему ты все еще здесь, все еще танцуешь со мной, хотя урок закончился две песни назад. Аластору следовало отстраниться. Следовало покончить с этим, пока все не зашло слишком далеко, пока Винсент не сказал чего-нибудь такого, чего они не смогли бы взять обратно. Но тело Винсента было теплым, а музыка — мягкой, и на мгновение Аластор позволил себе представить, каково это — перестать выступать, перестать уклоняться, просто быть честным. Момент прошел. Так было всегда. — Ты слишком много об этом думаешь, — сказал Аластор легким, пренебрежительным тоном. — Я учу тебя танцевать, потому что это практично и потому что мне было скучно. Не придав этому большого значения. — Я не верю тебе. — Твое право, — Аластор развернулся, заставляя Винсента следовать за ним, используя это движение для создания дистанции, хотя их тела оставались соединенными. — Но вера не меняет реальности. Мы партнеры в определенных начинаниях, Винсент. Это не дает тебе права ни на что, кроме того, что я сам разрешу. Он почувствовал, как Винсент вздрогнул, почувствовал, как напряглась его рука на спине Аластора. Хорошо. Лучше причинить ему боль сейчас, словами, чем позволить этому продолжаться до тех пор, пока это не станет чем-то, что никто из них не сможет контролировать. Но Винсент не отстранился. Он не набросился на Аластора с кулаками и не бросил ему в ответ ни слова. Вместо этого он просто продолжал танцевать, его движения становились все увереннее, пока Аластор, вздрогнув, не понял, что Винсент больше не следует за ним — он подстраивается под него. Двигаясь с Аластором на равных, предвидя повороты, перенос веса, едва заметные изменения ритма. — У тебя получается очень хорошо, — заметил Аластор и не смог скрыть удивления в голосе. — Я же говорил тебе, — тихо сказал Винсент, — У меня есть мотивация. Они миновали еще один поворот, и Аластор остро осознал, насколько близко они находятся. Настолько близко, что он чувствовал тепло, исходящее от тела Винсента, чувствовал запах его одеколона — что-то дорогое и древесное, смешанное с солоновато-сладким запахом пота. Достаточно близко, чтобы, когда дыхание Винсента коснулось его щеки, Аластор почувствовал, как его собственное дыхание сбилось в ответ. Это было опасно. Это было именно то, чего Аластор пытался избежать с того момента, как Винсент появился в его жизни со своим безрассудным обаянием и очевидной преданностью. Мужчина все усложнил, заставив Аластора хотеть того, что, как он сам себя убеждал, ему не нужно. — У тебя перекосился галстук, — сказал Аластор, ухватившись за это замечание, как за спасательный круг. — Правда? — Винсент опустил взгляд. — Ужасно. Вот... — Аластор отпустил руку Винсента и потянулся вверх, его пальцы нащупали узел галстука. Он хотел просто поправить его, быстро поправить, не более того. Но у его рук, казалось, были другие планы. Он потянул. Не сильно — просто нежно притянул Винсента ближе, сократив расстояние между ними на несколько дюймов. У Винсента перехватило дыхание, и Аластор почувствовал, как отреагировало чужое тело. Почувствовал, как изменилось дыхание, — стало поверхностным и быстрым. Увидела, как расширились зрачки, пока глаза не стали почти черными. Почувствовал жар, разлившийся по телу Винсента, напряжение, сковавшее его мышцы. Руки Аластора замерли на галстуке, и на мгновение — всего на мгновение — он позволил себе взглянуть на Винсента. По-настоящему. На то, как слегка приоткрылись его губы, на румянец, заливший горло, на неприкрытое желание, так ясно написанное на его лице, что было почти больно смотреть. — Аластор, — выдохнул Винсент, и в его голосе слышалось отчаяние. — Пожалуйста... — Пожалуйста, что? —Голос Аластора прозвучал мягче, чем он хотел, почти нежно. —я не знаю. Что-нибудь. Все, — Винсент накрыл ладонью руку Аластора, все еще сжимавшую его галстук. — Просто... не отстраняйся. Не сейчас. Дай мне это. Этот момент. Музыка снова сменилась — что-то более медленное и печальное, соло трубы, звучавшее так, словно в его голосе звучало горе. Аластор знал, что ему следует отступить, развязать галстук Винсента и восстановить дистанцию между ними. Следовало бы сделать какое-нибудь резкое замечание, которое разрушило бы этот момент, прежде чем он превратился бы в нечто такое, чего никто из них не смог бы вернуть назад. Но Винсент смотрел на него так, словно Аластор был единственным существом в мире, которое имело значение, и тяжесть этой преданности опьяняла и пугала в равной мере. — Мы больше не танцуем, — заметил Аластор. — Нет, — согласился Винсент, — Не танцуем. — Урок окончен. — Уверен? Пальцы Аластора крепче сжали галстук, и Винсент издал низкий горловой звук, который пронзил первого, как электрический разряд. Это было ошибкой. Это было опасно. Именно этого Аластор и пытался избежать. Но он не отпустил ее. — Винсент, — тихо произнес Аластор, и он не был уверен, было ли это предупреждением или капитуляцией. — Ты должен кое-что понять. — Что? — Это... — Аластор провел между ними свободной рукой, той, что больше не сжимала галстук Винсента. — Что бы ты ни думал об этом, чего бы ты ни хотел, я не могу тебе этого дать. Я не смогу. — Я не прошу тебя об этом. — Разве? — улыбка Аластора была пронзительной, словно он защищал себя. — Ты смотришь на меня так, словно я что-то ценное. Как будто я достоин того, чтобы меня спасать, оберегать или любить. Но это не так, Винсент. Я убийца. Монстр. То же, что и ты, только я лучше умею это скрывать. — Я знаю, кто ты. — Винсент взял Аластора за лицо, и его теплая ладонь коснулась чужой щеки. — Я точно знаю, кто ты. И я не прошу тебя быть кем-то другим". — Тогда о чем ты просишь? Винсент долго молчал, его большой палец скользил по скуле Аластора с такой нежностью, что у него защемило в груди. Когда Уайттмен наконец заговорил, его голос был едва громче шепота. — Я ни о чем не прошу. Я просто... здесь. С тобой. И этого достаточно. Это было худшее, что Винсент мог сказать, потому что это было именно то, что Аластор хотел услышать. Никаких требований, ожиданий или давления, чтобы стать тем, кем он не был. Просто принятие. Просто присутствие. Аластор отпустил галстук Винсента и отступил назад, потеря контакта ощущалась как физическая рана. Мужчина убрал руку от лица, а музыка продолжала играть, не обращая внимания на момент, который только что произошел между ними. — Урок окончен, — снова сказал Аластор, и его голос вернулся к своей обычной сдержанной интонации. — Теперь ты знаешь основные шаги. Попрактикуйся в них перед вечеринкой, и все будет хорошо. Винсент долго смотрел на него, и Аластор видел, как он переваривает то, что только что произошло, видел, как осознание наваливается на него тяжким грузом. Что-то изменилось. Что-то фундаментальное и необратимое. — Аластор, — медленно, осторожно произнес Винсент, словно проверяя форму откровения. — Я думаю, что я... — Не надо, — голос Аластора был резким, режущим. — Не говори этого. Не усложняй это больше, чем нужно. — Все и так сложно. — Тогда не делай это невозможным. Винсент стиснул зубы, и на мгновение Аластору показалось, что он может возразить, может оттолкнуться от стен, которые Аластор лихорадочно возводил между ними. Но затем Винсент просто кивнул — маленький, печальный жест согласия. — Хорошо, — тихо сказал Винсент. — Я не скажу этого. Но Аластор все равно видел это в его глазах. Он видел правду, которую Винсент скрывал, слова, которые он не произносил. И осознание этого легло на грудь Аластора камнем, тяжелым и неоспоримым. Винсент был влюблен в него. Не страстное увлечение. Не одержимость. Не то мрачное очарование, которое с самого начала свело их вместе. Настоящая любовь — терпеливая, преданная и совершенно пугающая своим постоянством. И Аластор понятия не имел, что с этим делать. Винсент ушел двадцать минут спустя, после того как они расставили мебель по местам и привели кабинет в обычный аккуратный порядок. Он снова надел пиджак, поправил галстук — тот самый, за который дернул Аластор, галстук, который изменил все — и остановился у двери, взявшись за ручку. — Спасибо тебе, — сказал он, — За урок. — Не за что, — ответил Аластор, не отрываясь от контракта, который он якобы изучает. — Попрактикуйся в выполнении шагов. Тебе это понадобится. — Хорошо. Винсент задержался еще на мгновение, и Аластор почувствовал его взгляд, как физическое прикосновение. Затем дверь открылась и закрылась, шаги Винсента удалились вниз по лестнице, и мужчина остался в кабинете один. Аластор долго сидел в тишине, в Виктроле наконец закончились пластинки, а из окна доносилась ночная симфония города. Его руки не дрожали, когда он отложил ручку, снял очки и потер переносицу, затем встал и подошел к окну, чтобы посмотреть на улицу внизу. Машина Винсента все еще была припаркована у обочины, и Аластор увидел, как тот вышел из здания и встал на тротуаре, повернув лицо к окну, в котором стоял Аластор. Даже с такого расстояния, даже в темноте, мужчина чувствовал тяжесть чужого взгляда. Затем Винсент сел в свою машину и уехал, а Аластор остался наедине с эхом прошедшего вечера, с воспоминаниями о руке Винсента на своей спине и звуке, который издал Винсент, когда Аластор дернул его за галстук. Его рука поднялась к собственному горлу, пальцы замерли на пульсе, ощущая учащенное биение собственного сердца. Сегодня вечером его тщательно собранное самообладание дало трещину, и он не был уверен, что сможет это исправить. Не был уверен, что хочет этого. Винсент любил его. Теперь это знание было неоспоримым, его невозможно было игнорировать или уклоняться от него. И что по-настоящему пугало — от этого у Аластора перехватывало дыхание и дрожали руки — так это то, что он не был уверен, что не любит Винсента в ответ. Возможно, не так, как раньше. Но не с такой очевидной преданностью и искренними эмоциями, как у Винсента. Но что-то в этом было, что-то, что росло в промежутках между их убийствами, в моменты мрачной семейной жизни, в том, как Винсент смотрел на него, как будто он стоил чего-то большего, чем монстр, которым он себя считал. — Нелепо, — сказал Аластор пустому кабинету, но в его голосе не было уверенности. Он подошел к Виктроле и выбрал другую пластинку — что-то инструментальное, что-то без слов, что могло бы потребовать слишком много смысла. Когда заиграла музыка, Аластор встал в центре расчищенного пространства, где учил Винсента танцевать, и позволил себе предаться воспоминаниям. Тепло руки Винсента на своей спине. То, как их тела двигались вместе, синхронно и интимно. Момент, когда Аластор дернул мужчину за галстук и увидел, как тот потерял самообладание. Выражение чужих глаз, когда он чуть было не произнес слова, которые ему запретили произносить. Мне кажется, я люблю тебя. Именно это собирался сказать Винсент. Аластор знал это с такой же уверенностью, с какой знал свое собственное имя. И самым ужасным было то, что он хотел это услышать. Хотел, чтобы Винсент произнес эти слова, чтобы Аластор мог подержать их в руках, изучить, понять, что значит быть любимым Винсентом Уайттменом. Но он остановил его. Оборвал прежде, чем слова смогли воплотиться в жизнь, прежде чем они смогли изменить все безвозвратно. Потому что, как только Винсент произнесет их, Аластору придется дать свой ответ. Либо ответить взаимностью, либо отвергнуть, и оба варианта казались невозможными. Музыка заиграла громче, и Аластор закрыл глаза, позволяя себе почувствовать себя уязвимым в уединении своего пустого кабинета. Он подумал о Винсенте, который ехал домой, неся на себе тяжесть его невысказанного признания. Подумал о вечеринке у Деверо на следующей неделе, где они снова будут танцевать, где Винсент будет обнимать его, двигаться вместе с ним и смотреть на него теми глазами, которые видели слишком много. Думал обо всех моментах, которые последуют за этим — об убийствах, которые они будут планировать вместе, о жертвах, которых они будут очаровывать, соблазнять и уничтожать, о мрачной близости их партнерства, которая становилась чем-то, что ни один из них не мог контролировать. — Это плохо кончится, — сказал Аластор пустой комнате, и уверенность в этом окутала его, как пелена. Но даже зная это, даже понимая, что любовь Винсента опасна, что его собственная растущая привязанность была слабостью, которую он не мог себе позволить, Аластор не мог заставить себя покончить с этим. Не мог заставить себя полностью оттолкнуть Уайттмена, разорвать связь, которая стала неотъемлемой частью его существования. Поэтому он делал то, что делал всегда: соблюдал осторожную дистанцию, отклонялся и перенаправлял, держал Винсента на расстоянии вытянутой руки и в то же время притягивал его ближе. Это было неприемлемо, невозможно, обречено закончиться катастрофой. Но сейчас, в этот момент, когда играла музыка и на его коже все еще ощущалось тепло прикосновений Винсента, Аластор позволил себе желать. Представить, каково это - принять то, что предлагает Винсент, позволить любить себя без оговорок и условий. Песня закончилась, и Аластор открыл глаза. Офис выглядел так же, как и всегда, — тщательно прибранный, ухоженный, он идеально соответствовал образу, который он являл миру. Но сегодня вечером что-то изменилось, что-то серьезное и необратимое. Винсент любил его. И Аластор, несмотря на все стены, которые он воздвигал, несмотря на все средства защиты, которые он выстраивал, несмотря на все правила, которые он устанавливал для себя, — начинал любить Винсента в ответ. Это было самое страшное осознание в его жизни. Он подошел к своему столу и сел, придвигая контракт к себе почти нетвердыми руками. Снаружи Новый Орлеан продолжал свою ночную симфонию — джаз, смех и отдаленный вой полицейской сирены. Город, который создал их обоих, который дал им тьму, в которой мужчины нуждались, чтобы стать теми, кем они были. Аластор взял ручку и попытался сосредоточиться на словах, но его мысли постоянно возвращались к танцу, к тому моменту, когда все изменилось. На лицо Винсента, когда Аластор дернул его за галстук, на неприкрытое желание и отчаянную любовь, которые так ясно читались в его взгляде. Я думаю, что люблю тебя. Слова, которые Винсент не произнес, эхом отозвались в тишине, и Аластор закрыл глаза под их тяжестью. Он запретил Винсенту произносить их вслух, но это не делало их менее правдивыми, менее опасными. Радио в углу тихо гудело в ожидании завтрашнего бродкаста, когда голос Аластора наполнит эфир очарованием, остроумием и тщательно продуманным исполнением. Но сегодня вечером, в уединении своего кабинета, он позволил себе быть кем-то иным, чем радиоведущим, убийцей, чем тем тщательно подобранным образом, который он демонстрировал миру. Сегодня вечером Аластор позволил себе побыть мужчиной, который только что понял, что влюбляется в того, кто любит его в ответ, и который понятия не имеет, как это пережить. Музыка продолжала играть, Аластор сидел в темноте, а где-то на другом конце города Винсент нес тяжесть своего невысказанного признания во влажную новоорлеанскую ночь.