Mercy of the King

Блен Лихт шла с отцом по гулкому терминалу аэропорта в Нью-Йорке. Её каблуки цокали по блестящему кафелю — резко, отрывисто, словно отсчитывая секунды до приговора. Приказ о переводе в Америку пришёл внезапно, а сразу за ним — приказ о «задании». Даже не приказ, а сдержанное «мы рассчитываем на твою семью». И вот они уже вылетели первым же рейсом из Германии, бросив всё. Рядом шёл отец — высокий, сосредоточенный, не вылезающий из телефона. Он даже в аэропорту работал: кому-то писал, с кем-то созванивался на немецком, коротко бросая фразы. Блен косилась на него, но молчала. Она привыкла. Отец всегда был в работе. Даже сейчас, когда они буквально шли в пасть к шакалам. Её мать в это время отдыхала на Карибах с очередным любовником. Где-то там, под пальмами и с коктейлем в руке, пока Блен с отцом ехали в неизвестность. Прямиком в дом к Морияма. К тем самым людям, следить за которыми её семье поручили сразу же, как только они начали работать на американское ФБР. Их встретила чёрная машина с тонированными стёклами — без опознавательных знаков, без лишних слов. Водитель молча забрал чемоданы и открыл дверь. Блен скользнула на кожаное сиденье, ощущая, как сердце стучит где-то в горле. Отец сел рядом, наконец убрал телефон в карман пиджака и посмотрел на неё. Ничего не сказал. Только короткий, тяжёлый взгляд. Машина тронулась. Они направлялись в Гнездо. До сих пор для Блен оставалось загадкой, как отец смог заставить клан Морияма взять к себе практически незнакомых людей. Людей с улицы — именно так она сама мысленно формулировала их положение. Чужаков. Но тогда она ещё ничего не знала. Не понимала всей глубины игры. Ведь Кенго Морияма никогда бы не принял непроверенных, никогда бы не впустил в дом тех, кому не доверял хотя бы на процент. А значит, где-то в этой схеме было что-то ещё. Что-то, о чём ей не говорили. И о том, в какое дерьмовое будущее её швырнула судьба, Блен тогда тоже не подозревала. А ведь всё это случилось из-за придложения Ичиро. Тот почему-то решил убрать её от главной семьи, задвинуть куда подальше, спрятать в Гнезде, как ненужную, но потенциально опасную фигуру на доске. Или наоборот — как фигуру, которой стоит пожертвовать первой. Она ещё не знала, что пройдёт совсем немного времени, и вместо «агента Лихт» останется только «Собачка Короля». Сломленная игрушка в руках Рико. Но пока — пока только цокали каблуки по кафелю, молчал отец, а чёрная машина везла их прямиком в ад. *** Чёрный седан рассекал залитые дождём улицы, увозя их прочь от аэропорта — прямиком в пасть к шакалам. Дождь хлестал по окнам сплошной стеной, и капли, разбиваясь о стекло, стекали вниз кривыми дорожками, словно сама природа оплакивала тот шаг, на который они решились. В салоне царила гнетущая тишина. Блен и отец сидели на заднем сиденье, плечом к плечу, но не говорили ни слова. Говорить было не о чем. Да и незачем. Каждый понимал, куда они едут и чем это может обернуться. Понимал — и молчал, потому что словами эту бездну было не заполнить. Они шли на это так широко и уверенно, словно получали билет в безграничное счастье. Со стороны могло показаться, что в машине сидят люди, принявшие судьбоносное и выгодное решение. Но внутри у Блен всё холодело. Потому что оба они знали: это не шаг к успеху. Это шаг в пропасть. Образ Блен идеально подходил и моменту, и погоде за окном. Тёмный, строгий, почти траурный. Юбка-карандаш до колен, обтягивающая бёдра, свободный пиджак на размер больше, чем нужно, — словно девочка пыталась спрятаться в нём от всего мира, — и тёмная блузка, застёгнутая под самое горло. Ни единого яркого пятна. Она вся была в чёрном, и отец рядом — тоже в чёрном костюме, в тёмном пальто. Они сидели бок о бок, как два молчаливых пассажира, провожающих самих себя в последний путь. Блен смотрела на своё отражение в залитом дождём стекле и думала о том, как жестоко жизнь раз за разом ломала её планы. Ведь она только-только построила в голове картинку нормального будущего. Без скандалов родителей, без их вечной войны. Без «друзей», в которых она в тринадцать лет видела спасение от хреновой семьи. Обеспеченность у них была — дом, деньги, статус. А вот тепла не было никогда. Каждый раз, проходя мимо гостиной или кухни, Блен слышала, как один родитель поливает грязью другого — ей, их дочери. «Ты копия своего отца», — шипела мать. «Ты вся в свою мать», — цедил отец. И Блен это всегда поражало: а кого вы хотели? Я ваша дочь, чьи ещё черты мне носить? Но брак по расчёту — это, видимо, действительно зрелая идея. Зрелая, гнилая и пропитанная ненавистью. И тогда Блен начала бунтовать. Сначала по-мелкому: сбегала из дома, прогуливала школу, дерзила учителям и родителям, выводила их на крик с утроенной силой. Провоцировала драки — сначала в школе, потом на улице. А потом связалась с не очень хорошей компанией. Той самой, что подсадила её на дурь. К шестнадцати годам, когда отец наконец выдернул её из этого круговорота ада, за плечами у Блен было больше пятнадцати приводов в полицию: от хулиганства до распространения наркотиков. И всё это время отец, как по волшебству, отмазывал её. Раз за разом. Не из любви — нет. В обмен Блен выполняла для него мелкие задания: сдавала тех, кого можно было сдать, не становясь крысой в глазах улицы. Мелких сошек, которые выводили на крупных контрабандистов, преступников, убийц. Сама она никогда не собиралась переходить им дорогу и становиться стукачкой. И всегда — всегда — возвращалась к своим. К тем, кто давал ей тепло, пусть и отравленное порошком. Отец выдернул её из этой трясины жёстко. Заставил поступить на юридический, а после — повёл по своим следам, в ФБР. Блен подчинилась. А что ещё оставалось? Она всегда была уверена, что переезд из родной Испании в Германию стал роковой ошибкой их семьи. И утвердилась в этом окончательно, когда попала в Америку. Когда-то, маленькой, всё было иначе: солнечная Малага, смех матери, тёплые руки отца, никаких ругательств, никаких измен. Родители любили друг друга и обожали свою pequeña Blanca. Потом отцу предложили хорошее место в Германии, и он начал свою карьеру в федеральной службе. Вот тогда всё и посыпалось. Измена за изменой — с обеих сторон. Вечная работа отца. Дом, пропитанный руганью, как сыростью. Если бы всё сложилось иначе, Блен Лихт никогда бы не пошла в службу безопасности. Никогда бы не попробовала наркотики. Никогда бы не стала шпионить за Морияма. И никогда бы не превратилась в Собачку Рико. Она откинулась на сиденье и шумно выдохнула, прикрыв глаза. Даже сейчас, в чёрном строгом костюме агента, в ней было что-то неуловимо чужое, не американское. Вспыльчивая жестикуляция — резкие, рваные движения рук, когда она нервничала, — выдавала в ней испанку. Привычка причмокивать языком, когда что-то шло не так, — «tsk» — чисто испанская, уличная. А когда она злилась, в её речи проскальзывали немецкие словечки, жёсткие и точные: «Mist!», «Quatsch!», «Verdammt noch mal!». Ломаный английский с мягким, тягучим испанским акцентом, который никуда не девался, даже когда она переходила на немецкий, делал её чужой везде. В Испании она была «немкой», в Германии — «испанкой», а в Америке и вовсе никем. Просто тенью с тёмным прошлым и ещё более тёмным будущим. Машина свернула на подъездную дорожку к дому Морияма Дождь всё так же хлестал по стёклам, размывая очертания мрачного особняка впереди. Блен сжала руки в замок на коленях и впервые за всю поездку посмотрела на отца. Тот сидел, глядя прямо перед собой, и молчал. Телефон давно погас в его кармане. Он тоже всё понимал. — Мы на месте, — сухо бросил водитель. Никто не ответил. Только дождь продолжал колотить по крыше, отбивая похоронный марш.