С мыслями о тебе

Ночь вновь укрыла мир, но в сердце Лань Чжаня не было покоя. Он сидел на краю скалы, откуда открывался вид на бескрайние просторы, те самые, где, по слухам, когда-то видели Вэй Усяня. Холодный ветер трепал белые траурные одежды, развевая ленту на лбу. Пальцы, загрубевшие от постоянной игры на гуцине, привычно легли на струны. Прошло уже несколько лет, но пустота внутри только росла. Мир стал серым и беззвучным, лишившись его смеха, его дерзких улыбок, его неиссякаемой энергии. Лань Ванцзи закрыл глаза и заиграл на гуцине мелодию, способную достучаться до самых дальних уголков мира мёртвых, способную призвать душу, если она ещё где-то блуждает. Струны запели, и звук, полный тоски и надежды, разнесся над пропастью. Каждая нота была пропитана его горем, его отчаянным желанием получить хоть какой-то знак. Он играл эту мелодию тысячи раз. В Облачных Глубинах, на горе Луаньцзан, у ручьев и в заброшенных храмах. И каждый раз тишина была ему ответом. Но он не мог остановиться. Остановиться, значило признать правду. А эту правду он принять не мог. __________ Вэй Ин… Где ты сейчас? В этом огромном, проклятом мире, где я когда-то встретил тебя, а теперь не могу найти даже следа? Помнишь, как ты стоял на крыше Облачных Глубин, с этим своим кувшином «Улыбка Императора», и улыбался так, будто все правила мира были для тебя пустым звуком? Я уже тогда понял… понял, что пропал. Ты ворвался в мою жизнь, подобно урагану, снося все мои устои и запреты. Ты был моим единственным нарушением правил, моим единственным желанием, моим единственным… сожалением. Почему я молчал? Почему не сказал тебе, что твой путь во тьму — это путь, по которому я пошёл бы за тобой не раздумывая? Вместо слов я сжимал меч, вместо поддержки предлагал тебе клетку в Облачных Глубинах. Я думал, что защищаю тебя, а на самом деле лишь отталкивал. Я трус, Вэй Ин. Я боялся своих чувств, боялся того, что ты увидишь во мне не союзника, а лишь холодного надзирателя. И когда мир ополчился против тебя, я уже не смог до тебя достучаться. Моя любовь оказалась слишком тихой, чтобы заглушить твою боль. Но ты жив. Я знаю это. Чувствую. Ты не мог просто исчезнуть, раствориться в этом проклятом воздухе. Твоя душа слишком яркая, слишком живая, чтобы угаснуть вот так. Я не ждал, Вэй Ин. Я искал. Я исходил каждую тропу, обыскал каждую пещеру, куда мог упасть человек. Тридцать три шрама от старейшин на моей спине — это не наказание. Это память. Каждую ночь, когда я выпивал вино, которое ты так любил, я делал это с мыслями о тебе. С мыслями, что, возможно, ты смотришь на меня оттуда и смеёшься над тем, как прославленный Ханьгуан-цзюнь валяется пьяным под столом. Я выжег символ Цишань Вэнь на своей груди не для искупления. Я хотел, чтобы твоя боль стала моей. Чтобы хоть на мгновение почувствовать, через что тебе пришлось пройти, когда весь мир, включая меня, отвернулся от тебя. Ты ненавидишь боль. Ты всегда прятал свои страдания за улыбкой и шутками. Но я видел. Я всегда видел настоящего тебя. Видел испуганного мальчика, который прячется за маской бесшабашного заклинателя. И я люблю тебя, Вэй Ин. Люблю каждую твою маску, каждую твою рану, каждую твою глупую шутку. Пожалуйста, ответь. Дай мне знак. Хоть один звук, хоть дуновение ветра. Я не прошу тебя вернуться, если ты не хочешь. Просто дай мне знать, что ты существуешь. Что ты слышишь меня. Что ты не оставил меня одного навсегда в этом мире, который без тебя потерял все краски. Я сыграю «Распросы» ещё раз. И ещё тысячу раз, если потребуется. Моя вера — это всё, что у меня осталось. И пока она живёт в моём сердце, жив и ты. __________ Звуки гуциня оборвались резкой, фальшивой нотой, когда одна из струн, не выдержав напряжения, лопнула и хлестнула по руке. Из пореза сразу же выступила алая кровь, смешиваясь с белизной траурного рукава. Лань Ванцзи даже не вздрогнул. Он тупо смотрел на багровую каплю, стекающую по инструменту, и на мгновение перед глазами вспыхнул образ: улыбающийся Вэй Усянь, который небрежно зализывает такой же порез, а потом, смеясь, размазывает кровь по щеке. Лань Чжань поднял взгляд к небу, где холодные звезды равнодушно мерцали в вышине. Где-то там, среди миллионов душ, затерялась одна-единственная, принадлежавшая ему. Самая ценная. Самая любимая. Он знал, что утром снова наденет безупречные белые одежды, выправит ленту на лбу и снова станет Ханьгуан-цзюнем. Опорой ордена, образцом добродетели. Снова отправится на ночную охоту, снова будет искать, не в силах остановиться. Потому что остановка была равносильна предательству. Предательству его улыбки, его звонкого смеха, его бессмертной, неукротимой души. Лань Ванцзи аккуратно убрал гуцинь в чехол. Теперь на его руках будет ещё один шрам, напоминающий о нём. Он встал и в последний раз всмотрелся в темноту, туда, где скалы обрывались в бездну. — Вэй Ин, — произнес он вслух впервые за долгое время. Голос прозвучал глухо и твёрдо, как клятва. — Я жду. Независимо от того, сколько времени это займёт. Он повернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной ночь и лопнувшую струну. В его сердце по-прежнему царил мрак, но в самой глубине этой тьмы теплился крошечный огонёк. Огонёк веры, которую не смогли погасить ни время, ни кровь, ни сама смерть. Потому что любовь Лань Ванцзи не была громкой. Она была тихой, словно падающий снег, и такой же неумолимой. Она была его путеводной звездой, его проклятием и его спасением. И пока бьётся его сердце, мелодия «Распрос» будет звучать в этом мире, ища того, кто однажды обязательно вернется.