Не мы.

Они опоздали на двенадцать секунд. Рика знала это точно, потому что считала. Всегда считала, с самого первого дня в Аврорате. Секунды между хлопком портала и первым вдохом на проклятой земле. Удары сердца перед тем, как выйти из-за угла. Шаги до укрытия и обратно. Цифры, в отличие от тела, никогда не дрожали и не врали. Они держали реальность даже тогда, когда держаться было уже совсем не за что. Двенадцать секунд. Портал вышвырнул их в переулок, и реальность ударила под рёбра, так что воздух выбило из груди, а желудок предательски сжался, тошнотой подступив к горлу. Сырой холод переулка лёг на лицо, забираясь под воротник плотной формы. Мокрый камень скрипнул под подошвами. И первым, раньше глаз, нагнал запах. Гарь. Озон, а под ним тот тошнотворно-сладкий, неправильный душок, что оставляет после себя зелёная вспышка. Он не выветривается из памяти сколько ни живи, въедается глубоко под кожу, в мысли, в само существование, заставляя до конца собственных дней носить в лёгких чужую смерть. Зелёное марево ещё не успело погаснуть. Оно таяло в сырых сумерках, оседая искрящейся взвесью на мокрый булыжник, кирпич кривых стен и тыльную сторону её собственной руки. Где-то впереди раздался хлёсткий хлопок — и Пожиратель исчез, оставив после себя лишь пустоту да вмятину тишины. А на земле лежали двое. Парень лицом в луже грязи. Рука выброшена вперёд, пальцы скрючены вокруг невидимой палочки, словно всё ещё пытались удержать выбитое оружие. Рика смотрела на него, и застывшая картина перед глазами оживала сама собой, прокручивая время вспять. И вот она уже видела, как летит ядовитая вспышка, давая ему лишь долю секунды на принятие решения. Жалкий ошмёток времени, которого с запасом хватило бы, чтобы отпрянуть, упасть в сторону, увернуться — повинуясь инстинкту, что гонит тело прочь, лишь бы продолжить дышать. Но он ломает этот инстинкт об колено. Один сумасшедший рывок. К ней. Закрыть собой, буквально вминая её в камни, впитав кожей всю смерть. Он упал именно так, как и рвался: лицом, рукой, всем своим существом вперёд. Заклятие оборвало его на лету, намертво заперев в этом последнем, единственном верном движении.  Под ним, наполовину придавленная остывающим плечом, хрипела девушка. Рика смотрела на её спину, где ткань тонкой блузки поднималась и опадала. Часто, неровно. Дыхание прорывалось почти животными толчками, судорожно выбивая воздух из лёгких. Живая. Но не он. Его тело неестественно плотно прижалось к земле, с той жуткой неподвижной окончательностью, которую попросту невозможно было спутать. Чёрт. Грюм уже хромал вдоль стен, тяжело вбивая протез в мокрую брусчатку. Волшебный глаз бешено вращался в глазнице, ощупывая крыши, тёмные окна, чёрные зевы подворотен. — Ушёл, — выплюнул он, не оборачиваясь. Голос прозвучал как скрежет гравия под ботинком. — Аппарировал, ублюдок, едва нас почуял. — Магический глаз замер, метнувшись вверх. — Глаз с крыш не спускать! Если он был не один и нас тут положат. Тонкс, что с выжившей? Тонкс уже опускалась на колени прямиком в грязь рядом с девушкой. А Рика... Рика стояла над парнем и не могла отвести взгляд. Он был совсем молодой. Её ровесник, ну, может, на год старше, точно не больше. Светлые волосы намокли и прилипли ко лбу, ресницы слиплись от грязной воды. Рика заставляла себя фиксировать лишь факты. Ровно, отстранённо, как и учили в Академии Авроров: пол, примерный возраст, причина смерти. А потом она увидела веснушки. Россыпь бледных рыжеватых крапинок на тыльной стороне вытянутой ладони. Живых, человеческих, таких тёплых на вид на руке, в которой не осталось ни капли жизни. Что-то в груди дёрнулось и в тот же миг оборвалось. На один удар сердца перед ней лежал не чужой парень. На один бесконечный, страшный удар на брусчатке лежал Фред. На губах проступила теплота его кожи, шероховатость веснушек, которые она так любила перебирать поцелуями одну за другой в серой сонной рани утра. Его медленное, живое дыхание под её щекой. Его рука, что лениво ловила её за запястье: а ну куда собралась? Закон Уизли запрещает вставать в такую рань. Холод хлынул по спине, переулок качнулся под ногами. Рика судорожно выдохнула, крепко сжала веки, и наваждение рассыпалось. Перед глазами снова были чужие волосы, чужое лицо. Незнакомец, которого она видела впервые. Но сердце уже загнанно колотилось о рёбра, отказываясь признавать, что обозналось. На безымянном пальце вытянутой руки тускло поблёскивало кольцо. Простое, серебряное, новенькое на вид, ещё совсем не притёртое к коже. Недавно, подумала она. Совсем недавно. Этому кольцу здесь без году неделя. — Норд. — Голос Тонкс пробился глухо, словно сквозь толщу воды. — Рика, соберись. Помоги мне с ней. Она с трудом оторвала взгляд от безвольного тела и опустилась на корточки рядом. Девушка стояла на коленях прямо в ледяной луже и судорожно вцепилась в плечи парня, потряхивая его сначала робко, а потом всё сильнее, с какой-то злой, слепой настойчивостью, точно пытаясь растолкать глубоко спящего. — Том? Том, а ну вставай, слышишь? Всё закончилось, он ушёл. Слышишь меня, Том... — бормотала она взахлёб. Голос странный, тонкий, едва только подрагивающий. — Вставай, нам нужно идти. Тут мокро. Ты всю куртку перепачкал, ну вставай же, пожалуйста. Девушка попыталась повернуть его, потянула за плечо, неловко навалившись всем весом, и заглянула в лицо. Она бережно стёрла грязь с его щеки, по привычке, как наверное делала сотни раз, перепачкав в ней собственные пальцы. — Том... И замолчала. Осеклась на полуслове, будто подавившись воздухом. Глаза Тома были открыты. Они смотрели куда-то сквозь, отражая в себе равнодушное небо переулка. И в них не было ни ужаса, ни покорности, только дикая, яростная решимость. Заклятие убило его тело, но не смогло стереть ту последнюю вспышку отчаянной воли, что отпечаталась на зрачке. Девушка уставилась в эту живую ярость мёртвого взгляда. И Рика видела, как дрожащая рука на его щеке замерла, как лицо поплыло, пошло трещинами, как из горла вырвался звук, от которого по спине продрало холодом. — Нет. Нет-нет-нет, Том, нет… Девушка повалилась на него и затряслась уже всем телом, вцепившись в куртку ногтями. — Уходим, здесь опасно. — Голос Тонкс был слишком ровным. — Норд. Поднимаем её, сейчас. Девушка кричала. Выгибалась назад, к нему, тянула руки, цеплялась ногтями за пустой воздух, и каждый этот крик входил Рике всё глубже под рёбра. Тонкс держала с другой стороны. Губы сжаты в белую нить, глаза блестели, но руки не дрогнули ни на секунду, мёртвой хваткой держа плечи пострадавшей, не позволяя вновь обернуться. Они уводили её прочь, волокли почти силой, а Том так и остался лежать в грязной луже, смотрел невидящими глазами в небо и больше ничем, совсем ничем не мог ей помочь. — Мы заберём его, слышишь? — Тонкс почти кричала ей в ухо, пробиваясь сквозь рыдания. — Его не бросят, я обещаю тебе! О нём позаботятся, всё сделают! Пойдём с нами, я держу тебя, держу... Голос Тонкс держался на одной честной аврорской злости, и Рика знала, какой ценой даётся ей эта мнимая твёрдость. Доходили ли слова, было неясно, но в какой-то момент девушка просто... обмякла. Перестала биться, превратившись в глухой, неподъёмный вес. Она послушно переставляла ноги, куда её вели, но голова всё оставалась вывернутой назад, где в темноте тускло поблескивало серебряное кольцо. Рика крепко держала её под локоть, чувствуя, как каждый всхлип, содрогавший это хрупкое тело, отдавался в её собственных костях.  А потом был портал и стерильный холл больницы Святого Мунго. Яркий свет ударил по глазам, словно отрезвляющая пощёчина. Целители уже спешили навстречу. Чьи-то руки мягко, но уверенно перехватили девушку, заговаривая с ней тем особым, усыпляющим тоном, который припасён здесь для выживших. Слишком уж бережным. Её увели. А у Рики на предплечье всё ещё горело то место, куда та отчаянно вцепилась ногтями. А дальше была рутина. Кабинет в Министерстве, пыльные папки с делами, пергаменты и терпкий запах чернил. Рука двигалась сама, механически выписывая ровные, послушные буквы. Острое перо со скрипом царапало пергамент, превращая чужой кошмар в сухие факты. Место. Время. Нападавшие: один. Статус — неизвестен. Заклятие: Убивающее. Пострадавшие: двое. Том Холт, 24 года; Мэри Холт, 22 года. Имена она переписывала из протокола опознания. Пергамент принимал дежурные строчки отчёта, будто это была обычная квитанция. Погибшие: один. Том Холт, 24 года. И здесь перо запнулось, оставив жирную чернильную кляксу. Один. Всего лишь цифра. Но за этой чернильной единицей перед глазами ещё стояла вытянутая вперёд рука, россыпь веснушек, серебряное новенькое кольцо и крик, который никак не желал стихать у неё в ушах. А графа требовала сухого итога, будто вот так просто можно вложить в неё судьбу человека и закрыть дело. Свет лампы мелко подрагивал, тени плясали на лакированной поверхности стола. За стеной, в коридоре, кто-то устало зевнул, жалуясь на вечные сквозняки. Где-то звякнула о блюдце чашка, сообщая, что дежурные уже ставили кипятиться чайник. Жизнь Министерства текла дальше, лениво и так... обыденно. Рику передёрнуло. Домой она пошла пешком. Могла аппарировать — миг, и она у порога. Но как только её нога переступила порог кабинета, тело взбунтовалось, наотрез отказываясь терять почву под ногами. Ей нужно было идти. Ступать шаг за шагом, вминая в подошвы сырую землю. Чувствовать, как ледяной ночной воздух обжигает горло, слышать хлёсткий стук собственных форменных ботинок по мостовой, как глупое, упрямое, телесное доказательство того, что она всё ещё здесь. Ещё дышит. Ещё идёт. Мысль настигла её где-то на полпути, среди глухих переулков. Пришла сама, непрошеная, безоружная, и вошла под рёбро остро, словно осколок. Фред ведь сделает точно так же. Рика замерла посреди тротуара. Кто-то налетел на неё со спины, зло выругался, обогнул и двинулся дальше. Она не услышала. Фред ведь точно такой же. Она слишком отчётливо помнила, как однажды на улице у них за спиной что-то грохнуло, и он, ещё даже не успев обернуться, уже задвинул её себе за плечо, отгородил рукой, всем телом, на чистом слепом рефлексе. Это потом, разглядев свалившуюся с лавки несчастную вывеску, он расхохотался, но пальцы ещё долго сжимали её предплечье. Вот так он всегда. Смеётся взахлёб, пока она злится в попытке вырваться: «Не лезь, я сама справлюсь». «Знаю, что справишься, — отозвался его задорный голос прямо у неё в голове. — Ну а я-то тебе на что?» А если бы это были они?.. Если бы вот так, на той самой брусчатке, лицом в грязи, с выброшенной рукой лежал не какой-то незнакомец Том, а... Её согнуло пополам. Точно как от удара в живот. Она упёрлась ладонями в колени, хватая ртом воздух, но горло свело судорогой. Дыхание прорывалось наружу с хрипом и свистом. Камни мостовой встали дыбом и бешено поплыли перед глазами, утягивая её вниз, в ту самую грязную лужу. Не здесь. Она стиснула зубы. Не сейчас. Дотерпи. Дойди до дома, а там... делай что хочешь. Она медленно разогнулась. Выдохнула. И сделала шаг. Косой переулок к ночи совсем опустел и притих. Витрины погасли, ставни захлопнулись, только редкие фонари роняли на брусчатку рыжие пятна света. И лишь над одним магазином тёплым жёлтым квадратом горело окно. Их окно. Он там. От этой мысли что-то дрогнуло в груди. Он там, живой. Ждёт меня. И вдруг отпустило, резко, сразу, всем телом. Так, что пришлось схватиться за холодные перила, потому что колени подогнулись, а по телу, от макушки до самых пят, прокатилась горячая, дрожащая волна облегчения, такая сильная, что вновь закружилась голова. А следом, не дав толком вздохнуть, накатило другое. Потому что где-то сейчас Мэри сидит совершенно одна. В квартире, где всё ещё пахнет им: его одеждой, книгами, той недопитой чашкой утреннего кофе, что так и осталась стоять на кухонном столе. Вещи, которые ещё не знают, что хозяин больше не вернётся. Спальня, где на его половине кровати теперь навсегда поселился холод. А Рика поднимается домой. Туда, где её ждут тёплые руки, хрипловатый голос и дурацкие разноцветные носки, разбросанные по всей комнате. Это нечестно. Подумала она и не смогла понять, за что ей было так стыдно... Она поднялась по скрипучей лестнице, где вечно прогибалась третья ступенька. Остановилась у самой двери, прислонившись лбом к бархатистой обивке. За этой дверью он. Целая жизнь, которую так легко оборвать одним росчерком чужой палочки.  Рика толкнула дверь. И в лицо тут же дохнуло густым обжитым теплом, особенно плотным после промозглой улицы. В воздухе витал аромат остывающего ужина, чего-то печёного с нотками пряности и подгоревшего теста. А под ним, как и всегда, проступал дух лавки, отдающий жжёным порохом и той самой сладковато-химической гарью, что уже въелась в яркие обои и обшивку потёртого дивана. Того самого, на котором, поджав под себя одну ногу, сидел Фред. На коленях покоилась книжка с загнутыми уголками страниц. На плече мирно лежал свет лампы, бросая мягкий отблеск в рыжину его растрёпанных волос. А на ногах носки. Те самые проклятые носки: один красный в жёлтую полоску, другой зелёный, с гоблинскими недовольными гримасами. Фред вечно не мог отыскать пару и натягивал ту, что под руку попадётся, а Рика уже всерьёз зареклась перебрать этот чёртов комод да выбросить дырявую половину. И, слава Мерлину, так ни разу и не собралась. Он поднял голову на скрип двери. — О, явилась, — протянул он, и в углу рта уже проступила знакомая ямочка. — А я уж думал, придётся мне ужин в одиночку доедать и весь твой драгоценный пирог достанется мне одно… И осёкся. Что-то в её лице... Улыбка погасла. Книга соскользнула с колен и глухо шлёпнулась на ковёр, он этого не заметил. Фред уже был на ногах. — Рика? Она не ответила. Попросту не смогла, слова застряли где-то в горле. Комната схлопнулась в одно смазанное мгновение, Рика пересекла её в три шага, которых потом и не вспомнит, и с разбега уткнулась в него. Обхватила руками, вжавшись лицом в ключицу, в мягкую тёплую ткань рубашки, под которой так отчётливо ощущалось тепло его кожи, упрямый стук сердца, и дыхание, согревающее висок. Она вдохнула глубоко, жадно, до тянущей боли в лёгких. От него пахло, как и всегда. Едким дымом фейерверков, жжёной карамелью и той особой, ни на что не похожей мускусной теплотой, которой она так и не смогла подобрать названия. Но теперь знала. Слово было до смешного простым. Фред. — Эй. Эй-эй-эй. — Его ладони легли ей на спину, скользнули вверх к затылку, зарываясь в волосы. Голос дрогнул, растеряв всю свою привычную лёгкость. — Эй... Тихо, тихо. — Он размеренно гладил её, точно ребёнка. — Ты чего? Что стряслось-то, а? — Просто обними меня, — выдавила она, сильнее уткнувшись ему в шею. — Пожалуйста. Только не отпускай. Он не стал ни о чём спрашивать, просто стиснул её так крепко, что стало почти нечем дышать. И только так, как ни странно, наконец стало легче. То, что она весь день держала сжатым в кулак, вдруг отпустило, и её затрясло. А он лишь сильнее прижал её к себе, стараясь унять эту мелкую, неудержимую дрожь. Под её щекой, сквозь тонкую, нагретую ткань рубашки, мощно билась жизнь. Тук. Тук. Тук. Она закрыла глаза, мысленно растворяясь в этом ритме. Живой. Они стояли так долго. Минуту, две, десять, она не считала. Впервые за весь этот бесконечный день она, наконец, перестала считать. Потом он чуть отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Его тёплые ладони бережно легли на её лицо, большими пальцами убирая упавшие на щёку пряди. — Расскажешь? — спросил он почти шёпотом. И она рассказала. Не всё, сколько смогла. Сколько позволял этот чёртов «Протокол 22а». Про двенадцать секунд. Про молодую пару, что поженилась три месяца назад. Про то, как он в последний миг закрыл её собой. Фред слушал. Не перебивал, не охал, не сыпал утешениями. Просто держал её руку в своей и медленно водил большим пальцем по холодным костяшкам, туда-обратно, туда-обратно, будто этим простым движением мог стереть этот проклятый вечер из памяти. А когда она замолчала, спросил не сразу: — Он погиб? — Да. — А девчонка? — Жива. — Рика смотрела на свои пальцы. — Царапины, шок, но жива. — Хорошо, — шумно выдохнул он. — Значит, не зря. — Да, — сказала Рика и тут же зажмурилась, так что мутные круги поплыли перед глазами. — Нет... — Нет? Она повернулась к нему: — Ты бы поступил так же, — сказала она наконец. — Если бы на той брусчатке были мы. Закрыл бы меня собой, даже не раздумывая. Как этот... Том. Он молчал, но этого хватило с избытком. — Фред, пожалуйста. — Она подняла на него глаза. — Пообещай мне. Что не будешь... геройствовать. Не смей лезть под удар. — Голос сорвался. — Я не хочу, чтобы ты умирал за меня. Я хочу, чтобы ты просто… жил. Со мной. Фред долго смотрел на неё. И по тому, как дрогнуло его лицо, она поняла ответ ещё прежде, чем он открыл рот. — Не могу, — сказал он совсем тихо, отводя взгляд. — Фред. — Ну не могу я, Рика. — Он взял её лицо в свои тёплые, чуть шершавые ладони в мелких застарелых ожогах. — Если когда-нибудь и придётся выбирать… я не выберу себя, просто не смогу. И не проси. — Даже ради меня? — Особенно ради тебя. Глаза обожгло, она зажмурилась, но было уже поздно: по щеке всё-таки что-то скатилось. — А я не выберу себя, если там окажешься ты, — прошептала она. — Ну вот. — Уголок его рта криво дёрнулся. — Значит, мы с тобой два совершенно безнадёжных идиота. — Похоже на то. Он наклонился и бережно коснулся губами её лба. Уголок её собственного рта дрогнул в ответ. Не улыбка ещё, но первая её тень за весь этот бесконечный, страшный день. Позже они лежали в темноте. Её голова покоилась у него на груди, его рука, надёжная и тяжёлая, как данное обещание, лежала поперёк её оголённой спины. За окном один за другим гасли последние фонари Косого переулка, и комната тонула в синеватом полумраке. Где-то далеко-далеко прошёл ночной поезд, и звук его был больше похож на чей-то долгий, усталый вздох. Фред дышал размеренно, уже почти спал. Она чувствовала это дыхание всей щекой: вдох мягко приподнимал её, выдох опускал, и снова, и снова... А под ладонью у неё билось его сердце. Тук. Тук. Тук. Рика поймала себя на том, что снова по привычке считает удары, как считала всё на свете. На каком-то ударе вдруг сбилась. И не стала начинать сначала. Просто плотнее прижала ладонь к тёплой груди и позволила себе не считать, а чувствовать эту жизнь без всяких цифр. А сон всё равно не шёл. Стоило прикрыть глаза, и под веками тут же оказывалась Мэри. Её пальцы, перепачканные грязью с его щеки. Её тонкий, ломкий голос, всё ещё уговаривающий мёртвого встать. Её спина, что судорожно поднималась и опадала под той, что уже никогда не поднимется. Где-то там, за тёплым стеклом, за последним рыжим пятном фонаря, не спала Война. Она не гремела сейчас и не полыхала, лишь неспешно бродила по глухим переулкам под руку с самой Смертью. Скользила из дома в дом, из окна в окно, уводя за собой тех, чьи имена окажутся в строчках очередных протоколов. И в эту самую минуту, пока сама она лежала в тепле, укрытая рукой её живого человека, где-то в темноте гас ещё один такой же огонёк. Кто-то падал лицом вниз, беспомощно выбросив руку вперёд. Кто-то оседал на холодный пол и смотрел перед собой широко распахнутыми глазами, навсегда разучившись моргать. А у кого-то прямо сейчас на руках рушился целый мир. Рика знала это. Чувствовала каждым уродливым шрамом на коже. И всё-таки. Всё-таки в этой тёплой, тихой темноте, под мерный, упрямый стук сердца, изнутри поднималась одна-единственная мысль. Подлая. Грязная. Постыдная до тошноты, до горечи на языке, до боли стиснутых зубов. И, Мерлин милостивый, прости, пьянящая, как первый глоток огневиски на голодный желудок. Тёплая, светлая, бесстыдно неприлично счастливая, от которой невозможно было сбежать. Рика прижалась к Фреду теснее, закрыла глаза и впустила её целиком, без остатка, со всем постыдным, головокружительным счастьем. Как же хорошо, что сегодня это... Не мы.