Любовь и юность художника.

Знаешь, бывает такое: сидишь рядом с человеком, а внутри всё переворачивается. Он просто берёт чипсы из твоей пачки, а у тебя сердце пропускает удар. Он смеётся над тупой шуткой — и ты уже готов придумать сотню таких же, лишь бы услышать этот смех снова. И при этом ты точно знаешь: для него ты — друг. Только друг. И никогда не станешь кем-то больше. Самый страшный момент — не когда он говорит «давай останемся друзьями». Самый страшный — когда он этого даже не замечает. Не видит твоего взгляда, не слышит пауз в твоём голосе, не понимает, почему ты запоминаешь, как он пьёт кофе. Ты для него — просто фон. Удобный, привычный, родной. Но фон. И самое больное — ты сам согласился на эту роль. Ты киваешь, когда он рассказывает о ком-то, кто ему нравится. Ты советуешь, что подарить той девушке. Ты улыбаешься и говоришь «классно, я рад за тебя». А внутри — как будто медленно выдирают рёбра. Но если он счастлив — значит, и ты счастлив. Правда? Вру. Но врать буду дальше. Потому что правда слишком страшная: я люблю тебя. А ты никогда не посмотришь на меня так, как я на тебя.

***

Саша закрыл блокнот — тот самый, в который он иногда писал такие вещи, а потом прятал под матрас. Захлопнул посильнее, будто хотел задушить собственные мысли. И тут же провалился в сон. Ему снилось лето. То самое, не наступившее ещё, а какое-то другое, где все оттенки были ярче, а воздух — гуще, как сироп. Они с Лёшей сидели на расстеленном пледе, и вокруг никого не было. Только трава, только небо и тяжёлые шмели, гудевшие где-то над клевером. Лёша смотрел на него. Не так, как обычно — мельком, пока говорил о чём-то своём. А долго, внимательно, с какой-то странной улыбкой, от которой у Саши внутри всё переворачивалось. И вдруг Лёша протянул руку и убрал со лба Саши выбившуюся кудряшку. Пальцы задержались на виске, чуть тёплые, шершавые. «Сань, — сказал Лёша шёпотом, как будто боялся спугнуть. — А ты знаешь, я ведь…» — и тут в кармане у Лёши завибрировал телефон. Саша проснулся от собственного телефона — тот зажужжал на тумбочке, разрывая сон на куски. Экран вспыхнул: новое сообщение от Лёши. Дрожащей рукой Саша поднёс телефон к лицу. «Сань, привет! Ты когда выходишь? Я уже на остановке, твой маршрут первый запаздывает, так что не торопись, но приезжай скорее. Чипсы крабовые не забудь, ладно? Жду». Саша выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле — от сна, от сообщения, от того, что Лёша написал ему первым, но написал про чипсы, а не про то, что снилось. Конечно. Он сел на кровати, обхватил колени, уткнулся лбом в колени. В голове всё ещё плавал обрывок сна — пальцы, убирающие кудряшку, шёпот, так и не законченная фраза. — День начался неправильно, — прошептал Саша в темноту своей комнаты, хотя за окном уже давно светало. В душе он стоял дольше обычного — уткнулся лицом в прохладную плитку, позволив себе ровно десять секунд слабости. Потом резко выкрутил кран, растёрся полотенцем, высушил волосы маминым феном, тщательно укладывая кудри. Лёша в прошлый раз обронил: «У тебя волосы как у пуделя, но тебе идёт». И вот теперь Саша каждое утро возится с ними лишние пять минут — и ненавидит себя за это. Родителей нет. Слава богу. Не придётся врать, что идёт с компанией просто погулять, а не ради того, чтобы смотреть на одного конкретного человека. Время — без пятнадцати десять. Июнь. Каникулы. Можно было спать до обеда, но они договорились на одиннадцать, а ехать полтора часа, и плед, и сумка… Саша натянул джинсовые шорты до колен, обтягивающую чёрную футболку, сверху — лёгкую зипку. На запястья — браслет от подруги детства, подарок сестры и старые часы отца. В кармане зипки уже лежал гладкий серый камушек — тот самый, которым Лёша в него кинул прошлым летом на речке. Саша носил его с собой как талисман, хотя сам называл это «просто привычкой». У зеркала в прихожей он замер: консилером убрал синяки под глазами — следы ночного рисования. Но рисовал он в последнее время не домашку в художку. Он рисовал Лёшу. Тот портрет сейчас лежал на столе, накрытый листом ватмана, чтобы мать случайно не увидела. Закончив с мейком, Саша взял сумку-холодильник и принялся за вкусняшки. Теперь — внимательно, почти педантично, чтобы всё поровну. — Две пачки чипсов, — прошептал он, отсчитывая. — Одну с крабами — себе. Одну паприку — ему. Терпеть не могу паприку, но он любит. Дальше мармелад: две пачки. Одну лимонную (себе), одну клубничную (ему). Шоколад: две плитки — тёмный горький для Лёши, молочный с орехами для себя. Печенье: упаковка на двоих, но Саша аккуратно разделил на две равные кучки в разных зип-пакетах. Энергетики: четыре банки. Две горькие классические — для него, две манговые — для себя. Жвачки: три упаковки. Две со вкусом арбуза (Лёшины любимые) и одну мятную (свою). Всё строго пополам. Как будто он что-то доказывает сам себе: мы равны, мы просто друзья, никто никому ничего не должен. Потом Саша засунул в шоппер свой старый полароид — чёрно-белую коробочку, купленную на «Авито» за копейки, но работающую до сих пор. Зачем? Чтобы снимать всё подряд. Он скажет, если спросят: «Хочу сохранить моменты лета». Настоящая причина — сфотографировать Лёшу. Хотя бы раз. Хотя бы на эту дурацкую мгновенно проявляющуюся карточку, которую можно положить под подушку и никому не показывать. Взял плед (на случай, если Лёша замёрзнет, даже в июне). Две пары наушников — одни себе, другие «про запас». Телефон, ключи, кроссовки у двери. Перед зеркалом в прихожей он поправил воротник, сунул руку в карман — камушек на месте. Посмотрел на своё отражение долгим, тяжёлым взглядом. — Ты просто друг, — сказал он себе тихо. — Не забывай. И добавил мысленно: «Лучше бы я влюбился в кого угодно другого. Но сердцу не прикажешь». Хлопнула дверь. Саша спустился по лестнице, вдыхая запах жасмина из палисадника. Солнце уже пекло. До встречи с Лёшей оставалось чуть больше часа. В кармане лежал камушек. В сумке — полароид с двумя кассетами плёнки. В груди — ничего. Парень шёл к остановке, слушая пение птиц и рев машин на проезжей части. Он чувствовал, как солнце уже начинало припекать спину, а лёгкий ветер путался в волосах, которые он так старательно укладывал. Ему хотелось кинуться под одну из этих быстрых авто и перестать дышать, перестать любить. Мысль была липкой и тяжёлой, как тот самый сироп из сна, но вместо сладости — одна горечь. Однако в один из дней, когда он стоял на подоконнике, он пообещал матери, что не покинет мир, не спросив у неё. И каждый раз, когда темнота подступала слишком близко, он вспоминал её лицо — испуганное, с морщинками у глаз, и отступал. Вот и получается: живёт только чтобы мать была счастлива и старшая сестра не плакала по нему. От мрачных мыслей Сашу отвлёк гудок автомобиля на светофоре. Звук был резким, даже злым — и почему-то именно он вернул парня в реальность. Парень посмотрел в сторону дороги и, заметив свой автобус, ускорил шаг, чуть ли не переходя на бег. Сумка-холодильник смешно подпрыгивала на боку, а внутри что-то звонко стукнулось — наверное, банки энергетиков. Быстро дойдя до остановки, парень зашёл в автобус, который как раз остановился, приложил проездной и прошёл вглубь автобуса, занимая самое дальнее место в хвосте. Он опустился на сиденье у окна и только тогда позволил себе выдохнуть. Саша достал наушники и вставил их в уши, включил свой плейлист, в котором были песни, которые любит Лёша. Это было не специально, просто вкус Лёши медленно перешёл и к Саше, который был не особо против. Первые аккорды знакомой мелодии зазвучали прямо в голове, и на секунду показалось, что Лёша сидит рядом и напевает. Саша смотрел в окно, где сначала многоэтажки сменялись домами пониже, а потом и вовсе заменились полем и лесом где-то на горизонте. Стекла автобуса были покрыты тонкой пылью, отчего пейзаж казался немного размытым, как старый снимок на полароиде. Солнце светило ярко и прямо в глаза. Саша сощурился, но не стал закрывать шторку — этот свет казался единственным настоящим, не придуманным. Ехал он долго, однако с музыкой поездка, которая длилась час, прошла незаметно — и вот парень стоял на остановке деревни Летово. Ноги затекли, а спина затекла от неудобной позы, но как только он увидел знакомые силуэты, всё прошло. Там его уже ждали Катя и Вика, подруги детства Лёши и Саши, а также вышеупомянутый Лёша, ради которого наш герой встал так рано, хотя сам был не прочь поспать. Сердце снова пропустило удар — как тогда, во сне. — А вот и наш пудель, — с усмешкой протянул Лёша, подходя ближе и хлопая друга по плечу. Ладонь у него была тёплая и сухая, и касание выжгло маленькое пятно на футболке — или Саше только показалось. В голосе его звучала та самая лёгкая, привычная насмешка, от которой у Саши внутри всё сжималось и одновременно хотелось улыбнуться. — А теперь мы отправляемся на пикник. Кстати, ты же чипсы с паприкой не забыл? Лёша прищурился, и в его глазах заплясали солнечные зайчики. Саша заставил себя улыбнуться — той самой дежурной улыбкой, которая ничего не значила и прятала всё. Он почувствовал, как мышцы лица напряглись, удерживая маску. Плечо всё ещё горело там, где его коснулись Лёшины пальцы. Это тепло он будет помнить до самого вечера, а может, и дольше. — Как я мог их забыть? — ответил он, стараясь говорить ровно. Голос не дрогнул — маленькая победа. — Ты же без них как без рук. Он похлопал по сумке-холодильнику, как бы показывая, где они лежат. Звякнули банки, и из-под крышки пахнуло холодом и чем-то сладким. — Ну так может, мы пойдём уже? — с возмущением сказала Вика и слегка подтолкнула друзей в сторону нужной тропинки, сразу забирая Сашу из рук Лёши. Её пальцы вцепились в его локоть — крепко, почти больно, но Саша был благодарен за эту боль. Вика давно была в курсе, что Саше нравится Лёша, однако никому не говорила, да и с самим Сашей на эту тему не общалась — понимала, что это для него больная тема. Она лишь иногда бросала на него быстрые, понимающие взгляды — как сейчас, например, когда они отошли на пару шагов. Саша молча кивнул ей, и этого было достаточно. Катя же подошла к Лёше сзади и запрыгнула к нему на спину, придерживая свою сумку с вкусняшками девушек. Лёша даже не покачнулся — привык, видимо. — Лёша, я идти не могу, тащи меня, — этот жест был привычен и не был подкатом, и Лёша, как бы повинуясь, подхватил Катю на руки и пошёл за теми, кто был спереди. Катя звонко рассмеялась, обхватив его за шею, а Саша на секунду замер, глядя им вслед. В груди снова заныло — так сильно, что пришлось сделать глубокий вдох. Он отвернулся и уставился на тропинку под ногами, считая камешки. Дорога была недолгой. Они свернули с асфальтированной улицы на грунтовую тропинку, которая вилась между заросшими сиренью палисадниками. В воздухе пахло свежескошенной травой и чем-то сладким — может, жимолостью, а может, просто летом. Они прошли старый заброшенный деревенский клуб, в котором по одной из страшилок жил дух скрипачки, что ночью играла о своей любви для луны. Саша покосился на тёмные окна клуба — стёкла были выбиты, и внутри зияла чернота, похожая на зрачок. «Интересно, — подумал он, — у той скрипачки тоже была безответная любовь?» Лёша с Катей впереди громко смеялись, и этот смех отскакивал от старых стен эхом. Вика что-то щебетала на ухо Саше, иногда перекидываясь фразами с идущими сзади. Она говорила о каком-то новом фильме, но слова проходили мимо ушей — Саша кивал, не слушая, и следил за тем, как Лёша перекинул Катю с одной руки на другую, даже не запыхавшись. В груди снова заныло, но он приказал себе не думать. Время от времени они останавливались, чтобы посмотреть на виды или сфоткать их, или сделать фото им самим. Вика достала свой старый айфон и начала щёлкать всё подряд: поле с одуванчиками, корову вдали, Сашины кроссовки. Саша вспомнил про свой полароид — он лежал в сумке, но доставать его при всех не хотелось. «Потом, — пообещал он себе. — Когда никто не будет смотреть». Один раз Лёша обернулся и крикнул: «Сань, ну иди быстрее, а то мы без тебя всё съедим!» Саша ускорил шаг, чувствуя, как сердце снова пропустило удар. Вика незаметно сжала его локоть и ничего не сказала. Тропинка вывела их к большому дубу на опушке, и Лёша наконец опустил Катю на землю. «Пришли», — объявил он, и все начали расстилать пледы.