Ты промок

Дождь начался внезапно — как всё в Сумеру, что не касалось Академии и её бесконечных бюрократических проволочек. Сначала небо просто нахмурилось, а через минуту на город обрушилась стена воды, заставив прохожих броситься под навесы. Кавех не побежал. Он шагал по улице, опустив голову, и тёплая тропическая вода стекала по его волосам, за шиворот, в рукава. Чертёж, который он сжимал в руке, безнадёжно размок, линии поплыли, превращаясь в серые разводы. Он смотрел на это и чувствовал странное, горькое удовлетворение — словно дождь смывал не только тушь с бумаги, но и остатки его гордости. — Ты идиот. Кавех не обернулся. Он узнал этот голос — ровный, лишённый эмоций, с лёгкой тенью раздражения. Аль-Хайтам стоял в двух шагах позади с зонтом, и капли барабанили по натянутой ткани. — Я не просил тебя идти за мной, — сказал Кавех, не оборачиваясь. — Ты вообще редко просишь о чём-то разумном. Например, о зонте. — У меня нет зонта. — Я знаю. Поэтому я здесь. Кавех наконец повернулся. Аль-Хайтам выглядел как обычно собранный, сухой, с неизменной книгой под мышкой. Но что-то в его позе было не таким, как всегда. Может быть, он стоял чуть ближе, чем требовали приличия. Может быть, зонт он держал так, что большая его часть закрывала не его самого, а пространство рядом — то самое, где сейчас стоял Кавех. — Ты пришёл, чтобы сказать мне, что я идиот? — спросил Кавех. Голос его звучал глухо. — Я в курсе. Ты говоришь мне это каждый день. — Я говорю тебе это, когда ты совершаешь идиотские поступки. — Аль-Хайтам шагнул вперёд, и зонт накрыл их обоих. — Например, уходишь в ливень без плаща, потому что поссорился со мной из-за ерунды. — Это не была ерунда! — Кавех вскинул голову, и с его мокрых волос полетели брызги. — Ты снова сказал, что мой проект нерационален! Что я трачу время на эстетику, вместо того чтобы думать о функциональности! Ты вообще понимаешь, что для меня значит этот проект?! — Понимаю. — Голос Аль-Хайтама был по-прежнему ровным. — Это дипломная работа твоей матери. Ты хочешь завершить его, чтобы доказать себе, что достоин её наследия. Я знаю. Кавех замер. Дождь шумел вокруг, заливая мостовую, стуча по листьям пальм, но между ними вдруг наступила тишина — та самая, которая бывает, когда кто-то произносит вслух то, что ты прятал даже от себя. — Откуда ты... — начал Кавех. — Ты говоришь во сне, — перебил Аль-Хайтам. — У тебя в спальне очень тонкие стены. Кавех открыл рот, закрыл его и почувствовал, как краска заливает лицо — то ли от смущения, то ли от злости, то ли от чего-то ещё, чему он не мог дать названия. — Ты... ты слушаешь, что я говорю во сне?! — У меня чуткий слух. И я не специально. Но да, я знаю о проекте. И знаю, что он важен для тебя. — Аль-Хайтам чуть опустил зонт, заслоняя их обоих от порыва ветра. — Но я также знаю, что если ты не выспишься, не поешь и будешь работать четверо суток подряд, ты завалишь не только проект, но и своё здоровье. Поэтому я сказал тебе сделать перерыв. А ты решил, что я критикую твою работу. — Потому что ты всегда критикуешь мою работу! — Я критикую твой подход. Это разные вещи. Кавех смотрел на него, и внутри боролись два желания: закричать и уйти. Но ноги не слушались, а от тепла, исходящего от Аль-Хайтама — такого близкого, такого раздражающе спокойного, — почему-то не хотелось отстраняться. — Ты невыносим, — прошептал Кавех. — Я знаю. — Ты всегда прав, и это бесит. — Я не всегда прав. Но в данном случае — да. — Ты мог бы просто сказать: «Кавех, я волнуюсь за тебя, пожалуйста, отдохни». Аль-Хайтам моргнул единственный признак того, что слова достигли цели. — Я не умею так говорить, — сказал он после паузы. — Ты знаешь. — Знаю, — выдохнул Кавех. — И всё равно каждый раз жду. Дождь начал стихать. Капли теперь падали реже, и сквозь тучи пробился первый робкий луч солнца — совсем как в дешёвых романах, которые Кавех никогда не читал, но о которых слышал от студентов. Он стоял под зонтом с человеком, который выбесил его до предела час назад, и чувствовал, как гнев уходит, оставляя после себя только усталость и что-то ещё — тёплое, неловкое, давно знакомое. — Пошли домой, — сказал Аль-Хайтам. — Ты промок. — Ты тоже. — У меня зонт. Я не мог промокнуть. — У тебя мокрое плечо. Левое. Ты держал зонт так, что половина меня была закрыта, а твоё плечо торчало наружу. Ты вообще заметил? Аль-Хайтам скосил глаза на своё левое плечо, потом перевёл взгляд на Кавеха. На его лице не отразилось никаких эмоций, но Кавех слишком хорошо его знал, чтобы не заметить — кончики ушей слегка порозовели. — Это был рациональный выбор, — сказал Аль-Хайтам. — Ты и так уже промок. Если бы промок ещё и я, мы бы оба заболели. А так — только ты. — То есть ты пожертвовал своим плечом ради моего здоровья? — Я пожертвовал плечом ради эффективности. Если ты заболеешь, я не смогу работать, потому что ты будешь кашлять за стеной. Это раздражает. Кавех вдруг рассмеялся — тихо, устало, но искренне. Смех смешался с шумом дождя, и Аль-Хайтам чуть приподнял бровь, явно не понимая, что именно его собеседник нашёл забавным. — Ты невозможен, — сказал Кавех. — Абсолютно невозможен. И я... — он осёкся, не закончив. — Ты — что? — Я рад, что ты пришёл. Аль-Хайтам ничего не ответил. Но когда они двинулись к дому, он чуть сдвинул зонт, снова прикрывая Кавеха от последних капель дождя, и его левое плечо снова оказалось под водой. Дома их встретила тишина. Аль-Хайтам поставил чайник, не спрашивая, и бросил Кавеху полотенце — молча, почти грубо, но полотенце было тёплым, с батареи. Кавех вытирал волосы и думал о том, что этот человек знает его лучше, чем кто-либо. Знает о проекте его матери, знает его привычки, его сны, его гордость. И при этом продолжает приносить чай, подставлять плечо под дождь и говорить «ты идиот» таким тоном, что это звучит почти как признание. — Аль-Хайтам, — позвал он, когда чай был допит и на город опустились сумерки. — Что? — Спасибо. — За чай? — За то, что не дал мне замёрзнуть. Аль-Хайтам отложил книгу и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, который всегда заставлял Кавеха чувствовать себя образцом под микроскопом. — Ты всегда можешь рассчитывать на зонт, — сказал он наконец. — Даже если ты его не просишь. Кавех улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему. — Я запомню. — Запомни. И в следующий раз просто останься дома. — Это было бы слишком просто. — Для тебя — да. Они замолчали. Дождь за окном закончился, уступая место звёздной ночи. Две чашки на столе, две книги, два человека, которые не умели говорить о чувствах, но умели подставлять плечо под дождь. И этого было достаточно.