Звездопад

Шота едва успел. Опоздай хоть на секунду — и всё, он бы упал и умер, и стал бы на ещё одну жизнь тяжелее груз на его плечах. Сколько бы раз он ни вытаскивал их — отчаянных детей, ищущих объятия смерти — из бездны небытия, всё равно каждый раз как в первый. Сердце замирает, пульс скачет, тело окутывает ужас. И на несколько тошнотворных мгновений кажется, что и в этот раз подвёл, и в этот раз не смог. Так часто бывает на самом деле. Если человек ищет смерть намеренно, то смерть непременно даст о себе знать — это лишь вопрос времени. Времени, ибо если мысли о ней посетили тебя хоть в малейшей степени серьёзно, то больше от этой мысли избавиться не получится. По своему опыту знает. Шота не забыл о смерти. Она была с ним с детства, когда он забивался в тёмные углы, скрываясь от острых оскалов, шла рядом в подростковом возрасте, за руку с мечтой о героизме, сопровождала его вечное отчаяние. Теперь он герой, и смерть даже ближе, чем в те холодные времена, ведь наблюдать за ней ему приходится постоянно — в плаче утопающих в горе родителей, чьи дети погибли под завалами, в криках детей, теряющих надежду, во взглядах полных пустоты и отчаяния. Отчаяние — верный спутник смерти. И теперь он смотрел в полные такого же горестного отчаяния зелёные глаза, которые должны были быть яркими, живыми, тёплыми, ибо они детские, детские глаза. Мальчику лет двенадцать-тринадцать, совсем ещё юный, неокрепший. И Шота заметил его прямо перед окончанием патруля, и либо благодаря своей внимательности, либо по воле того, кто сверху, успел краем глаза зацепиться за его силуэт и поймать. Хоть на секунду замешкался бы, и глаза были бы не отчаянными, а мёртвыми. Ему хочется спросить, узнать почему настолько глубока пустота в его глазах, почему он здесь, кто обрёк его на эту пустоту и заставил подумать о смерти, но спотыкается, когда вглядывается в его глаза. Такие бездонные, они разве что у мёртвых бывают. И у отчаянных. Молчит. А что сказать? Он всегда молчит, ибо слов никогда не достаточно и они зачастую лживы. Всё не будет хорошо, а если и будет достоверно знать не получится никогда, и это лишь пустой трёп, призванный обмануть, дав лживую надежду. Люди не понимают, насколько огромна сила слов, а он такой силой почём зря разбрасываться не будет — ребёнку они сейчас вряд ли помогут. Усаживает рядом, держа за предплечья оружием захвата — чтоб не пытался вдруг вновь прыгнуть, Шота не в силах снова пережить такой страх, а если во второй раз не сможет поймать, то отчаяние будет давить на него раза в три сильнее, ибо он уже увидел глаза, а глаза — это всегда самая душераздирающая и тяжёлая часть отчаянных. Сидят. Ребёнок смотрит наверх, хотя всего секунды назад был готов пасть в никуда и в его глазах сверкают звёзды, такие яркие, что слепят. Шота думает, а сияли ли глаза мальчика так же когда-то, ведь в самой тёмной бездне когда-то жили самые ослепляющие звёзды. А теперь чёрными дырами стали. Его удивляет невозмутимость мальчика. Обычно они плачут, умоляя их спасти (и каждый раз он от чувства бессилия чуть сам в отчаяние не впадает окончательно), а он просто сидит и за небом наблюдает, словно не он чуть не погиб и превратил свою возможность жить в ничто. Шота не думает, что жизнь это сладко и хорошо, но это и не плохо, просто для некоторых, а в особенности невинных детей это «не плохо» — всё ещё слишком. И жить не просто, но попробовать ведь можно? И никто не знает, сколько вариантов будущего есть, и стоило бы попробовать хотя бы несколько. Он сам живёт в одной из этих вероятностей. — Почему вы меня спасли? Голос хриплый, усталый, страшный в своей безысходности. Айзава поворачивает к нему голову и открывает рот, уже желая что-то сказать, но останавливается. А что сказать? Что это его долг, как героя? Или ещё подобный героический бред, игнорирующий чувства утопающих? Не может же он утянуть его ещё глубже. — Испугался потому что. Он отворачивается, потому что признаваться в собственных слабостях всё ещё нелегко даже самому себе, не то что кому-то чужому. Но чужому ли? Глаза слишком знакомые, чтобы чужими быть. Чувствует, как ребёнок шевелиться, на него смотрит, может удивлённо, а может неверяще. Он же герой, чего ему бояться, да? — Почему? Что почему? Он снова смотрит на ребёнка и видит как на него уставились, будто на сумасшедшего. Склоняет голову, ибо не совсем понимает, что имеет в виду ребёнок под «почему», ибо под этим «почему» вопросов слишком много. — Почему вы испугались? — продолжает мальчик, — Я же чужой вам человек, вы меня не знаете, да и наверняка не раз видели подобных мне идиотов. Почему испугались? Глаза Шоты расширяются от удивления, он сжимает кулаки и пытается правильно донести свою мысль, чувствует, как лёгкие будто водой наполняются — вопросы слишком знакомые, он ведь тоже поверить не мог, что кто-то может бояться за него, а не его. — Не каждая ли жизнь важна? — осторожно начинает он, наблюдая за реакцией ребёнка, — Мне не важно, кто это. Каждая жизнь имеет равную ценность. — он делает глубокий вдох и выдыхает скопившееся в груди вязкое беспокойство, — И я всегда боюсь смерти, независимо от того, чья она. Мальчик застывает, ошалело глядя на него. Айзава думает, не сказал ли он что-то лишнее, не ударил ли по кровоточащей ране, когда из тёмных глаз ребёнка начинают катиться крупные слёзы, мгновенно вгоняющие его в панику: Шота так и не научился справляться со слезами. Его глаза мечутся из стороны в сторону, а разум пытается вспомнить хоть какие-то из советов Хизаши, которые он старательно игнорировал, когда ребёнок набрасывается на него, крепко сжимая в объятиях. Он замирает, задерживает дыхание и начинает аккуратно гладить рыдающего подростка по спине, в подобии утешения. Так проходит некоторое время — минута, две, десять, тридцать, час, два — он не помнит, и не пытался запомнить. Плач со временем стихает, превращается в хныканье от истерики. Шота ждёт ещё некоторое время и наконец спрашивает: — Как тебя зовут? Мальчик поднимает на него свой зелёный взгляд и Айзава задерживает дыхание от того, насколько ярким он кажется в этой тьме. — Изуку. — Изуку, расскажешь, что произошло? И Изуку рассказал. Поведал о лучшем друге детства, что стал худшим обидчиком, поведал о беспричудности и о боли. О всепоглощающей боли , что каждый день тяготила его, словно кандалы. Рассказал и о Всемогущем. — Я не знал, что мне делать. Я просто… был в ужасе? Оцепенении? Не знаю, но это было так отвратительно. Он велел мне умереть! Умереть! Я… я понимаю, что Каччан не мой друг и уже очень давно, но мне так хотелось верить, что однажды всё может… — он не договорил, — Я думал о том, что это будет худшим моментом дня, а потом встретил кумира всей жизни, а он велел мне отказаться от мечты! От… буквально единственного, что держит меня здесь. Я только и могу, что мечтать, и это… — Изуку. — …Это так глупо и жалко, я знаю, но я всё равно так хочу помогать людям, хочу делать их счастливыми и видеть их улыбки, давать надежду таким как я, показать, что мы большее, чем просто беспричудные… — Изуку. — …Что мы достойны такого же отношения, а не издевательств и насилия, что мы не статистика и… — Изуку, — Шота осторожно треплет его по голове, из-за чего ребёнок замолкает и смотрит на него своими невообразимо глубокими звёздными глазами, — я не могу обещать тебе чего-либо. Ни счастливого будущего, ни несчастного — я просто не знаю, что будет дальше. Но я уверен, что с твоим стремлением к счастливому варианту будущего, ты сможешь его достичь, если приложишь достаточные усилия. Быть дневным героем трудно даже с причудой, но людей можно осчастливить и будучи подпольным героем — ты ещё растёшь и твоё мнение может измениться, твои цели могут измениться, решать своё будущее только тебе, Изуку. Я могу точно сказать одно: у тебя невероятный потенциал. Я буду очень рад увидеть тебя в числе своих учеников в следующем году. Он с нежностью наблюдал за тем, как звёзды в глазах Изуку возрождались, как глаза наполнялись слезами и с каким трепетом они смотрели на него. Хизаши наверняка ринулся бы обнимать его, но Шота лишь ещё раз провёл по его волосам пятернёй и спросил: — Пойдём, провожу тебя домой, твоя мама наверное волнуется.