повешенный

Бедные рождаются голодными. *** Я родилась недоношенной, слабой в грязные ранние двухтысячные, когда в родильных домах было принято укладывать в конверт всего одну купюру для акушерки и две мелкие для медсестер. Даже они, разглядывая синюшного цвета тело, не верили в то, что я выживу. Мамин врач хлестала меня по заднице добрых минут пять, пока я не закричала, и, видимо, это отбилось в моей памяти надолго, въевшись в кожу глупой привычкой. В те самые славные нулевые на улицах царила надежда, тихий покой и первые бизнесы, первые рекламные баннеры с яркими цветами, «новое время» и совершенно иной подход к жизни. Мне повезло уродиться во времена абсолютной свободы и это стало первой отправной точкой моей никчемной жизни, запустив целую цепочку событий, которые сделали из меня того, кто повиснет на дереве при первой возможности. Я была слабой: кошмарно никчемной восьмимесячной жижей на фоне простыней с цветочками, лежащей неподвижно большинство времени. Маме говорили, я рожусь дауном, но она послала того врача к чертям, не прервав беременность и доносив меня до едва приемлемого срока. Говорят, девочки на восьмом месяце редко выживают. Впрочем, я выжила. На злобу дня я стала настоящей обузой для своей матери, которая одна едва успевала поспать в перерывах между моими криками. Я постоянно кричала. Кричала и кричала, не давая покоя ни себе, ни ей, и она тогда еще даже представить не могла, что это станет традицией. В те времена ее жизнь пошла под откос и из красивой женщины она переродилась в вечно сутулую, уставшую и вымученную бухгалтершу, которая совершенно не успевала жить свою жизнь. Впрочем, это тоже стало традицией. Важно сказать, что до появления на свет меня мой отец был вполне нормальным человеком. Но, видимо, такова карма, ведь в первый день моей жизни он впал в свой первый в жизни запой, попав в аварию и раскрошив себе бедро. Так мы и жили, и, честно сказать, не знаю, как она справилась, ведь еще три месяца после роддома она разрывалась между больницей и работой со мной на руках. Кажется, я с раннего возраста не понимала, как жить. В общем-то, во мне не было ничего примечательного, но была тяга к азарту, странные повадки, чудаковатое поведение и тонна проблем, которые падали на руки матери. Она меня не ненавидела, нет, но я стала для нее второй обузой в доме, которую надо было кормить и одевать. Свезло мне в том, что ела я все, не перебирая, и, видимо, так я научилась довольствоваться всем, что мне дадут. Я наслаждалась жаренным луком, мармеладом в сахаре и халвой, ненавидя их, рыдала в тарелку и ела, приговаривая, что мне вкусно. В этом была вся я и на моей лжи держалась целая ячейка общества под пошлым названием семья, ведь именно я заставляла маму жить. Позже я узнала, что примерно за год до моего рождения она пыталась покончить с собой, ненавидя все вокруг, и только узнав о беременности, передумала. Я была чуднóй. Странной, тихой и стеснительной. В детстве я игралась кастрюлями, надевая их на голову, и сидела так по несколько часов среди кухни, пока отец смотрел бои машин на больших колесах. Я знала карту города наизусть, когда мне было пять, могла назвать до тридцати марок машин в свои шесть и любила читать с момента, как научилась. Я была тихой, много врала в угоду взрослым и никогда ничего не говорила. И все равно умудрилась все испортить. Я спасла ячейку общества под названием «семья», лишив отца возможности размножаться в четыре года: пролила на него горячий суп, задев тарелку рукой, я будто чувствовала, что им точно нельзя заводить еще больше детей и плодить в этот мир похабных будущих взрослых. Первый раз я кончила в пять. Это была смешная история. Родители оставили меня одну дома, на ночь, думая, что я не проснусь. Не знаю, где они были, но чутье подсказывает, что сыскать их можно было в каком-то притоне, пьяных. Я проснулась глубоким вечером, закатив истерику пустоте. Я рыдала, рвала на себе волосы, бегала по квартире и даже содрала колено в тревоге, ведь думала, что меня бросили — накануне я разрисовала стену маркером — так что, посчитала, что они ушли навсегда как месть за то, что я непослушный ребенок. Я рыдала и рыдала, щелкая по каналам телевизора, пока не попала на тот самый, социальный канал. Такие раньше имели три метки в верхнем правом углу: зеленый круг, желтый треугольник и красный квадрат. Я попала на красный квадрат. Да, это было порно. Точнее, легкая эротика, если можно так выразиться, но женщины там были очень красивыми. Кажется, это была групповуха. В общем, мне понравилось, и я настолько увлеклась, что кончила без особых усилий, не понимая, что произошло. Они вернулись спустя час, пьяные и веселые, а я уже тогда стала совсем другой — я больше не могла думать ни о чем другом. Женщины, женщины в костюмах медсестер, женщины без одежды, стонущие женщины. Они были в моей голове постоянно, они не выходили из моих мыслей и я стала пленницей коварных женщин. Все сраное детство мне хотелось есть и женщин, и эти две вещи плотно связались между собой, заслоняя остальные процессы, происходящие вокруг. Я думала о них в садике, а после и в школе. Я уже тогда знала, что это запретно и грешно, но ничего не могла с собой поделать. Впрочем, именно они приносили мне большие страдания, именно женщины. От них все беды. *** Я хотела есть и женщин. Есть больше. Мне снились сладости и вкусные каши, я мечтала о мясе с волокнами цельными кусками, я смотрела на еду, словно она — единственное, что могло сделать меня счастливой. Мясо, которому в моей маленькой голове следует отдать особое место, стало камнем преткновения в один день. В тот вечер мои родители получили зарплату, что означало одно — пьянка, бюджет которой соответствует деньгам на следующий месяц. Я уже тогда знала, что это неправильно, и всегда имела свой, отдельный план. Когда они засыпали, я воровала деньги из кошелька, пряча их подальше, и только в конце месяца подкладывала по карманам курток в качестве некого сюрприза. Только так я могла сохранить свои вещи от их участи оказаться в ломбарде — золотые сережки, подаренные крестной, телефон, телевизор, серебряное кольцо с голубым камнем. Больше, в общем-то, у меня ничего не было, и я держалась за это чертово кольцо зубами, ведь оно единственное во всем мире отражало меня — голубоглазую и маленькую. Я уж и не вспомню, как оно оказалось моим, но могу предложить, что было украдено отцом где-то. Они тратили всю зарплату за один вечер, но это были лучшие дни месяца, ведь я получала бонус — мороженное «Лакомка» в синей обертке, мои любимые шипучки, сок с яблоком и виноградом и половину килограмма печенья «Полешко». Я умела растягивать свой набор удовольствий на месяц, чего не умели делать они, но, впрочем, об их попойках рассказывать не хочется. Мой набор не менялся из года в год, и это были мои самые счастливые двенадцать дней в году, потому что я шла рядом с мамой по магазину, укладывая в тележку свои удовольствия, наблюдала, как с быстротой она наполняется всякой ересью вроде пивных бутылок и дорогих для нас мясных нарезок, но все равно была счастлива, предвкушая, как буду есть любимую «Лакомку». В тот вечер мясо жарилось в духовке, пока родители бурно обсуждали на кухне какой-то бред под песни «Бутырки» и периодически кричали друг на друга. Это была курица, обычные куриные бедра, обмазанные майонезом с горчицей, которые я ждала, облизываясь в комнате и представляя вкус мяса. Я бы точно сказала, что это лучший вечер в моей жизни, но уже через полчаса, сидя на кухне, я смотрела на мясо, переводя взгляд на маму, которая уже знатно накидалась и выясняла с отцом отношения. Оно было недожаренным, сырым, с белой пеной у кожицы, но, как вы помните, я научилась врать. Я ела, ела, жевала с остервенением, сдерживая слезы, глотала сырую плоть с кровавыми соками и молчала, пока они на фоне дрались и кидались предметами. Ровно до момента, пока меня не утащило блевать в туалет, и, посмотрев на мясо, пьяная мама сложила два плюс два, решив, что от него мне становится плохо. Я пыталась сказать, что его надо дожарить, но получила обыкновенную пощечину, как знак полного непослушания и неблагодарности за труд. Это был худший вечер в том году, ведь после него я не ела мяса еще полгода, а то и больше. Логика проста до ужаса: от курицы мне плохо, остальное мясо стоит дорого, а значит, я буду есть гарниры и супы. Так я потеряла одну из двух радостей, затаив на весь мир жуткую злобу, мечтая убить их, отомстить, причинить боль. Помню, спустя полгода, на каком-то празднике я ела шашлык, и так увлеклась, что вырвала им с непривычки. Я боялась, что они снова используют ту же логическую цепочку, а потому ничего не сказала. Теперь я думала только о женщинах. Они стали для меня своеобразным мясом, потому что я мечтала видеть их голыми, сама того не осознавая. Я получала оргазмы, думая о женщинах, по-умному молчала и хотела думать еще. Мне было стыдно, но я продолжала, и видимо данный порок я впитала с молоком матери, ведь иначе объяснить это невозможно. Для меня это было способом уйти от мира, где есть ячейка общества под названием семья, школа и люди, которые меня пугали. Я мало говорила, много думала о своем мясе и мечтала родиться кем-то другим, на полном серьезе ненавидя всю свою жизнь. Впрочем, из-за моего насильного отказа от мяса уже через год я едва ходила и спала по двенадцать часов, падая в обмороки на уроках, и тогда я познала еще одну нелепую прелесть жизни — запихивание себе в глотку жидкого железа. Это абсурдно, но его привыкли пить с апельсиновым соком, только вот на сок денег не было, и тогда в ход шла вода, в которую мне вмешивали это чертово железо, которое навсегда въелось мне во вкусовые рецепторы терпким привкусом металла. Врачи поставили мне истощение и анемию, которую нужно было лечить немедленно, а уже через неделю мне обстригли волосы под мальчика, ведь они нещадно выпадали и забивали трубы нашей старой хрущевки. Я ненавидела все кругом: железо, трубы, родителей и себя. Только тогда мне начали давать мясо по тем самым дням, когда получалась зарплата. Десятое число. Я ела его, запихивая в рот побольше, ела с улыбкой и даже не притрагивалась к набору удовольствий после. Я засыпала быстро каждое десятое число. Это было странно, ведь именно в этот день были самые громкие попойки родителей, которые дрались и слушали музыку на всю громкость, выпивая крайне много алкоголя за раз. Я была привыкшей и к этому, потому что у всего есть свои плюсы. Дети алкоголиков живут счастливее. Моя жизнь делилась на циклы. Запой-отходняк-трезвость. Это были декады: десятого числа начинался запой. В этот день еще с самого утра алкоголики в прекрасном настроении. Они чувствуют приближающуюся удачу, ведут себя весело и расслабленно. Запой означал десять дней, в которые я буду видеть их только в кровати спящими или на кухне, пьющими водку. Эти десять дней я принадлежала сама себе, ела запасы купленных нарезок и свою корзину удовольствий. Я могла делать что угодно: уходить из дома, спать на полу, есть в постели или прогуливать школу; и не то, чтобы им было все равно, они просто не замечали происходящего. Моей задачей было отвечать на звонки с работ и сообщать, что родители болеют. Иногда платить кредиты на заранее отложенные, оплачивать коммунальные, следить за котами и покупать им еду. Последнее — самое сложное, ведь от зарплаты оставалось меньше десяти процентов, которые и без того приходилось воровать, чтобы кошки не голодали. Следующие десять дней я называла отходняками. Абстинентный синдром заставлял родителей быть крайне злыми. Не даром говорят, что алкоголь является депрессантом. Наверное, дело было в стыде, который они испытывали на работе, немного передо мной и больше всего перед родственниками, которые грозились меня от них забрать после каждого выбрыка. Они были злыми в эти дни, особенно мама. Для меня это означало идеальное послушание, идеальные оценки, чистоту, порядок и самостоятельность. Мы тянули последние деньги из кошелька, и не дай бог было заикнуться об оплате в школу или кружка, и я уже оказывалась избитой. Болеть тоже нельзя было именно в этот период. Третья декада была самой жуткой. Последние десять дней до зарплаты. В ход шли микрозаймы, ломбард, знакомые, у которых можно было взять в долг. Больше всего я ненавидела, когда меня заставляли спрашивать у друзей, не могут ли их родители одолжить нам денег. После того чувства стыда я больше никогда ничего не стеснялась и не боялась, я уже просто не умела. Именно тогда я видела маму рыдающей на кухне, именно тогда я вытаскивала ее из петель, отбирала нож и заставляла жить. Кредиты и долги росли, и это было время, когда можно было подкидывать купюры по карманам, а в летнее время я делала вид, будто пьяные они прятали деньги в шкафах. В эту декаду я была на блошиных рынках с нашими шмотками, всякими безделушками и своим серебряным кольцом. Я приходила туда в семь утра субботы и уходила в семь часов вечера, стояла и пыталась продать никому ненужные вещи, и иногда у меня получалось. Я несла домой кошачий корм и макароны-паутинку, которые ненавижу до сих пор. В худший день того года у меня купили мое кольцо с голубым камушком. Помню, как рыдала, потому что у меня отобрали все, что я имела, за десять паучей кошачьего корма и пачку соли. С тех пор у меня никогда не было серебряного кольца и любых других ценных украшений; не было даже телефона, потому что он оказался в ломбарде. Но потом наступил день зарплаты и у меня было мясо, печенье «Полешко» и сок с яблоком и виноградом. Жизнь налаживалась каждый месяц. Но то, что неотменно было со мной с тех пяти лет — женщины. Они заполняли мой мозг, отвлекали меня от происходящего и развивали фантазию получше книг. Я стала голодной во всех смыслах этого слова. Я была голодной наяву и в своих фантазиях, и меня преследовала эта порочность. Я отвлекалась от боли с их помощью, и тогда у меня нагло и цепко переплелось три вещи — боль, голод и женщины. Казалось, они были спасением, но я была голодной до мира, до всей глубины жаждущей пищи, и я знала, что ее способны мне дать только люди. Только они. Люди нас кормят. Так я стала по-настоящему голодной. Эмоции были топливом, решающим фактором, они были спасением. Аппетиты росли с каждым годом и я не отказывала себе в удовольствии. Я представляла. Мой голод был не только таким. Из-за отсутствия доступа к интернету, я совсем не успевала за культурой, положенной мне в моем возрасте. В школе я не понимала, о чем говорили сверстники. Они обсуждали детскую ересь, вроде любимых игр, групп, последних новостей и звучащих со всех колонок песен. Я не понимала, о чем они. Иногда я пялилась исподтишка, когда они играли, меня не пускали в этот круг, но я пялилась и выглядывала игры на телефоне, обсуждение наклеек, рукодельных наборов и прочего. Мне было до ужаса интересно и это перерастало в голод, который потом я, увы, начала восполнять. Знакомство с культурой было для меня внезапным и резким. В школе потребовали иметь ноутбук с интернетом дома, чтобы я могла делать рефераты, изучать материал и успевать за программой. Именно тогда родители вымолили у родственников взять кредит на себя, чтобы я оставалась в рядах учащихся, и именно тогда началась моя собственная эра поглощения всевозможного контента. Мне было четырнадцать, и обнаруживая кучу сайтов, социальных сетей и форумов, я забывалась в них до глубокой ночи, делая вид, что я учусь. Там было все: паблики, сайты с фанфиками, фильмы и сериалы, которые можно выбрать и смотреть. Мой голод восполнялся всем дерьмом, которое я находила, и, конечно же, я находила там порно тоже. Ровно тогда я поняла, что голодная до поп-культуры и мне остро хотелось стать ее частью. Я вела страницу на известном сайте, писала мысли в твиттер, делала фото для ВК и использовала все свои возможности, чтобы войти в мир хоть кем-то. Мир? Он был огромным. Пугающим, можно сказать, ведь я боялась людей до обмороков и холодных пальцев рук. Но я продолжала, ища друзей и стараясь влиться в компании по интересам. Так я стала серой мышью в школе, которая в интернете творит жуткие вещи. Я общалась с педофилами и мужчинами за сорок по незнанию. Сидела в пабликах для анорексичек, написывала синему киту, писала фанфики и старалась наесться. Этот голод был совершенно иным: ровно также, как и все мои вещи, его забирали, унося в ломбард на чертовы десять дней. Я всегда жила декадами, и этот голод стал формирующей основой для ненависти и злости. Я любила вещи и ненавидела, что они принадлежали не мне. Но, в конце-концов, я осознала, что у меня ничего нет. Ничего в этом мире не принадлежит мне, и это к лучшему. Так я научилась жить без вещей, без якоря, за который можно держаться, без еды и без мяса. Мне попросту не нужно это все, потому что я знаю, что могу без него. Также знаю, что привязываться к вещам — дурная затея, ведь их ждет участь серебряного кольца с голубым камушком. Единственное, что мне принадлежало — фантазии и женщины в них. Они были со мной всегда и это была их отличительная особенность, потому что они не предавали. Так голод научил меня не хвататься за вещи, но всегда думать. Мысли много значат и многое могут дать. Фантазии делают из нас голодающих, и, если честно, лишь показывают, по чему ты изголодался сильнее. Я помню, как фантазировала о мясе, кольце с камушком, телефоне и печенье «Полешко». Мой голод всегда был по вещам и я пошутила, что женщины — вещи, но нет. Они с ранних лет меня спасали, будучи чем-то более глубоким и значимым.