needy

Джисон сидел на полу, сведя колени, руками опираясь в пол. Щеки покраснели, он поскуливал от неимоверного возбуждения. Его киска уже была вся мокрая, прозрачная жидкость капала на пол, оставляя мокрую лужицу. Джисон смотрел на Минхо и хотел лишь одного. Минхо. Минхо медленно подходит ближе, смотрит сверху вниз, едва заметно улыбаясь. Наклоняется, проводит пальцем по его щеке — от скулы к подбородку. — Так хочешь меня, Джисон? Мокрый весь. Дрожишь. Скажи это. Вслух. Джисон запрокидывает голову, глаза затуманены, голос срывается на шепот. — Минхо… пожалуйста… я хочу тебя. Так сильно, что больно. Каждую секунду без тебя — пытка. Возьми меня. Прямо сейчас. здесь. Пальцы дрожат, сжимаются на полу, бедра непроизвольно двигаются навстречу. — Я твой. Весь. Только твой. Я ведь заслужил. Минхо усмехается, медленно расстегивает ремень, но не торопится. Проводит носком ботинка по внутренней стороне бедра Джисона, чуть надавливая. — Заслужил? С чего ты взял? Только что ныл как щенок, а теперь требуешь? Минхо присаживается на корточки напротив, смотрит прямо в глаза — холодно, насмешливо. Сжимает пальцами подбородок Хана, заставляя смотреть в ответ. — Докажи, что готов. Я не беру тех, кто просто просит. Я беру тех, кто умоляет. Красиво. Искренне. Он отпускает, откидывается на кровати назад, опираясь на руки, наблюдает. — Ну? Я жду, Джисон. У тебя есть одна минута, чтобы меня убедить. Джисон дрожит, сглатывает, медленно встает на четвереньки и подползает ближе. Лбом упирается в колено Минхо. — Минхо… я не умею красиво просить. Я просто… схожу с ума без тебя. Он поднимает голову. Глаза блестят, щеки мокрые от слез и румянца. — Каждую ночь я просыпаюсь мокрым, потому что ты снишься мне. Каждое утро я трогаю себя, думая о твоих руках, твоем голосе… Ты — единственный, кто может заставить меня молчать одним взглядом. Джисон цепляется пальцами за джинсы Минхо, прижимается губами к его колену — не целует, просто дышит. — Пожалуйста. Убей меня этим. Я больше не могу притворяться, что не принадлежу тебе. Сделай что хочешь. Только не оставляй так — ни в никуда. Я хочу быть полезным. Джисон замирает, ждет. Минхо откидывается назад, облизывает губы, наблюдая за дрожащим Джисоном. Нога с ботинком всё ещё у его паха, и он чувствует, как тот подрагивает. — Ты так легко хочешь получить то, о чем умолял? Сначала развяжи шнурки. Зубами. Руками не трогай. Посмотрим, как твои дрожащие губы справятся. Старший скрещивает руки на груди, выжидающе поднимает бровь. — Не торопись. И не царапай ботинок — новый. За каждый укус или спешку… начнем сначала. Время пошло, Джисон. Двигайся. Джисон опускает голову, пальцы дрожат в воздухе, но он послушно убирает их за спину. Наклоняется к ботинку, едва касаясь шнурка губами. Дыхание сбивается — от близости, от запаха кожи, от унижения, которое почему-то пьянит. Первый узел поддается не сразу: язык скользит, Джисон тихо поскуливает, но не останавливается. Потом второй — быстрее, почти привычно. Когда шнурок распускается, он замирает, не смея поднять глаз, тяжело дыша. Наконец поднимает голову — влажный, красный, губы припухли от усердия. Минхо молчит несколько секунд, разглядывает его — мокрого, раскрасневшегося, с припухшими от усердия губами. Наконец усмехается, проводит большим пальцем по нижней губе Джисона, надавливая. — Хороший щенок. Поднимается, расстегивает ширинку, но не торопится. Смотрит сверху вниз, лениво поглаживая себя через ткань. — Теперь отработай то, о чем умолял. Твой рот — мой, понял? Я не буду жалеть. Глубоко, Джисон. И смотри в глаза. Минхо кладёт ладонь на затылок Хана, подтягивая ближе, но не толкает — ждёт, пока тот сам сделает первый шаг. — Ну? Ты хотел быть полезным. Докажи. Джисон дрожит, делает глубокий вдох и медленно наклоняется вперед. Губы раскрываются — нерешительно, но жадно. Сначала касается кончиком языка, потом берет в рот, насколько может, сразу глубоко — слишком глубоко, давится, но не отстраняется. Глаза слезятся, он все равно смотрит снизу вверх — послушно, преданно, как просили. Руки сжаты за спиной, ногти впиваются в ладони, чтобы не коснуться Минхо без разрешения. Он пускается ниже — снова кашель, скулеж, но Джисон не останавливается. Его собственная киска пульсирует, жидкость стекает по бедрам, но он игнорирует это, полностью сосредоточившись на ритме, на Минхо, на том, чтобы сделать правильно. Он сглатывает, когда слюны становится слишком много — некрасиво, грязно, но ему плевать. Лишь бы не остановили. Минхо запрокидывает голову, пальцы сильнее сжимаются на затылке Джисона — не толкая, но контролируя. Он выдыхает сквозь зубы, чувствуя, как влажный, тесный рот принимает его снова и снова. — Вот так… Не останавливайся. Смотри на меня. Голос ниже, более хриплый — уже не насмешка, а удовлетворение. Другой рукой Минхо гладит Джисона по щеке, большим пальцем вытирает набежавшую слезу, но в движении нет нежности — только собственничество. — Твой рот создан для этого. Только для этого. Запомни. Ритм ускоряется. Минхо чувствует, как Джисон старается — давится, но не отстраняется, сглатывает, втягивает щеки, и это почти слишком. Почти. Минхо медленно выходит, смотрит на спутанные волосы, покрасневшее лицо, мокрые губы. Проводит большим пальцем по ним, любуясь. — Хорошо. Очень хорошо, Джисон. Поднимает его за подбородок, заставляя сесть ровнее. — А теперь — поцелуй. Как будто я единственный, кого ты хочешь. Потому что это правда. Джисон смотрит на него — затуманенно, преданно, сбито дышит. Медленно тянется, сначала касаясь губами уголка губ Минхо, потом скользит ниже — к подбородку, к шее, целует кадык, ключицы, невесомо, словно боится спугнуть. Возвращается к губам — нерешительно, почти благоговейно. Первый поцелуй выходит неуверенным, пробным, но второй — глубже, жаднее. Джисон прижимается всем телом, руки наконец освобождаются из-за спины, ложатся на плечи Минхо, сжимают ткань футболки. Он целует так, будто действительно ничего больше не нужно. Без игры, без позы — просто отдаваясь полностью, позволяя Минхо вести, углублять, отстранять. Отстраняется только чтобы выдохнуть — тихо, почти жалобно, и снова припадает к губам. — Только ты… — шепчет в поцелуй. — Только ты, Минхо. Никто больше. Руки Минхо скользят по телу, обхватывают талию, притягивают ближе — совсем близко, пока их тела не соприкасаются везде. Джисон всхлипывает от облегчения, когда чувствует тепло — наконец-то настоящее, не воображаемое. — Пожалуйста… теперь я заслужил? Минхо смотрит на него — на дрожащие ресницы, припухшие губы, следы слёз и слюны на щеках. Медленно проводит ладонями по спине Джисона, сжимает талию, притягивая вплотную. — Заслужил, — голос низкий, почти незнакомый даже самому Минхо. — Весь ты — заслужил. Он переворачивает их, укладывая Джисона на пол — осторожно, но с напором. Накрывает сверху, вжимая бёдрами в холодный пол, не давая пошевелиться. Проводит языком по шее, кусает ключицу, оставляя тёмный след. — Не двигайся. Не смей. Опускается ниже — живот, бёдра, внутренняя сторона бедра, оставляя влажные дорожки. Раздвигает колени Джисона шире, зарывается лицом между ног, втягивая запах. Смотрит снизу вверх — хищно, довольно. — Вся мокрая. Для меня. Первый же медленный проход языком — от входа до клитора — вырывает из Джисона сдавленный стон. Минхо придерживает его бёдра, не давая выгибаться, и продолжает — лениво, глубоко, с расстановкой, словно пробуя на вкус. — Громче. Я хочу слышать, как ты меня зовёшь. Джисон выгибается в спине, пальцы впиваются в собственные бедра — он помнит «не двигаться», но тело не слушается. Стон вырывается громко, отчаянно — почти крик. — Минхо… о, боже… Минхо! Он сжимает волосы Минхо пальцами, но не тянет, только держится, как за спасательный круг — словно если отпустит, его унесет. Бедра подрагивают, пытаясь двигаться навстречу языку, но Минхо держит крепко, не давая ускориться. Толчок — и Джисон запрокидывает голову, ударяясь затылком об пол, не замечая боли. Следующий — и он уже не сдерживает голос, всхлипывая, скуля, выкрикивая имя Минхо с каждым выдохом. Влажные хлюпающие звуки смешиваются с его стонами, прозрачная жидкость течет по ягодицам на пол, и Джисону плевать. Внутри нарастает напряжение — тугое, горячее, почти невыносимое. — Минхо… я сейчас… пожалуйста, не останавливайся… пожалуйста-пожалуйста… Он дрожит всем телом, сжимая чужие волосы всё сильнее, и кончает с тихим, почти беззвучным криком, выгибаясь дугой. Судороги проходят по телу волнами — Джисон не может вздохнуть, только смотрит в потолок мутным взглядом, губы шевелятся без звука. А потом оседает — полностью обессиленный, мокрый, счастливый. Пальцы разжимаются, падают на пол. Минхо поднимается, облизывая губы — неспешно, с чувством. Смотрит на распластанного Джисона — тот ещё дрожит, смотрит в никуда, тяжело дышит. Пол под ним мокрый, волосы слиплись от пота, на шее и ключицах — красные следы от его губ и зубов. — Посмотри на себя, — голос Минхо тихий, почти ласковый, но в глазах — угли. — Разбил тебя одним языком. А я ещё даже не начинал. Он проводит ладонью по животу Джисона — тот вздрагивает, слишком чувствительный. Собирает влагу с внутренней стороны бедра, подносит ко рту Джисона, мажет по губам. — Оближи. Это твоё. Всё это — из-за меня. Запомни вкус. Пока Джисон послушно проводит языком, Минхо расстёгивает ремень до конца, стягивает джинсы вместе с бельём — небрежно, не глядя. Нависает сверху, прижимается пахом к мокрому, горячему между ног Джисона, но не входит — только трётся, дразня. — Хочешь всё ещё? Или уже натерпелся? Скажи честно — я разрешаю. Но если скажешь «хочу» — назад дороги не будет. Я тебя сломаю сегодня, Джисон. В хорошем смысле. Он склоняется к уху, кусает мочку, выдыхает горячо: — Решай. Три секунды. Раз. Джисон сжимает плечи Минхо, слабо, но цепко. Глаза уже не мутные — ясные, бешеные, полные решимости. — Хочу. Сломай. Убей. Я не отступлю. Он приподнимает бёдра, сам прижимается к чужому члену, скользя по влажному входу — не пропуская, только дразня. Смотрит в глаза Минхо с вызовом, хотя голос всё ещё дрожит. — Если остановишься сейчас — я не прощу. Понял? Я хочу чувствовать тебя внутри, пока не забуду, как дышать. Не жалей меня. Я не хочу нежности. Пальцем проводит по губам Минхо, потом спускается ниже — по подбородку, шее, груди, останавливается на солнечном сплетении. — Ты сам сказал: назад дороги нет. Так докажи, что ты не блефовал, Минхо. Рука падает на пол. Джисон расслабляется — открытый, доступный, приглашающий. — Ну? Чего ждёшь? Возьми своё. Глаза Минхо темнеют. Он молчит ровно секунду — и толкается внутрь резко, одним движением, до конца. Джисон вскрикивает — не от боли, от внезапности, от того, как полно, как горячо. — Ты хотел без нежности? — голос Минхо низкий, сбитый. — Получи. Он не даёт привыкнуть — сразу двигается, глубоко и грубо. Каждый толчок сбивает дыхание, заставляет Джисона цепляться за его плечи, царапать спину. Стены комнаты наполняются звуками — шлепки, всхлипы, сдавленные стоны, имя Минхо, сорванное в крик. Минхо ловит его лицо ладонью, сжимает щёки, заставляя смотреть в глаза. — Смотри. Только на меня. Кто ты? Чей ты? Он жёстче вбивается в податливое тело, чувствуя, как Джисон сжимается вокруг него — горячо, мокро, идеально. — Отвечай, пока можешь говорить. Джисон выплёвывает сквозь стоны: — Твой… твой, Минхо… только твой, навсегда… Минхо улыбается — криво, довольно, и наклоняется поцеловать, впутывая язык в грязный, солёный поцелуй. И не сбавляет темпа — ни на секунду. Темп сбивается — становится глубже, медленнее, но тяжелее. Каждый толчок — до основания, каждый выдох Минхо — рык. Он вжимает Джисона в пол, не давая вырваться, даже если бы тот захотел. Но Джисон не хочет — он тянется навстречу, скулит, царапает спину, оставляя красные полосы. — Я хочу, чтобы ты запомнил это, — Минхо целует уголок его губ, жёстко, почти больно. — Как ты кончаешь только от меня. Как кричишь моё имя. Как просишь ещё. Он ловит момент, когда Джисон начинает дрожать — предвестник новой волны. Перехватывает его бёдра поудобнее, задирает выше, меняет угол, и теперь каждый толчок бьёт прямо в нужную точку. — Давай. Ещё раз. Для меня. Джисон ломается — выгибается, кричит, кончая снова, дрожа, всхлипывая. Минхо чувствует, как его сжимает — сильно, спазматично, и это последняя капля. Он кончает внутрь с глухим стоном, уткнувшись лицом в шею Джисона, кусая кожу, оставляя след. Тело накрывает судорогой — Минхо замирает, тяжело дышит, чувствуя, как тепло растекается там, глубоко. Несколько секунд просто лежат — сплетённые, мокрые, сбито дышащие. Минхо первым приходит в себя, приподнимается на локтях, смотрит в лицо Джисона — опухшие губы, следы слёз, счастливое изнеможение. Пальцем гладит по щеке — уже мягко. — Тише. Я здесь. Никуда не ушёл. Убирает слипшиеся волосы со лба, целует в переносицу. — Отдышись. Я ещё не закончил. Джисон слабо улыбается — полусонно, все еще вздрагивая от отголосков оргазма. Пальцы безвольно гладят спину Минхо. — Закончишь… потом… — шепчет, не открывая глаз. — Сейчас просто… дай минуту. Он притягивает Минхо ближе, утыкается носом в его шею, вдыхая запах пота, секса, себя. Ноги все еще дрожат, но Джисон обхватывает ими талию Минхо, не давая отстраниться — не потому что хочет продолжения, а потому что не выносит пустоты. Минхо послушно замирает, нависая сверху, опираясь на локти, чтобы не раздавить. Молчит — это редкие секунды, когда он не издевается, не требует, не командует. Просто дышит в такт с Джисоном. Тишина. Только их дыхание и стук сердец. Джисон шевелится первым — проводит кончиками пальцев по позвоночнику Минхо, от шеи до копчика, и тихо смеется — устало, счастливо, пьяно. — Ты меня убил, — бормочет в ключицу. — Я умер. Это рай. Поднимает голову, смотрит мутным, но довольным взглядом. — Спасибо. Минхо хмыкает, но в глазах — мягкость, которую он бы никогда не признал. — Это только начало. Вставай. В душ. Я с тобой не закончил, я сказал. Он поднимается первым, тянет Джисона за собой, поддерживая за талию — тот едва стоит, ноги подкашиваются. И, не говоря ни слова, Минхо подхватывает его на руки, небрежно — как кошку — и несёт в ванную, игнорируя слабый смех и протесты. — Заткнись. Ты еле дышишь. Доверься мне. Усаживает на край ванны, сам наклоняется, чтобы включить воду. Ждет, пока пойдет тёплая, поворачивается обратно. Тянет его под струю воды — прижимает к себе спиной, обнимает, утыкаясь подбородком в макушку. Молчат. Вода течёт. И это — возможно — тоже способ любить.