Сияние

Chris Grey — WRONG

      Юнги ненавидит весь этот мир. И в особенности ненавидит то место, где ему приходится бывать чаще всего. Его воротит лишь от одного запаха, который вечно витает в этом месте. Этот адский смрад из смеси дешёвого парфюма, пота, алкоголя и химических испарений. Он въедался в одежду, в волосы, в саму душу, кажется, глубже, чем никотин.       Но клуб «Блэк Роуз» был его территорией, а на своей территории необходимо дышать тем воздухом, который приносит ему деньги.       Он шёл через танцпол, и пространство вокруг него словно сжималось. Охранники, переодетые под обыкновенных уличных вышибал, провожали его короткими кивками. Кладмены, работавшие в самой нише его пищевого звена, отводили глаза.       Сегодня был особенный вечер.       Запуск «Сияния».       Его личного изобретения. Его проклятия, упакованные в красивые, переливающиеся перламутром зип-пакеты.       Юнги думал об этом наркотике как о неком живом существе, как об уродливом, недоношенном ребёнке, которого он выносил в пробирках самостоятельно. Вскормил химическими формулами и теперь выпустил в мир, чтобы тот пожирал людей изнутри.       Он знал, что «Сияние» — это потенциальная смерть. Просто отсроченная, приправленная галлюцинациями и ложным чувством эйфории. Он знал это лучше всех других просто потому, что когда он синтезировал самую первоначальную партию, он тестировал её на себе. Ему нужно было понять дозировку, силу действия и побочные эффекты. И он помнил эту чёртову ночь в мельчайших подробностях, хотя предпочёл бы забыть её навсегда.       Он помнил, как стены его лаборатории словно ожили. Они ходили ходуном, словно человеческие лёгкие во время дыхания, и с каждым вдохом приближались к нему, сжимая пространство до размера куба два на два. Помнил, как из крана вместо воды полилась кровь. Помнил, как в углу на ветхом кресле сидела его мёртвая бабушка, которую он не видел с десяти лет, и вязала ему шарф из человеческих вен. И он понимал, что всё это галлюцинации, но, как бы ни старался, не мог перестать слышать щёлканье спиц и её тихое скрипучее бормотание.       Он пережил ту ночь только по двум причинам: потому что его организм был тренирован годами употребления разных веществ; и потому что у него были таблетки, которые он создал ещё до мыслей о «Сиянии».       Но он до сих пор просыпался в холодном поту, когда ему снилось, что из крана вновь начинает течь кровь.       Теперь он продавал этот ад другим, и самым, пожалуй, чудовищным было то, что он не чувствовал ни капли угрызений совести. Совесть умерла в нём достаточно давно, примерно тогда, когда он понял, что единственный человек, которого он когда-то любил, скорее предпочтёт сдохнуть от передозировки, чем принять его. Эта мысль вечно торчала в его сознании, и он себе запрещал думать об этом.       Запрещал себе думать о Пак Чимине.       О его дурацких ярко красных волосах, о его смехе, о его глазах, которые умели сиять ярче любого «Сияния».       Они не виделись больше года. С того самого дня, который Юнги прокручивал в голове снова и снова, словно заезженную пластинку.       Это случилось в ноябре прошлого года. Чимин пришёл к нему в старую квартиру, которую Юнги снимал до того, как перебрался в промзону. Он ворвался без стука, мокрый насквозь из-за дождя, дрожащий и с безумным блеском в глазах. С тем самым блеском, который появляется у людей, когда ломка уже слишком близко, а дозы нет.       Юнги тогда только начинал свой путь в наркобизнесе, он ещё был мелким сошкой, но у него уже был личный доступ к товарам.       И Чимин это знал. И Чимин потребовал.       Не попросил, а именно потребовал с порога, даже не сняв обуви, наступая грязными мокрыми кроссовками на чистый пол.       — Дай мне дозу, Юнги, — сказал он тогда надломленным, но твёрдым голосом, который не терпит возражений. — Мне нужно, ты должен понять. Я заплачу, отработаю — всё, что угодно. Просто, дай.       Юнги помнил, как стоял, привалившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди и смотрел на это жалкое зрелище. На своего лучшего друга, с которым они когда-то сидели за одной партой, списывали друг у друга контрольные, воровали яблоки из соседнего сада, мечтали о том, как будут жить где-нибудь в сердце Соединённых Штатов. Но не в Чикаго.       Но школа закончилась, и их пути практически разошлись. Чимин пошёл на поводу у своих демонов и начал баловаться запрещёнкой. Сначала лёгкие наркотики, весёлые вечеринки и сомнительные компании. Потом тяжёлые вещества, вечные долги и грязные деньги.       Юнги тем временем строил свою наркоимперию. Медленно и методично, шаг за шагом, и одна из его вечных имперских заповедей гласила:       «Пак Чимин не должен получить доступ к дури ни при каких обстоятельствах»       Он лично обошёл каждого дилера в округе в радиусе шести кварталов, каждому заглянул в глаза и произнёс слова, от которых у видавших многое уголовников холодела кровь в жилах. Двоим он сломал пальцы, потому что те решили, что деньги не пахнут и всё-таки продали Чимину травку. Смесь была безобидной по сравнению с тем, что тот начал принимать после, но это был принцип.       Юнги выкручивал им фаланги медленно, с наслаждением слушая хруст костей и сдавленные крики, а потом спокойно объяснил остальным, что в следующий раз ломать будет не пальцы.       И вот тогда, в тот дождливый ноябрьский вечер, Чимин стоял перед ним и требовал дозу.       Юнги отказал.       Спокойно, без каких-либо эмоций, словно робот.       И тогда Чимин сорвался окончательно. Он кричал, брызжа в разные стороны слюной и слезами, его лицо исказилось от ярости и боли. Он называл Юнги лицемерным ублюдком, святошей, который сам торгует смертью, но при этом строит из себя моралиста. Он сказал, что такой друг, как Юнги, который отказывается помочь в трудную минуту, ему нахрен не сдался. Он сказал, что ненавидит его. Ненавидит так сильно, что его тошнит от одного лишь вида бледного, безучастного лица.       И ушёл, хлопнув дверью так сильно, что с потолка посыпалась побелка, оставляя на полу грязные следы.       Юнги в ту ночь разгромил свою квартиру: разбил всю посуду, перевернул мебель, разбил кулаки в кровь о зеркало.       А наутро, как ни в чём ни бывало, пошёл на сделку и заработал очередные десять тысяч долларов, которые ему были абсолютно не нужны, потому что единственное, что ему было нужно, ушло, оставив после себя только грязные следы от ботинок на полу и слова о глубочайшей ненависти, которые жгли изнутри хуже кислоты.       Теперь же, спустя год после этого случая, он поднимался по лестнице «Блэк Роуз» на второй этаж, чтобы провести рутинную проверку.       — Юнги-хён, — перед ним резко появился тяжело дышащий, явно запыханный бегом Минхёк, его глаза и уши в этом клубе. — Там на вип-этаже проблема.       — Если твои проблемы не связаны с ментами — отойди от меня и не мешай работать, — буркнул Мин, пару секунд простояв на месте, а затем продолжая идти вперёд и намереваясь пройти мимо.       — Клиент. Тот самый, с красными волосами. Передозировка. Он принял «Сияние».       Юнги замер, остановившись на месте. Даже не просто замер, его будто вырубило из реальности одним чётким ударом. Сердце резко рухнуло вниз.       Красные волосы.       Красные. Блять. Волосы.       Только не он.       Господи, пожалуйста, пожалуйста, умоляю, пусть это будет кто угодно другой.       В этом сраном городе тысячи крашеных идиотов. Тысячи. Пусть это будет любой из них. Пускай кто-то чужой, незнакомый. Чья-то мать, отец, бабушка, дедушка, ребёнок, брат, сестра — насрать. На этих людей, на всех людей насрать.       Только не он.       Только не Чимин.       Нет, нет, нет, нет.       Воздух резко кончился. Весь кислород из лёгких выбился в одну секунду, и на его место пришла паника. Такая, какой Юнги не чувствовал никогда. Даже когда самостоятельно тестировал своё ёбаное «Сияние». Даже когда стены дышали и из-под крана текла кровь.       Он побежал. Ноги несли его сами, быстрее, чем мозг успевал отдавать команды. Он расталкивал охранников, перепрыгивал через ступеньки, не видел буквально ничего вокруг — только коридор, который растягивался, казалось, в бесконечность, и собственное сердце, колотящееся где-то в глотке.       Минхёк что-то кричал вслед, но Юнги не слышал. Он вообще ничего не слышал кроме собственного пульса в ушах.       Он увидел его. Увидел и чуть не рухнул прямо на месте.       Чимин лежал на грязном бархатном диване, раскинув руки, словно сломанная кукла. Его те самые красные волосы, которые Юнги ненавидел и так сильно любил одновременно, разметались по обивке мокрыми слипшимися прядями. Лицо было бледным до синевы, почти серым, губы приоткрыты, а в уголке губ перламутровая слюна.       Остатки «Сияния».       Его «Сияния».       Юнги рухнул на колени перед диваном, и боль от резкого удара об пол даже не почувствовалась. Ему было всё равно. Он схватился за исхудавшие за этот год плечи Чимина и начал потряхивать, пытаясь привести хоть немного в чувства.       — Чимин-а, — голос дрожал. — Чимин, смотри на меня. Ты слышишь меня? Пак Чимин, слышишь?! Посмотри на меня, блять!       Парнишка не реагировал. Вообще. Его глаза были открыты, но зрачки расширены на всю радужку. Вместо красивых коричневых глазок куда-то в потолок смотрели две бездны, в которых не отражалось ничего. Ни Юнги, ни этого клуба, ни реальности. Он смотрел куда-то сквозь всё, и его губы едва заметно шевелились, что-то неразборчиво пошёптывая.       — Чимин, пожалуйста, пожалуйста, давай же, вернись в реальность. Не смей, не смей блять уходить. Я тебе запрещаю, ты не имеешь права. Ты не имеешь права сдохнуть сейчас на моих руках от моего же дерьма. Слышишь?       Он гладил его по лицу — по прохладным щекам, по взмокшему лбу, убирая слипшиеся красные пряди с глаз.       Юнги чувствует, что наравне с отчаянием где-то внутри закипает ярость. Не на Чимина, хотя стоило бы, стоило бы его тут оставить на произвол судьбы, а на себя. На «Сияние». На каждого ублюдка, кто ослушался его наказа и продал дозу этому хрупкому, сломанному, самому дорогому, несмотря ни на что, во всём мире человеку.       — Кто? — прорычал он, оборачиваясь к Минхёку, и тот резко отшатнулся, увидев его выражение лица, перемешанное со слезами. — Кто ему продал? Я лично выдроблю ему пальцы. Отвечай, кто это сделал!       — Хён, я не з-знаю, я нашёл его уже таким, — залепетал мальчишка, пятясь назад. — Он уже был в отключке.       Чимин вдруг шевельнулся, заставляя Юнги забыть обо всём, что только что произошло и переключить всё внимание на себя.       Он шевельнулся едва заметно, совсем не заметно. Губы его дрогнули в подобии улыбки, и он что-то тихо и неразборчиво начал нашёптывать.       — Что? Что ты сказал? Чимин, повтори, — Мин наклонился ближе, почти касаясь краем уха его губ.       — …они танцуют, — пролепетал совсем тихо Чимин, и его голос был чужим, словно нездешним. — Видишь? Маленькие человечки…из фольги. Они говорят, что я красивый…       Галлюцинации.       «Сияние» всё ещё держит его.       Юнги зажмурился на секунду, пытаясь подавить рвущийся наружу из груди то ли крик, то ли рыдание.       — Нет никаких человечков, малыш, — сказал он, стараясь говорить ровно, но голос предательски срывался. — Это всё ненастоящее. Смотри на меня. Смотри только на меня. Я настоящий, я здесь, я с тобой. Сейчас всё будет хорошо.       Дрожащими руками Юнги потянулся к задним карманам своих джинс, намереваясь достать оттуда телефон.       — Юнги…? — выдохнул в это время Пак. — Ты тут…?       Сердце пропустило удар. Затем ещё один.       Чимин узнал его. Сквозь весь этот ад, сквозь «Сияние», сквозь передозировку. Узнал.       — Да, малыш, я тут, сейчас, сейчас всё будет хорошо.       Юнги, достав свой телефон, тут же позвонил на номер телефона, который был самым первым в режиме быстрого поиска.       Он сам не верил в то, что говорил. В то, что всё будет хорошо. Ничего не было хорошо. Всё было хреново. Чимин полумертвый лежал на грязном диване в его клубе, а он сидит рядом, трясущимися руками пытаясь дозвониться до врача.       Два гудка, три гудка, четыре…ничего.       — Блядь! — выдохнул он сквозь зубы.       Он сбросил вызов и набрал снова.       Тишина.       Гудки шли, но трубку никто не брал.       — Возьми трубку, сука. Возьми, пожалуйста, — шептал Юнги совсем тихо. — Ты так нужен мне сейчас, пожалуйста.       Гудки оборвались, словно кто-то по ту сторону провода просто бессовестно сбросил вызов.       Юнги едва не швырнул телефон в стену.       Бесполезно. Всё бесполезно. Врач не отвечал.       Он сжал телефон в руке так, что побелели костяшки, чувствуя, как паника вновь подкатывает к горлу удушливой волной.       Что делать? Что, блять, делать? У него на руках умирает единственный человек, ради которого он дышал. Он думал, надеялся, что всё наладится, надеялся встретиться и всё разъяснить. Но он не думал, не мог предположить, не мог даже допустить мысли о том, что первая встречая спустя год окажется…такой.       Он ничего сейчас не может сделать. Абсолютно ничего.       Когда он уже собирался набрать другой номер — может, его бывшего главаря, на которого он раньше работал и с которым остался во вполне сносных отношениях, может, ещё кого-то, — когда внизу раздался оглушительный грохот, который выбивался из всего пространства и совершенно не выписывался во всю ситуацию.       Юнги вздрогнул от него, а потом замер, прислушиваясь, но не отводя взгляда от Чимина.       — Легавые! — оглушительно крикнул кто-то внизу, и у Юнги во второй раз оборвалось внутри буквально всё.       Твою мать.       Менты.       Откуда? Как? Почему именно сейчас? Кто сдал? Кто предал? Неважно. Уже неважно. Сейчас некогда думать об этом и некогда бояться. Надо только что-то делать.       Послышались топоты, десятки тяжёлых ботинок, крики, звон бьющегося стекла, хлопки электрошокеров, женские визги и мужские маты. И среди всего этого хаоса другие грубые мужские голоса, орущие одно и то же:       — На пол! Руки за голову! Не двигаться! Где главный?       Юнги переключился из паники в полный режим боевой готовности за считанные секунды. Адреналин ударил в голову такой волной, что перед глазами всё поплыло.       Юнги осознал ситуацию мгновенно. Врач не ответит, копы уже внутри, а времени нет. Вообще нет. Если его возьмут здесь и сейчас — он сядет на пожизненное. А если начнут шарить по карманам и найдут «Сияние», которое он прихватил с собой для особых друзей, — он сядет на три пожизненных.       Но это лишь полбеды.       Если его возьмут здесь и сейчас — Чимин умрёт. Менты не буду возиться с передознувшимся торчком. Они просто скрутят его, бросят в обезьянник и вызовут дежурного врача, который приедет, в лучшем случае, через час. А через час будет слишком поздно.       Его смерть станет обыкновенной очередной строчкой в отчёте, который никто не прочитает, никто не вспомнит.       Он не допустит этого.       Он вытащит Чимина отсюда любой ценой. Даже если цена — его собственная свобода.       Одним рывком подняв Чимина с дивана, Юнги перекинул его через своё плечо, чувствуя, как безвольно болтаются его руки и ноги, как голова начинает мотаться в такт шагам. Парень был лёгким, словно ребёнок, как совершенно пустая оболочка, из которой «Сияние» выпило почти всю жизнь.       — Прости, мелкий, — прохрипел Мин, тут же срываясь на бег.       Он бежал к окну в конце коридора. К их старому тайному лазу, о которой знали только свои. Пока что. Менты его найдут, когда всех скрутят.       Он бежал к чёрной пожарной лестнице, которая вела в тёмный переулок. Это был единственный шанс, другого выхода не было.       Юнги выбил окно плечом, даже не почувствовав боли, и холодный ночной воздух резко ударил в его лицо. Он шагнул на старую ржавую лестницу, прижимая к себе Чимина так крепко, что тот простонал.       — Тихо, — прошептал Юнги, начиная бегом спускаться вниз. — Молчи.       Ступени были скользкие от дождя и покрыты мерзкой, липкой грязью. Каждый шаг был риском. Одно неверное движение и они оба сорвутся вниз, на грязный асфальт переулка, утыканный осколками стекла и прочим мусором.       — Отпусти… — тихо пробормотал Чимина, совсем невесомо упираясь ладонями в спину Юнги. Видимо, свежий прохладный воздух хоть немного улучшил ситуацию. Но его попытки вырваться были слишком жалкими, как у новорождённого котёнка. — Твои руки…это змеи, я не могу дышать. Зачем ты меня душишь? Ты хочешь моей смерти? Все хотят моей смерти. Даже те, кто говорили, что любят меня. Особенно они.       Свежий воздух действительно немного дал передышку для организма Чимина и тот стал хотя бы говорить и давать понять, что он жив до сих пор. Несёт хуйню, но всё же лучше, чем болтаться безвольной куклой.       Последние его слова ударили Юнги сильнее любого физического удара. Он стиснул зубы до скрежета и преодолел последние ступеньки, начиная двигаться уже по тёмному переулку в сторону своей машины.       А Чимин тем временем всё больше давал знать о своей живучести, но теперь его внимание полностью привлекли галлюцинации.       — Снег… — хихикнул парень, пытаясь приподняться, но снова обессилено падая и стукаясь лбом о спину Юнги. — Они разноцветные….как конфетти. И они звенят, когда падают. Ты слышишь это? Похоже на колокольчики. Миллион колокольчиков. Нет, миллиард! — воскликнул он, хотя с неба моросил проклятый дождь, от которого волосы липли ко лбу.       Чимин приподнял свою голову, восхищённо смотря вокруг и пытаясь ловить ртом видимые только ему снежинки, высовывая язык, как ребёнок и бесконечно хихикая.       А Юнги не слышал никаких колокольчиков. Он слышал только крики сзади, вой сирены где-то вдалеке и стук собственного сердца, которое вот-вот пробьёт грудную клетку и выпрыгнет наружу.

***

      Всю остальную дорогу Чимин молчал, лишь поглядывая восхищённо вокруг себя и иногда восторженно охая.       Уже будучи дома у Юнги, Пак чуть больше пришёл в себя, уже будучи в состоянии смотреть на Юнги прямо, но всё ещё чёрными бездонными глазами вместо любимых карих.       Чимин стоял, прислонившись спиной к стенке и продолжал улыбаться, глядя куда-то в сторону. Его лицо бледное, с заострившимися чертами и впалыми щеками было невообразимо прекрасно в своей обречённости.       Юнги тем временем, выкинув кожаную куртку куда-то на пол, бегал по всей квартире в поисках таблеток и бутылки воды.       Он перерывал ящик за ящиком, шкаф за шкафом. Руки дрожали, пальцы не слушались и всё буквально валилось из рук. Он опрокинул какую-то коробку из-под колб и всё оставшееся содержимое — защитная пупырчатая плёнка, пластмассовые разделители, — посыпалось на пол. Но Юнги было плевать.       Где таблетки? Где? Он точно помнил, что они где-то дома, где-то здесь. Он ведь создал их именно дома, именно до создания «Сияния» и именно для такого случая. Для экстренного антидота.       Паника снова подкатывает к горлу. Он не может найти таблетки. Воду нашёл — вот она, стоит возле двери в гостиную, на полу. А таблеток нет.       Чёрт, чёрт, чёрт. Твою мать.       С каждой секундой «Сияние» всё глубже проникает в его организм. То, что Чимин себя сейчас чувствует лучше и может хотя бы дышать без громкого гула и хрипа — не показатель того, что всё уже хорошо. Оно разрушает печень, почки, всё выше и выше, а затем уже мозг…       А он, Мин Юнги, гений, создавший этот наркотик, не может найти антидот в собственной квартире.       — Да где же вы, сука?! — прорычал он, в очередной раз хлопая дверцей шкафа так, что она чуть не слетела с петель.       Таблеток не было нигде.       Он обыскал всю кухню, все ящики в шкафах, всю гостиную. И ничего. Пусто, как будто их никогда и не существовало, как будто они испарились, как будто Вселенная решила, что именно сегодня и именно так Пак Чимин должен умереть.       Юнги остановился посреди гостиной, тяжело дыша. Пот уже заливал его глаза, руки зажимались в кулаки до побелевших костяшек.       Он проигрывал.       Жестоко проигрывал собственному же наркотику, своей же собственной безалаберности.       Ладно. Ладно, нет таблеток — будет действовать по-другому. Холодный душ, много воды внутрь организма и может этого хватит, чтобы замедлить действие «Сияния» хотя бы на пару дней. А за это время он может успеть создать новую партию таблеток.       Юнги схватил бутылку воды — хоть эта нашлась, на том спасибо, — и вернулся в прихожую.       И замер на месте.       Чимин стоял на коленях. Кожаная куртка Юнги лежала перед ним, а в его дрожащих, непослушных пальцах был зажат маленький перламутровый зип-пакетик.       «Сияние».       Чёртово «Сияние», которое Юнги в суматохе забыл вытащить из карманов прежде, чем бросать куртку перед Чимином. И Пак пытался открыть этот пакет своими едва работающими пальцами. Он сосредоточенно тёр край, пытаясь разорвать пластик, и его лицо было абсолютно спокойным. Даже счастливым. Как будто он держал в руках не смерть, а что-то прекрасное и всеми желанное.       У Юнги потемнело в глазах от неконтролируемой ярости.       Он пересёк комнату в два огромных шага. Бутылка с грохотом упала на пол, освобождая руки, а сам Юнги схватил Чимина за шкирку, одним рывком поднимая на ноги и тут же с размаху ударил по лицу.       Звонкая, хлёсткая пощечина, от которой Чимина дёрнуло в сторону и впечатало обратно в ту же стену.       — Какого хуя ты творишь?! — заорал Юнги, и его голос сорвался на низкий хрип. Он вырвал пакетик из рук Чимина, затем хватая его за грудки и вдавливая в стену. — Ты что, совсем ебанулся? Ты чуть не сдох, Пак! Ты чуть не сдох у меня на руках! Я тащил тебя через весь город, я вытаскивал тебя из-под носа копов! Я бегал по квартире и искал тебе сейчас таблетки, а ты…ты!!!       Слова застряли где-то в горле. Он смотрел на Чимина: на его бледное лицо с красным следом от его ладони, на его чёрные глаза, в которых не было ни страха, ни обиды, ни сожаления — вообще ничего. И смотря на него, Юнги чувствовал, как его самого трясёт от злости, от бессилия, от любви, от ненависти — от всего сразу.       — Ты что, реально хочешь сдохнуть? — голос упал практически до шёпота. — Так сильно? Так сильно, что готов жрать эту дрянь прямо на моих глазах? — он громко растряс пакетик с порошком в своей руке, демонстрируя её. — После всего, что сейчас случилось? Ты этого, блядь, хочешь?       Чимин молчал. Он стоял, прижавшись спиной к стене и смотрел на Юнги с тем же самым выражением лица и с глупой едва заметной улыбкой на губах — жалкой, разбитой и совершенно неуместной.       Хотелось ударить его снова. Хотелось схватиться за плечи и трясти до тех пор, пока из этих глаз не исчезнет эта грёбаная пустота. Пока туда не вернётся хоть что-то — боль, злость, ненависть, — всё, что угодно, лишь бы не это ничто.       — Ты меня слышишь вообще? — он схватил Чимина за подбородок, заставляя поднять голову и смотреть прямо на него. — Ты понимаешь, что ты только что чуть не сделал? Ты понимаешь, что ещё одна доза — и ты труп? Всё. Конец. Финиш. Ничего не будет. Ты понимаешь это своим обдолбанным, ёбаным мозгом?!       Чимин медленно моргнул, как сова и улыбка на его лице стала чуть шире.       — Ты такой красивый, когда злишься, — прошептал он, и его голос был хриплым, чужим, но в нём прорезалось что-то знакомое. Что-то от прежнего Чимина, которого он так любил. — У тебя глаза такие… тёмные. Как небо перед грозой. Я всегда любил твои глаза.       Юнги замер. Эти слова ударили его сильнее любой пощёчины. Он отпустил подбородок Чимина и отступил на шаг. Руки всё ещё дрожали. В висках стучало. Он не знал, что делать. Кричать? Бесполезно. Бить? Бессмысленно. Чимин был где-то не здесь. Его тело стояло в этой проклятой прихожей, но сам он всё ещё блуждал где-то в лабиринтах «Сияния», среди фольгированных человечков и разноцветных снежинок.       Глубоко вдохнув и выдохнув, Юнги сжал кулаки. Хватит. Хватит соплей и паники. Надо что-то делать.       — К чёрту, — рявкнул он, хватая Пака за запястье и дёргая на себя. — Ты. Прямо сейчас ты выпиваешь всю эту бутылку воды до дна и идёшь в душ. В холодный, ледяной душ. Живо!       Он поднял с пола бутылку и сунул Чимину в руки, но тот на неё даже не посмотрел. Он смотрел только на Юнги, и его улыбка стала ещё шире, ещё безумнее.       — Не хочу, — сказал Чимин совершенно просто и по-детски, отталкивая воду от себя. — Вода невкусная. И душ холодный. Никуда я не пойду, не хочу.       Юнги нахмурился, сводя брови в переносице. Этот…этот невыносимый, упрямый, мелкий… Он стоит почти на грани смерти, он может упасть в окончательном припадке любой момент, его организм заживо сжирает «Сияние», его мозг плавится под ним, а он канючит, как ребёнок, который не хочет есть брокколи.       — Ты… — Юнги задохнулся от злости. — Ты серьёзно сейчас это говоришь? Ты чуть не сдох, блядина, и сейчас говоришь, что «не хочешь»?       — Не хочу, — повторил Пак с той же интонацией.       Юнги психанул.       — Отлично! — он вскинул руки и отступил назад. — Просто отлично? Предлагаешь оставить тебя здесь умирать? Хорошо.       Чимин резко схватил его за запястье и сделал шаг назад, сокращая расстояние между ними до нуля. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Юнги, а его горячее и сладковатое от химии дыхание обожгло губы Мина. Парень приоткрыл свой рот, практически касаясь губами его губ, и тихо, почти неслышно, прошептал:       — Я не предлагаю тебе уйти, я предлагаю трахнуть меня. Желательно, на столе.       У Юнги перехватило дыхание. Сердце пропустило удар. А потом ещё один. Эти слова… этот голос… этот взгляд… Это было неправильно. Дико. Безумно. Чимин был не в себе. Он не отдавал отчёта в своих действиях. Но где-то там, глубоко внутри, под слоями «Сияния» и наркотического бреда, это говорил настоящий Чимин. Тот самый Чимин, который когда-то смотрел на него в школьном актовом зале, говорил «ты гений, хён», который значил для него больше, чем весь этот сраный мир вместе взятый.       Юнги ничего не ответил. Не смог. Слова застряли где-то глубоко внутри, перемешавшись с желанием, страхом, виной и этой чёртовой, разрывающей душу любовью. Он просто действовал. Схватил Чимина за шкирку — грубо, жёстко, так, что тот тихо охнул, — и потащил в ванную.       — Эй! — возмутился было Чимин, но Юнги уже втолкнул его в душевую кабину, впечатывая спиной в холодный кафель.       — Заткнись, — рыкнул он, дёргая вентиль. Ледяная вода обрушилась на них сверху, и Чимин взвизгнул, попытался отшатнуться, но Юнги держал его крепко, прижимая к стене всем телом. — Терпи.       И тут, повернув голову в сторону, Юнги увидел их. На полке среди шампуней и гелей, лежал блистер с таблетками. Те самые таблетки. Антидот. Он стоял здесь всё это время. Прямо перед его носом.       — Блядь, — выдохнул Юнги, и в его голосе смешались облегчение, злость и что-то ещё. — Они были здесь. Всё это время они были здесь.       Он потянулся за таблетками, но Чимин воспользовался моментом. Его ледяные пальцы схватили Юнги за ворот водолазки, и он с силой, которой невозможно было ожидать от такого хрупкого, измученного тела, втянул его в грубый и требовательный поцелуй, что-то недовольно хныча в губы.       Вода хлестала сверху ледяными струями, заливая глаза, заставляя обоих судорожно втягивать воздух сквозь зубы, но Юнги уже было плевать. На холод. На воду. На всё.       Он уже вжимал Чимина в мокрую кафельную стену, целуя его жадно, грубо, отчаянно — так, будто хотел выпить из него весь яд, который сам же и создал. Их зубы сталкивались, язык Юнги проникал глубоко в рот Чимина, и тот отвечал — уже слабее, но с той же готовностью, которая пробирала до дрожи. Его руки, всё ещё непослушные, скользили по плечам Мина, пытаясь стянуть с него мокрую водолазку.       — Сними это, — выдохнул Чимин в перерыве между поцелуями, и его голос звучал хрипло, почти требовательно.       Юнги отстранился ровно настолько, чтобы стянуть водолазку через голову и отшвырнуть её в угол душевой. Она приземлилась с мокрым шлепком, но никто не обратил на это внимания. Чимин тут же прижался к его обнажённой груди, и Юнги почувствовал, какой он холодный. Ледяной. Как будто сама смерть уже начала остывать в его жилах.       — Ты замёрз, — прошептал Юнги, обхватывая его лицо ладонями и заставляя смотреть на себя. — Ты ледяной, Чимин.       — Согрей меня, — ответил тот, и его глаза — чёрные, бездонные, но уже не пустые — смотрели на Юнги с такой мольбой, с такой отчаянной, обнажённой нуждой, что у него перехватило дыхание. — Пожалуйста. Я так замёрз. Изнутри. Я сто лет мёрзну изнутри.       Юнги больше не колебался. Он развернул Чимина лицом к стене, прижимая его грудью к холодному кафелю. Тот не сопротивлялся — наоборот, прогнулся в спине, подставляясь, раздвигая ноги настолько, насколько позволяло тесное пространство душевой кабины. Его руки скользнули вверх по мокрой плитке, ища опору, а из горла вырвался тихий, сдавленный стон.       Юнги провёл ладонью по его позвоночнику — от шеи до копчика, чувствуя каждый позвонок под тонкой, ледяной кожей. Чимин был слишком худым. Слишком хрупким. Слишком измученным. Но сейчас, в этом тусклом свете, с каплями воды на бледной коже, с красными волосами, прилипшими к шее, он был прекрасен. До боли. До скрежета в зубах. До такой степени, что у Юнги темнело в глазах от одного только взгляда на него.       — Ты даже не представляешь, сколько раз я себе это представлял, — прошептал он, наклоняясь к уху Чимина и касаясь губами мочки. — Но не так. Никогда не так.       — А как? — Чимин повернул голову, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Расскажи.       — По-другому, — Юнги целовал его шею, плечи, лопатки, оставляя на бледной коже красные следы. — Без этого дерьма в твоей крови. Без страха, что ты сдохнешь у меня на руках. Без всего этого кошмара. Просто ты и я. Где-нибудь далеко отсюда. Где нет «Сияния». Где нет клубов. Где нет ничего, кроме нас.       Чимин всхлипнул. Не от боли — от чего-то другого. От этих слов. От этой нежности, пробивавшейся сквозь грубость, как трава сквозь асфальт.       — Я бы хотел туда, — прошептал он. — Я бы очень хотел.       — Мы туда попадём, — пообещал Юнги, и это была самая серьёзная клятва в его жизни. — Когда-нибудь. Обещаю.       А потом он резко вспомнил про таблетки. Те самые, которые нашёл на полке среди шампуней. Он потянулся за ними, не разрывая контакта с телом Чимина, и выдавил две пилюли на ладонь.       — Открой рот, — приказал он.       Пак послушно разомкнул губы и Юнги поспешно засунул таблетки ему в рот — глубоко, на корень языка. Парень попытался замотать головой, горький вкус разъедал нёбо, но старший зажал ему рот ладонью.       — Глотай, — рыкнул он. — Сейчас же.       И Чимин сглотнул, с трудом подавляя рвотный рефлекс. Таблетки ушли в пищевод, оставляя после себя горькое, жгучее послевкусие. Он закашлялся, захлёбываясь водой и слюной, но Юнги уже снова целовал его, забирая эту горечь себе, деля её пополам.       — Вот так, — прошептал он. — Ты принял лекарство. Ты будешь жить.       А затем он резко и без предупреждения вошёл в него — без смазки, без подготовки, только вода, которая худо-бедно смягчала вторжение.       Чимин вскрикнул, его пальцы заскребли по кафелю, а из глаз брызнули слёзы — но он не просил остановиться. Наоборот, подался назад, насаживаясь глубже, причиняя себе боль, но не желая ждать ни секунды.       — Да! — выкрикнул он. — Да, пожалуйста, ещё!       И Юнги начал двигаться. Сначала медленно, давая ему привыкнуть, но с каждым толчком ускоряясь, входя всё глубже, всё жёстче. Их тела сталкивались с влажными шлепками, вода продолжала хлестать сверху, заливая глаза и рты, смешиваясь с потом и слезами. Чимин стонал, всхлипывал, выкрикивал его имя — «Юнги, Юнги, Юнги», — и это имя звучало как молитва, как проклятие, как самое прекрасное, что он слышал в своей жизни.       — Сучка, — рычал Юнги, вбиваясь особенно глубоко, и его пальцы до боли сжимали бёдра Чимина, оставляя на бледной коже красные следы. — Ты не имел права травить себя. Не имел права пытаться сдохнуть. Ты — моё. Ты понял? Моё.       — Да! — крикнул Чимин, и его голос сорвался на визг. — Да! Твой! Всегда был твоим! Всегда буду! Только не останавливайся! Пожалуйста, нет!       Юнги обхватил его член рукой, начал двигать в такт толчкам — грубо, без нежности, но именно это было нужно Чимину. Именно это возвращало его в реальность. Именно это заставляло его чувствовать себя живым. Через несколько движений он кончил — с громким, сдавленным криком, изливаясь на кафельную стену и на руку Юнги. Его тело сотрясали конвульсии, и это ощущение — тесные, пульсирующие мышцы, сжимающиеся вокруг Юнги, — стало последней каплей. Юнги кончил следом, изливаясь глубоко внутрь, утыкаясь лбом в мокрый затылок Чимина и чувствуя, как его собственное тело сотрясает крупная дрожь.       Несколько секунд они стояли так, не шевелясь. Вода всё ещё лилась сверху, но Чимин больше не дрожал. Его дыхание постепенно выравнивалось, а тело, прижатое к Юнги, наконец-то начало согреваться.       Юнги осторожно вышел, развернул парня к себе лицом и заглянул в его глаза. Зрачки всё ещё были расширены, но уже не так сильно. И во взгляде появилось что-то новое. Что-то ясное. Что-то похожее на того самого Чимина.       Он выключил воду, схватил с крючка махровое полотенце и начал вытирать Чимина медленно и тщательно, как вытирают ребёнка после купания. Тот стоял смирно, закрыв глаза, и только иногда хихикал тихо, совсем по-детски, когда полотенце касалось особо чувствительных мест.       — Ты опять несёшь меня? — пробормотал Чимин, когда Юнги подхватил его на руки. — Я ведь могу привыкнуть…       — Заткнись, — беззлобно ответил Юнги, шагая по тёмному коридору в спальню. — Просто заткнись и дай мне донести тебя до кровати. Ты всё ещё весишь как мешок с костями.       — Я работаю над этим, — промурлыкал Чимин, утыкаясь лицом в его шею. — Завтра начну есть. Обещаю.       Юнги хмыкнул. Он отнёс Чимина в спальню, бережно уложил на кровать, укрыл одеялом до подбородка. Хотел отойти, чтобы принести воды, но Чимин снова схватил его за руку и на этот раз слабо, но настойчиво.       — Останься, — прошептал он. — Просто ложись рядом. Я не хочу быть один. Мне всё ещё страшно. А ты… ты не дашь мне сорваться снова…       Мин кивнул и лёг рядом, поверх одеяла, и Чимин тут же придвинулся ближе, кладя голову ему на плечо, обнимая рукой поперёк груди.       — Я люблю тебя, — сказал он тихо, почти неслышно. — Я всегда тебя любил. Даже когда кричал, что ненавижу. Даже когда пытался убить себя твоим наркотиком. Я всегда любил только тебя.       Юнги сглотнул комок в горле. Его рука сама потянулась к красным волосам, начала медленно перебирать влажные пряди.       — Я знаю, — ответил он. — Я тоже тебя люблю. С тринадцати лет. С того самого дня, как ты сказал мне, что я гений. Больше мне никто никогда этого не говорил.       Чимин слабо улыбнулся, не открывая глаз.       — Потому что ты и есть гений. Злой, страшный, упрямый гений.       Старший промолчал. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как сердце наконец-то начинает биться ровно, спокойно, умиротворённо. За окном уже поднимался серый, грязный рассвет над промзоной. Где-то вдалеке выли сирены. А в комнате было тихо.       Они прошли через ад. Через ненависть, ложь, передозировку, полицейскую облаву. Но они были здесь. Вдвоём. Живые.       И ради этого Мин Юнги был готов сражаться с целым миром.