Therefore, Repay Evil with Blessin

Кающийся грешник рыдал. Само по себе это не было редкостью. В его церкви частыми гостями были вина, стыд и отчаяние, однако в исповедальню к нему они не заглядывали. Мужчина плакал, скорее всего, потому, что из его глазницы торчало распятие Тома. Несчастный отползал прочь, жалобно стеная от невыносимой боли. Том спокойно шёл следом, читая его последнюю проповедь в колеблющемся свете свечей. — Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну. Если ад действительно существовал, этому человеку была дорога именно туда. Том лишь ускорял его прибытие к месту назначения. — О-отец, пожалуйста, почему вы… — Ты сам знаешь почему, Шон. Помнишь, как просил меня называть тебя так? — Я… моя исповедь. Простите, сжальтесь, святой отец, я не мог иначе… Том остановил кровавый побег труса по церковному полу, с силой вдавив подошву туфли в его спину. Ну почему они никогда не могут просто принять своё наказание? Звук его судорожных, предсмертных вздохов приносил такое же удовлетворение, как и успешное истребление крыс, изредка селившихся в этом старом здании. Никто не тоскует по сдохшей крысе. — Не мог что? Не мог совладать с собой? А как же тот ребёнок, которого ты изнасиловал? Как ты искупил этот грех? — Я… я искупил! Я молился каждую, каждую ночь о про-прощении! Сардоническая улыбка Тома, к сожалению, осталась незамеченной ослепшим наполовину мужчиной. Тень, которую Том отбрасывал в сиянии огня, вытянулась вдоль церковной стены, когда он прошипел: — Разумеется, ты считаешь, что этого достаточно. Но с какой стати тебе должен прощаться грех, который ты не искупил как следует? Возможно, если ты достаточно отстрадаешь этой ночью, твоя бессмертная душа не отправится прямиком в адское пламя. Тебе следовало бы поблагодарить меня за дарованное отпущение грехов. В типичной неблагодарной манере, свойственной каждому, кого он убивал, мужчина не стал его благодарить. Ну и пусть. Чем сильнее этой ночью под его руками ломалось тело мелкой крысы, тем отчётливее Том чувствовал, как смывается скверна чужого паршивого греха. Тёплый поток чужой крови приносил ему очищение. . . . . . — Ибо всякое дело Бог приведёт на суд, и всё тайное, хорошо ли оно, или худо. В середине проповеди отца Тома по церкви пронеслась огромная тень, заставившая его в замешательстве посмотреть вверх, хотя окон не было и все огни горели. Прихожане с тревогой смотрели на священника, который, отвлекшись, продолжил речь, стараясь не смотреть на потолок. Том почувствовал присутствие некой сущности и понял, что стал добычей в этой схватке хищника и жертвы. . . . . . . Послышались неторопливые аплодисменты. Проводив последнего прихожанина, Том повернулся на звук. Кого бы он ни ожидал увидеть, точно не этого прекрасного, израненного мальчишку. На вид ему было около двадцати: растрёпанные чёрные волосы и сияющие зелёные глаза. Хрупкий силуэт опирался на исповедальню, на утончённом лице играла лёгкая ухмылка, а с рук и ног, словно ленты, свисали белые бинты. — Как красноречив ты в своём лицемерии, маленький змеёныш. Том удивлённо приподнял бровь. Он подошёл ближе, чтобы получше разглядеть юношу, и слегка скрестил руки на груди. Навскидку Том был выше него дюймов на шесть, никак не меньше. И всё же Смерть и опасность кружили вокруг этой хрупкой фигуры, словно влюблённые. — И как же ты прекрасен в своём уродстве. Губы, алые, как яблоки, что украшали эти священные земли, разомкнулись, и из них полился самый мелодичный смех, какой Том когда-либо слышал. — Значит, я урод? А кто же тогда ты, святой отец? Том не понимал, почему от этого вопроса по телу пробежала дрожь. — Я лишь противовес. Сила, которая уравновешивает чаши добра и зла. Улыбка на лице мальчишки то и дело менялась: в одно мгновение она казалась невинной и юношеской, в другое — жестокой и острой. — Вот как. Интересно, какую же чашу, по-твоему, ты утяжеляешь? Скажи мне, змей, скольких людей ты убил? Том понимал, что лгать бессмысленно. Кем бы ни было это видение, оно явилось сюда не для того, чтобы упечь его за решётку. Оно пришло, чтобы обречь его на вечные муки. — Пятерых. Все они были растлителями детей и вполне заслужили свою смерть. Мальчик склонил голову набок. На его лице не было ни ужаса, ни отвращения. Лишь любопытство. — Возможно. Но не тебе было это решать. Они умерли бы в положенный срок, и у ворот ада их встретило бы то же самое. Его голос звучал не как у верующего, а как у учёного. Он не просто верил в то, что говорил, — он ЗНАЛ. — Да. Но сколько ещё детей они успели бы сломать до того, как их время истекло? Видимо, мне кажется, что Бог работает слишком медленно. Неземные зелёные глаза лениво моргнули, прежде чем к юноше вернулась прежняя слабая ухмылка. — Тут ты, пожалуй, прав. Мальчик выпрямился и бесшумно зашагал по полу босыми, обмотанными бинтами ногами, направляясь к выходу через дверь, в которую Том сильно сомневался, что тот вообще входил. — Постой! Назовёшь ли ты мне своё имя перед уходом? Том не знал почему, но он был готов умолять об этом. Был готов молить хотя бы ещё о нескольких минутах в его присутствии. — У меня великое множество имён. Юноша не замедлил шаг и не обернулся. — Но в последнее время мне нравится имя Гарри. Том прикрыл потемневшие глаза, беззвучно пробуя это имя на губах. Когда он открыл их, Гарри уже не было. . . . . . Ему снились туман и перья. Тысячи светящихся точек, потерянных и блуждающих. Души… Он проснулся, судорожно хватая ртом воздух и выкликая его имя. Том потянулся рукой к щеке, словно к ней только что прикоснулось что-то пушистое. Спотыкаясь, он бросился к выключателю и поспешно зажёг свет — темнота впервые в жизни выбила его из колеи. Прошло пять долгих дней с тех пор, как Гарри явился к нему. Всё это время Том обыскивал здание, высматривая хоть какие-то следы его присутствия во время ежедневных служб. Он не знал, собирается ли мальчик возвращаться, но и ждать сложа руки больше не мог. Том прекрасно понимал, что именно привело к нему Гарри в первый раз. Ему потребовалось несколько дней, но вскоре очередной грешник уже захлёбывался кровью, которой был недостоин. На этот раз Том затянул наказание особенно сильно, и к моменту, когда душа покинула изувеченное тело, эта крыса уже давно перестала дёргаться и кричать. Однако, в отличие от всех прошлых убийств, удовлетворения он не испытал. Глубокое разочарование пронзило его до мозга костей, пока он прибирал за собой беспорядок. Он был уверен, что Гарри придёт. Что ещё нужно сделать, чтобы снова привлечь его внимание? Том ушёл к себе в комнату, недоумевая, почему это пугающее существо — единственное, о чём он теперь способен думать. У них была всего одна короткая встреча. Но из-за неё внутри него ожило то, чему он едва мог подобрать слова, — голод. Его облачение всё ещё было насквозь пропитано багровой кровью, когда он подошёл к ростовому зеркалу, висевшему на двери ванной. Священнический воротничок, которым он предпочёл сковать себя, чтобы получить свободу убивать, каким-то образом остался безупречно чистым. Том не сдержал слабой ироничной улыбки. Как символично, ведь именно этот воротничок и позволял ему оставаться вне подозрений, сколько бы прихожан из его прихода ни пропадало. — Теперь ты охотишься, Том. Том сглотнул, почувствовав, как сжалось горло. Сзади, в зеркальном отражении, стоял тот самый прекрасный мальчик в бинтах. Теперь он не стоял в небрежной позе — его тело было напряжено, а на утончённом лице читался отчётливый гнев. — Ты заманил этого человека сюда, чтобы убить. Зачем? Его маленькие кулаки были сжаты, словно он из последних сил сдерживался, чтобы не ударить Тома. А Том был бы только рад этому удару — лишь бы ощутить кожу Гарри на своей. Ощутить страсть. В зеркале милое лицо Гарри замерло прямо над его плечом. Сработало. ЭТО СРАБОТАЛО. Том произнёс первую пришедшую на ум молитву: — Простираю к Тебе руки мои; душа моя жаждет Тебя, как жаждущая земля. Великолепные зелёные глаза Гарри на миг затрепетали и закрылись. — Я дал тебе то, чего ты хотел, явившись сюда. Но этим я лишь заставил тебя с ещё большим рвением обрекать себя на погибель. По линиям его тела Том понял: юноша разворачивается. Гарри собирался покинуть его. От этой мысли у Тома словно перехватило дыхание. — Тогда покажи мне, как стать достойным! Я могу перестать убивать. Я могу показать тебе истинную веру! Гарри открыл глаза, и они больше не были зелёными — они стали абсолютно белыми. Из-за его спины, будто от прожектора, хлынул ослепительный свет, и в этом сиянии расправились два огромных крыла из чистейшего золота. Кончики крыльев коснулись стен по обе стороны от этого пугающего существа в облике мальчишки. У Тома подкосились ноги, и колени с резким стуком встретились с жёстким полом. Чётки соскользнули с его пояса и покатились прочь. — Способен ли ты показать мне раскаяние за тех шестерых мужчин, которых убил? Ангел — а это определённо был Ангел — больше не говорил как мальчик. Его голос расколол воздух подобно грому. От этого вопроса Том едва не разрыдался. Больше всего на свете ему хотелось закричать, что да, он сможет, он сделает всё, о чём просит Гарри. Но он не мог. Он не чувствовал раскаяния за убийство тех подонков. Каждый раз, когда он видел их, видел сальный блеск их душ, он вспоминал чужие руки на своём теле, чужое дыхание на своей шее. В его жизни не было проклятия хуже, чем быть красивым сиротой. Он с отчаянием посмотрел на Ангела, ожидая его праведного суда. Величественная голова Гарри качнулась, и часть ярости оставила его тело. Том моргнул — перед ним снова стоял обычный мальчишка. — Спи. Засыпая, он успел подумать лишь о том, как сильно ему не хочется выпускать Ангела из виду. Но мир вокруг поглотила тьма. Впрочем, темнота быстро рассеялась, уступив место холоду. Он очутился в деревянной кроватке с высокими бортиками. В детской колыбели. Сквозь деревянные прутья пробивался золотистый свет, похожий на сияние звезды, но шёл он вовсе не из окна рядом. Маленькое тельце окутало целое облако перьев. От щекочущего пуха он весело захихикал, приподнялся на ножки и ухватился за мягкие перышки тонкими детскими пальчиками. — Хавви! Из самого центра сияющей звезды донёсся смех, прозвучавший подобно музыке. — Волосатик? Гарри. А что, неплохое имя, маленький змеёныш. . . . . . Когда Том открыл глаза, он был один, бережно укутанный в постель, словно ребёнок. За все тридцать лет жизни, большую часть которых он сознательно наслаждался одиночеством, выбрав путь служения церкви, он ещё никогда не просыпался с таким отчаянным желанием, чтобы кто-то был рядом. То тепло, что он почувствовал в этом сне… или воспоминании? Та радость от прикосновения перьев. Неужели именно это значит быть частью семьи? Быть любимым? Ни одна семья так и не приняла его в детстве, и он научился этого не хотеть. Но если тот сон был явью… почему Гарри оставил его? Весь день он выполнял свои обязанности сразу в двух мирах. Пока руки трудились здесь, на земном плане, разум витал на небесах. В месте, где ему самому никогда не бывать. Раз ангелы существовали взаправду, значит, и всё остальное тоже. Том никогда не отличался истинной верой. Он считал этот мир слишком грязным, чтобы в нём нашлось место милосердному Богу. Сутана священника была стратегическим ходом — она обеспечивала уединённость, уважение, влияние, а также стабильную крышу над головой и еду. Для любого, кто вздумал бы искать виновника преступлений, он становился непорочным голубем. Утешать слепых ягнят благочестивыми речами и легко запоминающимися стихами из Писания было малой платой за такое прикрытие. — «Но как к этому отнесётся Гарри? Возненавидит ли за богохульство? Или уже ненавидит за убийства? Нет…» — «Гарри точно не стал бы смотреть с такой тоской на его душу, если бы испытывал к нему одну лишь ненависть. Но как заставить Ангела вернуться?» — Просите, и дано будет вам. Это всё, что от тебя требовалось с самого начала, чёртов ты потрошитель. Гарри шёл по верхушкам церковных скамей, раскинув руки в стороны для равновесия. Его обмотанные бинтами босые ступни, казалось, едва касались дерева. — Ты… слышишь меня? — Когда ты думаешь обо мне по имени — да. Именно так и работает молитва, святой отец. Том почувствовал, как внутри него что-то застыло и одновременно разлетелось на осколки; он замер, точно соляной столп в человеческом обличье. — Тогда я буду молиться тебе каждый день. Но ведь Гарри — не настоящее твоё имя? Я… это я дал его тебе? Гарри, как раз перепрыгнувший на следующий ряд, замер и пристально посмотрел на него. Он стал смертельно неподвижен, растеряв всю детскую игривость, и теперь больше походил на затаившегося воина. — Ты помнишь это? Ошеломлённый осознанием того, что действительно встречался с Ангелом в раннем детстве, Том смог лишь кивнуть. Гарри поднял взор к небесам, словно ища подсказки сверху, а затем вновь уставился на Тома своими яркими глазами. — Я принёс тебе подарок, маленький змеёныш. Он в исповедальне. Опасаясь, что если отведёт взгляд от Гарри, тот исчезнет навсегда, но сгорая от мучительного любопытства, Том направился к двери со своей стороны кабинки для исповеди. Было жутко от того, что в церкви внезапно не осталось ни единого прихожанина. Всего пару минут назад, пока Гарри не ответил на его неосознанные молитвы, у алтаря стояли на коленях люди — безликие и неважные, как и большинство смертных для Тома. С появлением Ангела воздух будто наэлектризовался, и Том подумал, не этот ли первобытный страх распугал обывателей. Сам Том никогда не был обычным. Он вдруг вспомнил, что в Библии первыми словами существ, подобных Гарри, всегда было «не бойся». Но почему же сейчас, несмотря на очевидную смертоносную мощь и абсолютно нечеловеческую природу юноши, всё, что Том испытывал к нему, было тем самым чувством, которое он годами симулировал перед Богом — благоговением. Особенно после того, как он опустился на скамью и услышал по ту сторону перегородки запинающийся, тихий шёпот. — Благословите меня, отче, ибо я согрешил. Этот голос он узнал бы из тысячи. Теперь, когда мысли переключились с Ангела, Том почувствовал и ни с чем не сравнимый запах этого человека. Гарри, его праведное существо из чистого света, преподнёс ему в дар возмездие. — Как давно вы исповедовались в последний раз? — Прошло… недели три, полагаю. Сам не знаю, почему мне так приспичило зайти именно в эту церковь сегодня. Мой приход на другом конце города, но я буквально ощутил, как меня ведёт десница Господня. Тот даже не догадывался, насколько был прав. — Значит, вы человек крепкой веры? Короткая пауза, после чего мужчина ответил уверенно и с нажимом: — Безусловно, отче. Я хожу к обедне каждое воскресенье и исповедуюсь не реже раза в месяц. Том коротко хмыкнул. — Должно быть, вы часто грешите. — У меня… у меня есть пороки, которыми я не горжусь, отче. В основном это нечистые помыслы, но порой они перерастают в деяния. Но я всегда несу епитимью. — Какое усердие, — прошипел Том, уже видя перед глазами кровавую пелену. — В каких же грехах вы пришли покаяться сегодня? Тяжёлое дыхание мужчины прервалось судорожным вздохом, словно ему резко стало холодно. Или страшно. Том же ощущал внутри лишь бушующий пожар. — Это старый грех. Я уже искупил его, но прошлым вечером мне приснился сон… Гарри. Как же искусно Ангел мучил эту крысу кошмарами о его же собственных злодеяниях, прежде чем пригнать прямо к Тому? Теперь Том знал с железной, абсолютной уверенностью, которой у него никогда не было по отношению к Богу: он пожертвует всем, самой своей душой, на алтаре своего Гарри. — Это было связано с ребёнком, которого я когда-то обидел. Я не хотел... в тот день мной просто овладел дьявол, отче. Я вызвался читать сиротам в приюте, и этот мальчик… Но я хороший человек, я молился о прощении, я стал хорошим мужем и отцом для собственных детей! Но прошлым вечером я вспомнил об этом, только всё в моей памяти изменилось. Вокруг меня была колючая проволока, и когда я попытался уйти, она обвила мои ноги, словно живое существо, врезаясь в кожу и обжигая огнём... Должен ли я сделать что-то ещё? Что ещё я могу отдать, чтобы получить прощение, чтобы этот прошлый грех больше не преследовал меня? Какая же наглость со стороны этой крысы — считать, будто он заслуживает покоя и не должен мучиться до самого последнего вздоха. — ...подойдите ближе к перегородке, и я назначу вам епитимью. Два чудовища замерли друг напротив друга, разделённые лишь тонкой решёткой. Том положил руку на защёлку, чтобы открыть её, и наклонился ближе, зная, что мужчина с той стороны сделает то же самое. — Ваша епитимья, — прошептал он. Спрятанный в складках сутаны клинок с рукоятью из слоновой кости скользнул в ладонь, отозвавшись привычной тяжестью. В предвкушении Том сжал его крепче, слегка уколов большой палец. — Будет оплачена кровью. Быстрым движением руки он откинул решётку, успев насладиться мимолётным выражением удивления, а затем и узнавания на лице мужчины, прежде чем лезвие полоснуло того по горлу. Струя крови из артерии окатила Тома, словно проливной дождь, после чего умирающий рухнул на колени по ту сторону кабинки. Том пристально смотрел сквозь открытое окошко, как отлетает душа этого человека: сальный блеск покинул его глаза, и они навсегда потускнели. — Ты насытился? Семерых достаточно, Том? Том моргнул, чувствуя, как липкая кровь стекает по векам. Должно быть, сейчас его глаза казались абсолютно красными. — Думаю, да, Гарри. Я готов. — Готов? К чему же именно? Том повернулся к стоящему за спиной Ангелу и в знак благодарности соединил ладони перед грудью. — К моему суду. К тому, чтобы сражаться в аду. Ухмылка Гарри казалась древней, как сам мир. Его лицо напоминало мраморную статую — полное жизни и эмоций, только если смотреть под правильным углом. — Я преподнёс тебе этот дар не для того, чтобы обречь на вечные муки. С этим ты и сам прекрасно справился. Я пришёл, чтобы принести тебе покой. Неужели ты и правда собираешься воевать в аду, маленький змеёныш? Странный вопрос после приговора, который прозвучал так окончательно. — А что ещё там делать, кроме как воевать? Я не стану безропотно принимать удары бича, если могу сам взять его в руки. В глазах Гарри, точно в факелах, вспыхнул свет. О, как же сладостно быть уничтоженным столь изысканной красотой. — Ты напоминаешь мне Самаэля... и точно так же я пришёл не для того, чтобы уничтожить тебя. Я хочу изменить тебя. Человеческая природа не подходит тому, кто ты есть на самом деле, Том. — «Самаэль? Ангел, который стал Сатаной?» — ...я не понимаю. Почему тебя вообще волнует моя судьба? Я нарушил законы твоего создателя, примерил на себя святой облик и стою здесь, омытый кровью семерых убитых мною людей. Разве ты не ненавидишь меня? Если ты существо, стоящее выше ненависти, неужели я не вызываю у тебя отвращения? Величественное лицо Гарри опустилось, окинув взглядом забрызганную кровью сутану Тома, а затем снова поднялось, чтобы посмотреть сквозь маленькое окошко исповедальни, где только что встретил свою судьбу грешник. Легким взмахом руки Гарри превратил тело и кровь в бокал красного вина и просфору для причастия. Держа их в руках, Гарри сделал шаг к нему. — Ты знаешь, что делать, маленький змеёныш. Не скрывай это от меня. Разумеется, он знал. Он всегда избегал этого таинства — как и любого действия, требовавшего открывать рот для чего-то помимо речи. Опустившись на одно колено, Том широко открыл рот и высунул свой раздвоенный язык, принимая хлеб. Глаза Гарри всё ещё оставались безупречно белыми, но уголки его губ приподнялись в отчётливо довольной улыбке. Затем он позволил Тому сделать глоток вина и обхватил его горло маленькой ладонью, которая едва заметно вибрировала от переполнявшей её силы. Гарри заставил Тома подняться на ноги и прижал его к стене исповедальни. — Нам нужно многое обсудить. . . . . . Каким же большим стал его змей. Пожалуй, его уже не стоило называть «маленьким», но Гарри нравилось вспоминать их первую встречу. Молитвы Тома начали прорываться наружу сплошным потоком сознания, на котором Гарри и пытался сосредоточиться. — «Он касается моей кожи, его руки…» — Я впервые встретил тебя, Том Риддл, когда ты, будучи маленьким мальчиком, защищал садового ужа. Другие дети пытались его убить. Карие глаза Тома расширились от удивления, а затем сузились от предельной концентрации. У людей было так много чудесных выражений лица. Большинство из них легко считывались и понимались, но Гарри часто хотелось уметь чувствовать их так же глубоко, как это делают люди. Он никогда не чувствовал так много, как за все то время, что провел рядом с этим человеком. — «Звезда, золотистый свет…» — Ты… пролетал над головой. Остальные тебя не видели. Ты напугал их иллюзией… волка? Я знал, что он ненастоящий. — «Я знал, что ты не причинишь мне вреда». Гарри пришлось немного подтолкнуть воспоминания Тома, но он был искренне рад, что его помнят. Ребенок, которого он встретил в тот день, был так молод, но так необычен. Том проследил взглядом за рукой Гарри, когда тот убрал ладонь от его горла. Пальцы Тома инстинктивно дернулись, прежде чем он заглянул Гарри в лицо. — «Пожалуйста, еще раз…» — Я всегда видел то, чего не видят другие. Поэтому ты пришел ко мне? — Я нашел тебя случайно. Время от времени мне нравится гулять среди людей, и я был потрясен, когда понял, что ты видишь меня. Лишь единицы из вас обладают подобным даром, а твой — самый сильный из всех, что я когда-либо встречал. Лицо Тома исказилось в каком-то безумном восторге, и Гарри не смог сдержать улыбки. — «Сильный, Гарри знает, что я сильный». — Я знал, что я другой — что могу видеть то, чего не видят остальные. Позже ты пришел навестить меня, и я назвал твои крылья «волосатыми». Это был… последний раз? — «Колыбель, такие мягкие перья…» Гарри почувствовал, как его душа воспарила от этого воспоминания — самого нежного взаимодействия, которое у него когда-либо было с человеком. — Нет. Я навещал тебя много раз, пока ты рос. Иногда ты меня видел. Часто — нет, но я защищал тебя как мог. До тех пор, пока… Незнакомая боль пронзила грудь Ангела. Стыд. Сожаление. — Гарри… Он поднял глаза на человека, о котором так нежно заботился, и снова почувствовал себя словно пронзенным насквозь при виде абсолютного преклонения на его лице. Том потянулся к его руке, и Гарри позволил более крупной ладони сжать свою. — «Мой Ангел, мой Спаситель». — Это ты защитил меня от того падения. От болезни, которая скосила остальных детей в приюте. Голос Тома дрожал, а кровь бешено пульсировала в его руке, сжимающей ладонь Гарри. — Да. Однако это стало… подозрительным для остальных людей. Необъяснимые вещи, происходившие вокруг тебя, твои заявления о том, что ты что-то видишь… А в сочетании с тем, каким ты родился — прекрасным и с раздвоенным языком, — глупые люди начали думать, что ты одержим или связан с дьяволом. — «Вода, будто я тону…» — «Удары плетью по спине, песнопения и крики, пока я рыдал…» Прикрытые веки Тома потемнели от этого воспоминания. Его рука дрогнула в ладони Гарри, а затем он поднес ее к губам и благоговейно поцеловал. — Экзорцизм. Ты посчитал, что это твоя вина; что это ты навлек на меня такое. И поэтому перестал приходить. Ради моего же блага. — «Слишком хорош для меня, я не заслуживаю твоей доброты». Уголок рта Гарри едва заметно дернулся. — Ты всегда был умным, маленький змеёныш. Том вздрогнул от этого ласкового прозвища. — «Теперь я вспомнил». — Вот почему ты так меня назвал — из-за змеи, которую я защитил, и моего языка. Ты сказал, что он прекрасен. — Так и есть, — искренне ответил Гарри. — «Это мое проклятие, Гарри, как и моя красота… Но я всегда хотел быть красивым только в твоих глазах». Высокий мужчина окинул его взглядом, полным яростного огня, а затем этот огонь перекинулся на меньшее, созданное Гарри человеческое тело. Том еще никогда так на него не смотрел. — Это твое истинное тело? Оно… потрясает до глубины души. — «Гарри — самое прекрасное существо во Вселенной, мне не нужно видеть остальное, чтобы знать это». Сколько же противоречий было в этих вздохах. Вожделение и стыд, тесно переплетённые между собой. — Сейчас — да. Моя истинная форма была… слишком велика для этого здания. Это человеческий облик, который я принял давным-давно. Мои имена меняются, но этот облик неизменен уже тысячи лет. — «Его истинная форма и его истинное имя». Когда Том задал свой вопрос, на его лице читалось одновременно и жгучее желание узнать ответ, и дикий страх перед ним: — Назовешь ли ты мне имя, с которым тебя создали? Как отреагирует на подобный ответ порочный священник? Вопрос настолько позабавил Гарри, что он не смог удержаться от честного ответа: — Люди знают меня как Архангела Михаила. Судорожный вздох, и его «маленький змей», казалось, перестал дышать. Он смотрел в глаза Гарри так, словно отчаянно пытался поглотить свет, который они отбрасывали на его молодое лицо. Затем он снова рухнул на колени, низко опустив голову — то ли в молитве, то ли в глубоком смирении. Гарри не знал точно. — «Как я мог… Я такой же мерзкий, как те мужчины, раз желаю чего-то столь чистого, будучи таким порочным». — Архангел… Я… прости меня за мои мысли, за мои грехи перед тобой. Как странно. Он никогда не думал, что Том способен просить прощения, особенно за собственные мысли. С какой стати его мысли о Гарри должны быть грехом? Ведь он знал, что этот облик прекрасен. — «Он должен уничтожить меня за то, что я желаю видеть его обнажённым, желаю касаться и вкушать то, на что люди не имеют права…» — «Михаил, воин, низвергший Самаэля в ад, но такой прекрасный…» А, плотское желание. Гарри задумчиво склонил голову. Пожалуй, он не имел ничего против подобных мыслей и желаний со стороны Тома. — Ты не согрешил против меня мыслью, только деянием. Я был сильно разгневан, когда решил проверить, как ты, и увидел, что ты убиваешь, да ещё и носишь священный сан. Но с тех пор я… пересмотрел своё мнение. Его взгляд переместился туда, где только что находились хлеб и вино. — Если бы я не оставил тебя одного, беззащитного перед лицом зла, возможно, ты никогда не совершил бы этих грехов. Это был мой провал. — «НЕТ, Гарри». Том стремительно поднялся на ноги и вцепился в его руки, его лицо пылало, словно в лихорадке. — Ты не подвёл меня! Зло было совершено тем человеком, а мои грехи принадлежат лишь мне! Гарри моргнул от этой нехарактерной вспышки. Как притягательно. Том скорее согласился бы нести всё бремя своих грехов и их последствий, чем слушать, как Гарри критикует себя. Похоже, воцарившееся молчание заставило Тома осознать, что он всё ещё сжимает его ладони, потому что он внезапно отпустил их, словно обжёгся. Гарри не понравилась такая реакция. Их прикосновение казалось… настоящим. — Ты можешь касаться меня, Том. — «Я не могу начать, а вдруг я не смогу остановиться? Я слишком сильно желаю ощутить твою кожу, твой голос и дыхание, я бы впустил тебя в свою грязную кровь, если бы мог, нет-нет, я хочу этого слишком си…» Гарри протянул руки и обхватил ладонями лицо Тома. На мгновение его змей посмотрел на него с тем самым благоговением, которое когда-то внушал его прежний, истинный облик, а затем Гарри подался вперёд и прижался своими губами к его губам. — «Он целует меня, да, ДА, ради этого стоит быть проклятым, почему…» Гарри слышал звенящую тишину в мыслях Тома, когда углубил поцелуй, стремясь полностью ощутить вкус своего любимого создания. Как чудесно было чувствовать, желать, любить. Он произнес: — Смерть и жизнь — во власти языка, и любящие его вкусят от плодов его. Он отстранился и провёл большим пальцем по влажным губам Тома. Глаза на лице мужчины были такими же влажными. — Гарри, неужели ты… тебя не отталкивает моё желание? — «Могу ли я получить больше, посмею ли просить о большем?» В ответ на эти слова и мысли Гарри обхватил руками Тома между ног. Он уже был сильно возбужден. Том задохнулся от этого жеста. Гарри чувствовал его душу и знал, что тот никогда ни с кем не разделял своего тела по доброй воле. Каким же чувствительным он должен быть. Гарри не предавался подобному с тех пор, как Бог провозгласил плотскую любовь с людьми греховной после появления чудовищных исполинов. Однако Том не мог породить исполинов. — Продолжай. Возьми больше от меня. В своей нужде ты становишься ещё прекраснее. Он позволил своей силе пронизывать всё его существо, прекрасно зная, что Том ощутит это сквозь одежду. Ошеломлённый и блаженный стон Тома подтвердил это. Том на мгновение замер под его руками, краска резко прилила к его щекам, а затем его бёдра начали несмело, мягко двигаться вперёд, прижимаясь к его плоти. Его пальцы судорожно цеплялись за стены, пока он двигался быстрее, тяжело дыша издавая стоны, и в этих звуках слышалось чистое преклонение. Гарри снова начал отчетливо слышать его молитвы. — «Так хорошо, Гарри…» — «Это… это и есть рай». Каким же невероятно милым и наивным был его маленький убийца. Каким же невежественным он оставался в своём пороке, совершенно ничего не зная о подлинных радостях любви. — Положи руки мне на талию, Том. — «Куда угодно, только скажи, да…» Он подчинился незамедлительно, крепко прижимая Гарри к себе и сильнее прижавшись к его ладоням. Дыхание Тома горячим паром срывалось с губ, окутывая их обоих подобно дыму. — Можно мне… Гарри, мне нужно… — «Я сейчас кончу на руки моего Ангела, должен ли я остановиться? Сжалься, не думаю, что смогу…» Вместо ответа словами Гарри снова поцеловал Тома, направляя ещё больше своей энергии через руки. Его прекрасный человек беззвучно вскрикнул, и Гарри поглотил этот горячий выдох, погружаясь в экстаз. Он почувствовал горячие потоки жидкости на своей коже, даже сквозь слои одежды. Как удивительно исказилось в блаженстве лицо Тома — в этот момент своего падения он выглядел таким нежным, чистым и юным. Глядя на это, Гарри впервые за тысячи лет почувствовал, как внутри него разливается нечто, похожее на огонь. Он неохотно отстранился, хотя их губы всё ещё соединяла тонкая ниточка слюны. — Вот и всё. — «Я сдался». Гарри не смог сдержать смеха. Он явил свои крылья, расправив их настолько, насколько позволяла теснота кабинки, и перенёс их в комнату Тома. Они опустились на постель; высокий мужчина оказался под ним, а Гарри сидел у него на бёдрах, пока его крылья всё ещё шуршали, укладываясь за спиной. — Это было… невероятно. — Какая именно часть, мой змей? Возможно, в его голосе звучала лёгкая издёвка. Руки Тома всё ещё оставались на его бёдрах, крепко сжимая кожу. — Всё, Гарри. Каждое мгновение с тобой. Ангел улыбнулся своему человеку, а затем начал медленно разматывать бинты, скрывавшие его руки. — «Символы? Сигилы?» — Это… — Да. Ангельские сигилы. Обычно я держу их скрытыми. Гарри начал разматывать ткань и на груди, почувствовав, как его собственные губы кривятся в улыбке от дрожащего, полного вожделения вздоха Тома. Как же давно он не испытывал подобного удовольствия? Он посмотрел сверху вниз на своего змея, столь прекрасно и богохульно облачённого в священническую сутану, и подумал, что, пожалуй, хотел бы оставить эту одежду на нём. В этом было что-то… забавное. . . . . . Гарри возвышался над ним, открываясь Тому. Вопреки всем ожиданиям, тот почувствовал, как внутри снова разгорается желание. — Ты бы скучал по этому лицу, Том? Согласился бы ты выглядеть так, как люди не считают красивым? Вопрос Гарри заставил Тома наконец отвести взгляд от потрясающего узора из сигилов, украшавших безупречную кожу. — Я был бы рад избавиться от него. Гарри улыбнулся — короткой, хищно-довольной улыбкой, полностью обнажая торс. — Хорошо. Он щелкнул пальцами, и в его руке появился маленький флакон с черной жидкостью, который он с изящным жестом протянул Тому. — Это завершит твое преображение, если ты сделаешь такой выбор. Ты начал этот процесс, когда убил и поглотил свою добычу. Это демонская кровь. Она пересоздаст тебя — ты больше не будешь выглядеть как прежде и жить как прежде. Ты станешь бессмертным слугой ада, точно так же, как я — бессмертный слуга небес. Выбор за тобой, мой змей. Первая мысль Тома была о Нефилимах и Божьем указе. Но ему было плевать на саму трансформацию, и Гарри мог забрать каждую крупицу его оставшейся души. Единственное, что его волновало, это: — Если я стану демоном, сможем ли мы быть вместе? Смогу ли я искать твоего присутствия и снова чувствовать твои губы на своих? Гарри наклонился, чтобы ответить ему новым поцелуем, полным зубов и языков. — До тех пор, пока мы оба этого желаем. Для Тома это означало «навечно». Без лишних раздумий он откупорил флакон и проглотил кровь. Словно в тело попала лава — он почувствовал, как его кожа плавится и деформируется, будто горячий воск. Это была не столько боль, сколько процесс распада и пересоздания. Он не чувствовал ни агонии, ни паники, не осознавал ничего, кроме того, как меняется его форма, и кроме сияющих, широко распахнутых глаз мальчишки над ним. На мгновение его зрение изменилось, и он увидел существо слишком огромное, чтобы Том мог объять его целиком, слишком яркое, чтобы смотреть прямо. А затем это снова стал Гарри. — Хочешь увидеть свой новый облик, мой прекрасный змей? Остался ли он прекрасным...? Гарри протянул руки перед собой и создал тонкий, но плотный диск из воды, чтобы отразить его образ. Том посмотрел на себя... — Какие странные у тебя вкусы, мой ангел. Я чудовищен. Его голос стал на несколько октав выше, но он был доволен, и видел, что Гарри тоже. Кожа Тома стала настолько бледной, что сквозь нее просвечивали вены. Пальцы удлинились, а на их кончиках появились черные ногти, похожие на когти. Там, где раньше были темно-коричневые, совершенно человеческие глаза, теперь горели алые, с черными змеиными щелями вместо зрачков. Многие черты лица стали резкими, острыми. Уши заострились, а вокруг головы, словно корона, рассыпались выпавшие волосы. — Возможно. И все же, это прекрасная чудовищность. Хочешь ли ты по-настоящему ощутить небеса сейчас? Он не знал, что именно Гарри имел в виду под этим, но был способен дать ему лишь один ответ: ~ Да. Он что, зашипел? Эта мысль тут же исчезла, когда Гарри снова сорвался и сел на него совершенно голым. Его быстрые, маленькие руки разорвали брюки, обнажив эрекцию, которая снова пульсировала от желания. Том мог бы произнести любую молитву или мольбу, чтобы почувствовать эти маленькие, сильные руки на себе, кожа к коже, но, не дожидаясь ни того, ни другого, Гарри поднял свое гибкое тело и резко опустил бедра, насадившись на член Тома одним жестоким ударом. Том выгнулся навстречу своему возбуждению, и слезы подступили к глазам, когда он боролся с желанием кончить немедленно. — Не нужно бороться с этим. Я Архангел; я мог бы вернуть тебе силы в одно мгновение. Однако я не уверен, как ты справишься с таким колоссальным объемом ощущений. Даже для демона это может оказаться слишком ошеломляющим. Почему от улыбки Гарри вдруг показалось, что демон здесь именно он? Том вонзил свои новые когти в безупречную кожу, стараясь не думать о том, каким невыносимым экстазом было бы это мгновение. Он не мог думать об этом, потому что мгновение спустя эти золотые крылья широко распахнулись. Как могла такая детская улыбка на его лице сочетаться с этим действием? — Ну же, мой змей. Покажи мне эту новую демонскую силу. Задыхающийся голос Гарри вывел его из оцепенения, и он позволил инстинкту взять верх. Его ногти впились в блестящую кожу талии Гарри, когда он полностью обхватил ее руками, поднял тело и с легкостью опустил его обратно. Теперь Гарри казался ему не тяжелее кувшина вина. И он был прав. ЭТО был рай. Каждый раз, когда тело Гарри обволакивало его член этим бархатным теплом, он познавал истинное блаженство. Это было спасение. Гарри был одновременно и искуплением, и проклятием. Он был всем. — Прямо так, Отче. Сильнее. Гарри так порочно ухмылялся, глядя на его священническое облачение, что Том решил сохранить его на будущее, просто чтобы доставлять Гарри еще больше удовольствия. Возможно, ему понравится, если он будет в воротничке священника... Гарри громко застонал и откинул голову назад в блаженстве. — Да, мне бы это очень понравилось. Том — мое удовольствие не такое, как твое. Но не бойся, я не причиню тебе вреда. Слава его новому Богу, ему больше не нужно было сдерживаться. Знание того, что именно ОН заставляет Гарри чувствовать себя так, было одновременно самым гордым и самым возбуждающим моментом в его жизни. — Я знаю — пожалуйста... Гарри замер на нем, но лишь на мгновение. Из его глаз и рта начал исходить свет, становясь все ярче и ярче, пока не ослепил. Все тело Гарри вибрировало и пульсировало от силы, и эти вибрации передавались через член Тома внутри него. Том поклялся, что его душа слилась с душой Гарри, и это существо полностью контролировало его мышцы, превращая его в нечто звериное, проникающее сквозь крик Гарри, лишенное собственной чувствительности. Его тело извивалось, нервы обжигало от чрезмерного удовольствия, но он не останавливался, не мог оторваться от тесного тепла своего ангела. Теперь он его ангел. ЕГО. Гарри упал ему на грудь и прижал голову к грохочущему сердцу Тома. Это мгновение покоя, должно быть, было самым счастливым из всех, что он когда-либо знал. — Твой. Но ты также и мой. Я твой творец теперь, мой змей, так что ты можешь искупать свои прошлые грехи передо мной. Том провел своим не изменившимся языком по губам Гарри, пока тот не впустил его, и безмолвно взмолился: — «Тогда пусть я никогда не буду прощен».