Die Bestrafung

Немецкий язык был для Диппера Пайнса сущим наказанием. Не то чтобы он был глуп — вовсе нет, его аналитический ум с легкостью щелкал теоретическую физику и высшую математику, но вот немецкий... Он казался ему набором лающих, рубленых звуков, лишенных всякой мелодики. Язык, который звучал так, будто на тебя постоянно злятся. Именно поэтому Диппер, которому недавно стукнуло восемнадцать и который обрел наконец свободу выбора (как он наивно полагал), решил, что сегодняшнюю пару можно и прогулять. Коридор университетского корпуса был пуст, пахло пылью и старыми книгами. Солнце лениво пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна, рисуя на полу золотые квадраты. Диппер, насвистывая себе под нос незатейливый мотив, свернул за угол, чтобы сократить путь до библиотеки, и буквально впечатался в высокую, угрожающе молчаливую фигуру. Профессор Билл Шифр. Гроза всего факультета, гений лингвистики и обладатель самого тяжелого, пронзительного взгляда, который Дипперу только доводилось встречать. Его светлые, почти золотистые волосы были зачесаны назад, острые скулы, казалось, могли порезать бумагу, а в уголке тонких губ застыла вечная, чуть презрительная усмешка. Сегодня он был одет в идеально отглаженную черную рубашку и брюки, что лишь подчеркивало его хищную, нечеловеческую грацию. — Пайнс, — голос профессора прозвучал неожиданно низко, с металлическими нотками. Он не спрашивал, он констатировал факт. Диппер замер, как кролик перед удавом. Сердце ухнуло куда-то в пятки. — Профессор Шифр... Я... — Прогуливаешь, — перебил его Билл, делая шаг вперед. Его пальцы, длинные и сильные, мертвой хваткой сомкнулись на загривке Диппера, сминая воротник его футболки. — Совсем страх потерял? Не говоря больше ни слова, Билл буквально протащил упирающегося парня по коридору, пинком распахнул дверь в свой кабинет и швырнул его внутрь. Дверь с оглушительным стуком захлопнулась, отрезая их от внешнего мира. В кабинете царил полумрак, пахло дорогим табаком и кожей кресел. — Ну? — Билл обошел массивный дубовый стол и оперся на него бедрами, скрестив руки на груди. Его взгляд прожигал насквозь. — Какая на этот раз уважительная причина? Голова болит? Живот? Или, может быть, нашествие гоблинов в общежитии? Диппер покраснел, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Он пытался собраться с мыслями, придумать хоть что-то убедительное. — Я... Понимаете, профессор, я не то чтобы специально. Просто... у меня действительно никак не получается уловить грамматику. Я пытаюсь! Честно пытаюсь, но эти падежи, артикли... Каждый раз, когда я сажусь за учебник, у меня в голове будто каша, — он говорил быстро, запинаясь, надеясь разжалобить преподавателя своим усердием. — Я думал, может, мне стоит позаниматься отдельно, но пока просто... теряюсь на занятиях. Билл слушал его, не перебивая, с непроницаемым лицом, лишь желваки слегка играли на острых скулах. — И поэтому ты решил, что лучший способ понять грамматику — это даже не появляться на уроке? — его голос сочился ядовитой иронией. Диппер совсем стушевался. Он чувствовал, как к лицу приливает жар, а профессор продолжал сверлить его взглядом. Напряжение внутри него росло, и вдруг, не выдержав этого давления, он взорвался. Это вырвалось само, помимо воли, не как аргумент, а как истеричный, искренний вопль души: — Да потому что этот язык просто... он такой грубый! Резкий, лающий! Он мне неприятен на слух, я не могу его воспринимать, от него одни отрицательные эмоции! Повисла гробовая тишина. Диппер осёкся, сам испугавшись того, что только что сказал. Он прикусил губу, глядя на профессора расширенными от ужаса глазами. В комнате потемнело, хотя свет никто не выключал. Глаза Билла опасно сверкнули. Его ноздри раздулись, а челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки. На мгновение он прикрыл глаза, делая глубокий вдох, словно пытаясь унять вспышку чистой, незамутненной ярости. Затем он медленно, очень медленно отлепился от стола и сделал шаг к Дипперу. — Так, значит, — прошипел он. — Грубый? Лающий? Неприятный на слух? — Каждое слово он чеканил, как приговор. Он приблизился вплотную, и от него волнами расходился опасный, холодный жар. — Вот это, — он наклонился к самому лицу парня, в его глазах плясали золотистые черти, — ты считаешь грубым? И тут всё изменилось. Гнев в его лице словно растворился, сменившись чем-то куда более пугающим — хищным, игривым предвкушением. Тон голоса резко упал, стал ниже, обволакивающим и бархатным. Он отстранился ровно на полшага, чтобы парень мог видеть его лицо, и заговорил — на немецком, но этим новым, томным, почти чувственным голосом, который, казалось, проникал прямо под кожу. — Vielleicht sollte ich dir eine Privatstunde geben... eine ganz besondere Lektion — промурлыкал он, растягивая гласные, смакуя каждое слово. Диппер вздрогнул. Звук этого голоса, низкого, обволакивающего, был совершенно не похож на тот резкий тон, которым профессор отчитывал его минуту назад. Это было похоже на раскатистый гром вдалеке, на перекаты тяжелого бархата. По спине побежали мурашки, и он сглотнул, совершенно не понимая, что происходит. Билл заметил его реакцию. В его глазах заплясали опасные, золотистые искорки. — Ich würde dich über meinen Tisch legen und dir zeigen, was Disziplin wirklich bedeutet — продолжал он, не сводя с Диппера гипнотизирующего взгляда. Его немецкий звучал не грубо, а дьявольски красиво, это была поэзия порока. Диппер покраснел до корней волос, чувствуя, как предательский жар разливается по телу. Сам тембр голоса, эта томная, почти чувственная интонация гипнотизировали его, вгоняли в какое-то оцепенение. Он не понимал слов, но каким-то подсознательным, животным чутьем начал осознавать их смысл. А Билл тем временем наклонился ближе, и его дыхание коснулось уха парня. — Ich würde dich so tief und hart ficken, dass du meinen Namen stöhnst, egal in welcher Sprache. Und für jedes Mal, das du meine Stunde geschwänzt hast, würde ich dich noch ein bisschen härter rannehmen. Ноги Диппера стали ватными. Он перестал дышать. Он вслушался, и вдруг отдельные слова — ficken, tief, hart, meinen Namen stöhnst — сложились в леденящий душу и одновременно возбуждающий пазл. Его бросило в жар, а потом в холод. Он уставился на профессора огромными, расширенными от ужаса и внезапного возбуждения глазами. Билл отстранился, чтобы увидеть его лицо. Хищная, торжествующая улыбка расползлась по его лицу. Он видел, как заалели кончики ушей парня, как лихорадочно забегал его взгляд. — Verstehst du mich, Junge? — спросил он с издевательской лаской, склонив голову набок. Его тон не оставлял сомнений: он видел, что Диппер начинает понимать. Диппер с трудом сглотнул вязкую слюну. Горло пересохло. Мысли путались. — Ja... — прошептал он на ломаном немецком, и его голос предательски дрогнул. — Ein bisschen... Professor. — Ein bisschen, — передразнил его Билл, и его улыбка стала еще шире. — Nur ein bisschen? Das ist nicht genug. Он придвинулся вплотную, так что Диппер спиной уперся в холодную поверхность двери. Билл навис над ним, опираясь одной рукой о косяк рядом с головой парня. Он наклонился к самому уху, и его горячее дыхание обожгло нежную кожу. — Dann werde ich dir jetzt eine Lektion erteilen, die du nie vergisst. Ich werde jedes einzelne dieser Worte, die du so grob findest, an deinem Körper buchstabieren. Ich will dein Keuchen hören, dein Wimmern, wenn ich dich nehme. Ich will, dass du auf Deutsch um Gnade bettelst. Каждое слово, произнесенное этим интимным, пошлым шепотом, отдавалось дрожью во всем теле Диппера. Он сжал руки в кулаки, пытаясь унять предательскую слабость в коленях. Теперь он понимал почти все. И от этого понимания внутри него все переворачивалось. — Профессор... — выдохнул он, но его голос прозвучал скорее как стон. Билл усмехнулся, и его свободная рука легла на бедро парня, сжимая его с собственнической, властной уверенностью. — Урок начинается, Пайнс, — сказал он, на этот раз по-русски, но с тем же убийственным, бархатным акцентом. — И поверь, за языковой практикой дело не встанет. Ты у меня теперь будешь отличником по немецкому. Его пальцы скользнули под тонкую ткань футболки Диппера, касаясь горячей, трепещущей кожи живота, и весь мир для Диппера сузился до этой комнаты, этого запаха табака и кожи, и этого дьявольски красивого голоса, который обещал ему наказание, о котором он даже не смел мечтать. И самое страшное — немецкий язык уже не казался ему грубым. Теперь он казался ему самым развратным и прекрасным языком на свете. ——— на следующий день --- Солнечный свет заливал аудиторию, безжалостно высвечивая каждую пылинку в воздухе. Диппер стоял перед дверью, собираясь с духом. Внутри всё сжималось от стыда, волнения и какого-то щекочущего, совершенно неуместного предвкушения. Он поправил лямку рюкзака, сделал глубокий вдох и толкнул дверь. Профессор Шифр уже был там. Он стоял у кафедры, перебирая какие-то бумаги, но как только Диппер переступил порог, его голова поднялась, и взгляд янтарных глаз безошибочно нашел его, словно он ждал именно этого мгновения. — Guten Morgen, Herr Pines, — произнес Билл, и его голос прозвучал ниже и мягче, чем для всех остальных. Это было сказано специально для него — с той самой интимной, обволакивающей бархатной хрипотцой, которая вчера свела его с ума в полутьме кабинета. — Wie schön, dass Sie heute den Weg zu uns gefunden haben. Диппер замер на полпути к своему месту. Этот голос мгновенно всколыхнул в памяти всё: горячее дыхание на ухе, слова, которые он теперь слишком хорошо понимал, и то, как собственное тело предательски отвечало на каждое из них. Волна жара прилила к лицу, и он почувствовал, как кончики ушей начинают гореть огнем. Он опустил голову, надеясь, что челка скроет его пунцовые щеки, и поспешно зашагал к своей парте. Билл проводил его взглядом, и на его губах заиграла та самая хищная, почти незаметная улыбка, от которой у Диппера внутри всё переворачивалось. Профессор чуть склонил голову набок, наблюдая за тем, как парень неуклюже усаживается, роется в рюкзаке, стараясь не поднимать глаз. — Alles in Ordnung bei Ihnen, Pines? — снова обратился к нему Билл, но теперь его голос звучал еще более ласково, с нотками деланного участия, которые никак не вязались с дьявольским огоньком в глазах. — Sie sehen ein wenig... erhitzt aus. Он намеренно сделал крошечную паузу перед последним словом, смакуя его, и Диппер физически ощутил, как этот бархат касается его кожи. Аудитория была полна других студентов, но в этот момент для Билла существовал только он один. Хищная улыбка профессора стала шире, он терпеливо ждал ответа, поигрывая мелом в длинных пальцах. — Я... Ja. Ja, alles gut, Professor, — тихо, почти заикаясь, выдавил из себя Диппер, чувствуя, как от волнения перехватывает горло. Его немецкий звучал сбивчиво и робко, но Билл услышал именно то, что хотел — эту дрожь, это смущение. Он кивнул с довольным видом, словно получил подтверждение своей безграничной власти. Он развернулся к доске, и начался урок. Но Диппер почти не слышал, что говорит профессор. Он смотрел, как тот движется, как рубашка обтягивает его плечи, как он пишет на доске слова — обычные немецкие глаголы, которые теперь казались зашифрованными посланиями. Внезапно Билл перестал ходить вдоль доски и плавно направился вглубь аудитории. Его шаги были мягкими, крадущимися. Он прошел мимо первого ряда, затем второго, и остановился прямо напротив парты Диппера. Студенты затихли, следя за его передвижениями. Профессор, не прерывая объяснения, небрежно облокотился на край парты, за которой сидел Диппер, опираясь одной рукой на столешницу. Теперь он нависал над парнем, и расстояние между ними снова стало угрожающе, головокружительно маленьким. Диппер перестал дышать. Запах табака, кожи и чего-то терпкого, древесного окутал его. Он видел длинные пальцы Билла, лежащие на столе в нескольких сантиметрах от его тетради, и каждую мельчайшую деталь его рубашки. — Heute wiederholen wir die starken Verben, — голос профессора звучал ровно, но в нем, как подводное течение, чувствовалась интимная томность, адресованная исключительно одному студенту. — Nehmen wir... zum Beispiel, — он сделал паузу, и его взгляд на мгновение скользнул по лицу Диппера, — das Verb 'kommen' . Диппер почувствовал, как краска снова заливает его лицо. Он прекрасно помнил вчерашний вечер и то, в каком именно контексте этот глагол мог прозвучать. Билл прекрасно знал, что он помнит, и говорил это нарочно, смакуя каждый звук. — Ich komme, du kommst, er kommt, — продолжал Билл, и его голос, казалось, вибрировал прямо у Диппера в груди. Он наклонился чуть ниже, будто бы для того, чтобы заглянуть в его тетрадь, и прошептал так, что услышал только Диппер: — Schreiben Sie das auf, Pines. Und machen Sie keine Fehler. Ich werde sehr... aufmerksam kontrollieren. Он выпрямился и продолжил вести урок как ни в чем не бывало, переходя к другим студентам. Но Диппер уже не сомневался: эти занятия станут его личной, изысканной пыткой. Немецкий язык больше не был грубым. Он стал опасным, интимным и невероятно, пугающе прекрасным. И он принадлежал им двоим.