У него всегда слезы на глазах

Изуку чувствует, что теряет частичку себя в такие ночи. Кусочки крохотные и это скорее малая часть него. Но сколы превращаются в трещины, а затем трещины приводят к разрухам: и тогда он чувствует, что к концу ночи у него на полу остается миллион осколков. Ждет, когда кто-нибудь подметет его и склеит: прижмет с силой, будет держать нежно, пока ему не придет время снова сломаться. "Есть способы жить, не будучи целостным." Папа сказал ему это однажды. Изуку в этом не сомневается, но если это означает жить как его отец, то он этого не хочет. Его трясет на диване в гостиной. Смех его отца такой родной, он позволяет ему ослабить хватку на ногах, позволяет отдернуть ногти от кожи; потому что, если папа хорошо проводит время, значит, он получил хорошие деньги, и Изуку не нужно наверстывать упущенное. Пахнет дымом и чем-то кисло-сладким. Изуку смотрит через плечо в десятый раз, и когда его глаза встречают чужой взгляд, не принадлежащий его отцу, желудок неприятно скручивает, и он поворачивается обратно к телевизору. Он не смотрит в экран — Мидория даже не знает, что именно там сейчас показывают. Но его живот продолжает скручиваться узлами, а ногти впиваются в бедра, когда он слышит царапание ножек стула о пол кухни. Шаги тяжелые, движения медленные, возможно, чтобы дать Изуку ощущение комфорта. Он до конца не уверен, но как бы то ни было, он не хочет чтобы они были нежными. Он не хочет, чтобы они были нежными перед грядущим. Это была ложь, и от неё внутри всё неприятно сжималось. Он чувствует горький запах, наполняющий его нос — что-то несвежее: запах, напоминающий его отца. Изуку поднимает голову и пытается спрятаться за непослушными локонами. Но друг папы не сводит с него взгляд. Глаза мужчины голубые — может быть, самый красивый голубой, который когда-либо видел Мидория. Они бледные и тусклые, совершенно пустые, и, несмотря на то, насколько это красивый цвет, Изуку возненавидел его. Друг его отца протягивает ему руку, улыбка у него мягкая, нежная. Это ложь. Изуку бросает взгляд через плечо. Папа на него не смотрит. Почёсывает голову, потирает подбородок. Должно быть, он проиграл раунд. Изуку оборачивается и пытается избежать взгляд голубых глаз, но за руку мужчину берет. Грубоватая кожа. Он сильный. Тепло в самом удушающем смысле. Хватка у папиного друга притворно мягкая, и он разговаривает с Изуку тихо, медленно, чтобы не спугнуть, и неспеша отводит его в гостевую спальню. Дверь захлопывается, запирается на ключ, и он перестает быть нежным. (В ту ночь Мидория ломается снова и снова.)  

***

  Когда ему было семь, он рассказывает про это Каччану. В то время он и Каччан находились на этой странной стадии дружбы — так думает Изуку. Каччан продолжал оставлять его позади, продолжал дразнить его, бросать в него мячи и убегать, когда Мидория подходил слишком близко. Это один из дней, когда они играли только вдвоем. Качану не к кому убегать, поэтому он остаётся с Изуку. Кажется, он злится из-за этого, и Изуку изо всех сил старается держать рот на замке, не раздражать Каччана и не портить всё. Он ошибается, если слишком расслаблен . Когда его вопросы и дела, которыми он занимался, не так сильно раздражали Каччана, но всё же заставляли его толкать Изуку за то, что он все время был таким глупым и бесполезным. Изуку не хочет быть бесполезным и плаксивым — но он действительно не может помочь другим, когда слезы сами катятся по его лицу. На самом деле это раздражает не только Каччана. Папины друзья ненавидят когда он начинает сопеть и трястись. Но прямо сейчас для слез нет никаких оснований. Изуку рисует палкой Всемогущего на песке и ему не хочется плакать — он не хочет раздражать своими слезами, у него нет причин рыдать прямо сейчас, но... — "О мой бог",— Каччан недовольно стонет. "Ты издеваешься надо мной? Ты правда не можешь ни дня не плакать, глупый Деку? Я даже ничего не сделал! Почему ты плачешь? Ты такой бесполезный". Изуку втягивает дрожащую нижнюю губу в рот и пробует соль слёз, бросая палку на песок. Его слезы катятся по подбородку, попадая на его недоделанный рисунок Всемогущего — он пожимает плечами. Желания дорисовывать своего кумира больше нет. К тому времени, как он закончит с рисунком, пора будет домой, и... "Не знаю",— Изуку опускает голову — "Прости меня...". "Что ты имеешь в виду под "не знаю"?"— Каччан снова закатывает глаза. Он опускает мяч и топает к Изуку, складывая руки на грудь. Он снова цыкает и стонет, а потом щёлкает Изуку в лоб: "Ты врешь! Ненавижу лжецов, Деку! Ты очевидно не просто так плачешь, так скажи мне почему, или я тебя ударю!" Изуку яростно качает головой и быстро отступает от Каччана: "Я-я правда не знаю Каччан!" "Ты настоящий врун!" "Я не - не правда! Я правда не знаю, почему — не знаю почему, почему я плачу! Мне просто грустно! Не знаю из-за чего!"— он плачет, потирая мокрые щеки. И правда. Изуку не знает почему он плачет. Не знает почему, не может разобраться с собой в последнее время. Он просто иногда рыдает без всякой причины. Ощущение пустоты иногда чересчур сильное и ошеломляющее. Большие волны безнадежности и печали набрасываются на него, топят и удерживают — он просто плачет, плачет и плачет, и он никогда не сможет это остановить. Изуку прижимает колени к груди и прячет лицо в руках. Он называет Каччану единственную причину, по которой у него могут быть слезы: "Я не хочу идти домой". "Хм? Почему? И не смей говорить мне, что это потому, что хочешь остаться со мной! Я не приглашу тебя на очередную дурацкую ночевку. Мы уже давно так не делаем, я не хочу устраивать их с тобой!" "Нет, это просто... сегодня пятница". Изуку говорит не спеша. "И что с того?" Изуку поднимает голову, щёки ещё мокрые, слёзы не прекращаются. Он смотрит на Каччана и не уверен, стоит ли ему это говорить. Каждый раз, когда Изуку заходит в гостевую спальню — независимо от того, с кем он туда заходит — они всегда говорят одни и те же пять слов, прежде чем начать прикасаться к нему. Всего пять слов, но от этого Изуку холодеет: он дрожит, они заставляют его чувствовать себя пустым. Никому об этом не говори. А потом — когда папа приходит подметать обломки Изуку, он говорит ему то же самое. Говорит, что ему никто не поверит, что запрут его в холодной, темной, грязной комнате, если Изуку кому-нибудь расскажет. Но... Каччан всегда очень хорошо хранил секреты. Он ведь лучший друг Изуку. Каччан супер умный — он не станет кому-либо говорить, если Изуку серьезно попросит об этом. Он доверяет ему. "Каччан",— Изуку говорит. Он снова смотрит на свой рисунок Всемогущего на песке, вытирая мокрые глаза: "Твои родители играют в игры со своими друзьями?" "Что? Ага. Конечно, Деку. Ты глупый? У моих родителей есть личная жизнь. Как ты думаешь, чем они заняты, пока мне приходится с тобой играть?" Изуку считает, что слова должны его ранить, но они этого не делают. Мальчик слишком занят, впиваясь ногтями в свои ноги, думая о той комнате, чтобы расстроиться из-за всего, что говорит Каччан. "В конце их игр... Вы когда-нибудь заходили с ними в другую комнату? С друзьями родителей и... делали странные вещи?" Когда он оборачивается, Каччан смотрит на него с удивленным выражением лица. "О чем ты говоришь?" Каччан все пялится на него, и губы Изуку дрожат. Он делает глубокий вдох и пытается продолжить, но Каччан его перебивает: "Ты разговариваешь глупее, чем обычно, Деку. Заткнись". "Ох",— Изуку сопит и снова прячет лицо в руки,— "Хорошо. Прости пожалуйста". Молчание. И тут рядом с ним садиться Каччан. "Ты действительно глупый",— говорит Каччан,— "Я не серьезно сказал заткнуться. Закончи то, что ты начал говорить. Что ты имеешь в виду под зайти в комнату с друзьями родителей и делать странные вещи? Что за вещи?" Изуку немного приподнимает голову, заправляет за покрасневшее ухо зеленый завиток. "Вот что происходит по пятницам",— Изуку продолжает говорить,— "Я захожу в комнату с одним из друзей моего отца после того, как они закончат свою игру. И они... они",— его рот внезапно немеет и он замирает, поджимая пальцы на ногах. Он не сможет сказать это, не чувствуя себя грязным. Эти слова всегда звучат так грубо, когда друзья папы просят их произнести. Просят его сказать определённые слова. "Ну... Я... Они..". "Просто скажи". "Я... не... не знаю”,— Изуку снова слишком сильно плачет. Он качает головой. "Это больно, всё болит и это заставляет меня чувствовать себя ужасно. Они... Я не знаю, Каччан!" "Да, да!" — Каччан снова и снова толкает его в плечо, и он кричит Изуку в лицо,— "Скажи мне! Скажи уже! Хватит раздражать меня!" "Давай, давай, потрогай меня здесь!" — Изуку плачет и указывает между ног. Каччан перестает кричать и толкать его, и мальчишка не может дышать, но он все равно пытается произнести слова. Рычит, трясется. "Иногда они заставляют меня делать другие вещи своим ртом, иногда... иногда они заставляют меня прикасаться к ним, иногда мне больно, действительно больно и им плевать на это... и ...”. Изуку перестает говорить, потому что Каччана больше нет рядом с ним. Он встает перед Изуку, которому приходится поднять голову, чтобы посмотреть на него. Каччан отступает назад, широко раскрыв глаза, его кулаки трясутся, и он выглядит напуганным. Что странно, потому что Каччан никогда не пугается. Глаза Изуку тоже расширяются: "Ч-что? Каччан, что? Что случилось?" Слёзы всё ещё падают, и Изуку даже не удосуживается их вытереть: "Что я сделал? Мне жаль...". "Мои родители сказали, что никто не должен прикасаться ко мне там". Kaччан говорит тише. Изуку моргает: "Что?" "Никто не должен тебя там трогать!" — повторяет Каччан,— "Неважно какая причина. Мои родители сказали, что ни учителя, ни друзья, ни члены семьи. Даже маме и папе нельзя; только если мне нужна помощь в уборной, которую я сам попрошу. Родители сказали, если меня там кто-то тронет, он причинит мне боль. Будет очень больно". Изуку поджимает губы: "Это... Так сказали твои родители?" Он не может припомнить, чтобы папа когда-нибудь говорил что-то подобное. Обычно его папа говорит: "Это то, что тебе нужно сделать сегодня вечером",— и —"Скажи им, что это слишком, если они хотят идти до конца",— и,— "Никому об этом не говори". Его папа никогда не говорил, что там к нему нельзя прикасаться. Он говорит, что они имеют на это право. Говорит, что это быстро закончится. Что это не больно. Но родители Каччана правы. Друзья его отца причиняют ему боль. Это действительно, действительно больно. "Ага, так и сказали. Никто не имеет права прикасаться там, потому что это больно и плохо, и это неправильно! И если кто-то пытается это сделать — это злодей". Глаза Каччана широко распахиваются. "Это означает, что твой отец злодей!" "Нет!! Нет, мой папа не злодей!"— Изуку качает головой,— "Только друзья моего отца! Папа меня не трогает. Он покупает мне фигурки Всемогущего и закуски, которые мне нравятся!" "Но он разрешает его друзьям прикоснуться к тебе?"— Каччан шипит. "Это ужасно, Деку. Он злодей. Он должен защищать тебя от такого, но он этого не делает, так что он злодей". Изуку шмыгает носом. Он прав. Это так ужасно, Деку. Изуку знает. Он знает, что это ужасно, он знает, что он отвратителен, он знает что грязный: они всегда говорят это ему, все друзья папы говорят это. Грязная сучка. Шлюха. Мальчишка-шлюха — Изуку, но ведь он даже не знает, что означают эти слова; но он чувствует себя ужасно, когда они шипят это ему на ухо. Изуку смотрит на Каччана и плотнее смыкает ноги. Он не хочет раздражать его, но продолжает рыдать; он так не хочет раздражать Каччана, но внутри всё так болит. Хотя его и нет там прямо сейчас, и ему ещё не пора ломаться, но он чувствует, что разбивается: он не хочет раздражать, но не может перестать плакать. "Я знаю, что это ужасно",— Изуку плачет. "Я отвратителен, я-... Я грязен. Я такой грязный". Каччан подходит к Изуку и обхватывает его руками. Каччан давно его не обнимал, поэтому Изуку хочет это запомнить, но это неприятно. Чувство тесноты и удушение заполняют его. “Ты не грязный, глупый Деку...”,— Каччан говорит, тихо,— "Я имел в виду, что люди, которые прикасаются к тебе, ужасны. Твой папа отвратительный и грязный. Не ты. Ты не грязный". Каччан сжимает его по-настоящему крепко и тут же отпускает, дёргая за край рукава Изуку. "Мы... Мы должны сказать моей маме, Деку",— говорит Каччан,— "Потому что она сказала... Она сказала, когда случается что-нибудь подобное нужно сказать ей: даже если она занята, если что-то подобное происходит с кем-то, то я обязан сказать ей. Так она и сказала — так что мы должны пойти и рассказать ей, и тогда она поможет тебе" Изуку качает головой: "Нет, я... Я никому не должен говорить, Kaччан". "Ты обязан! Мои родители сказали, что ты должен сказать, даже если злодей говорит тебе молчать!" "Нет",— Изуку отдергивает руку от Каччана и качает головой. "Я никому не скажу! Мне нельзя...". "Замолчи!"— Каччан встает и топает, сжимая кулаки. "Им не позволено тебя так трогать! Глупый Деку! Ты тупой?! Они злодеи! Тебя нельзя там трогать! Тебе ведь больно! Это больно и неправильно — так сказала моя мама, и я ей верю! Мой отец тоже так сказал! Они правы! Я прав! Прав, как всегда!" "Каччан, остановись. Это не... Я просто не могу, папа не разрешает". "Твой отец идиот. Если ты слишком глупый, чтобы пойти и рассказать, то я сам скажу маме". "Нет, нет Каччан, стой! Не смей!!”— Изуку кричит. "Мне все равно! Я скажу!" "Каччан, пожалуйста!"— Изуку встает на ноги, загибая пальцы в кулак, и снова рыдает,— "Остановись, прекрати! Просто остановись! Никому не говори!! Нельзя! Пожалуйста, не говори! Я ведь тебе доверяю: я глупый и доверчивый, и ты этим пользуешься Каччан. Пожалуйста, держи это в секрете. Мне нужно, чтобы это был секрет, не супер, a супер-дупер секрет!" Каччан злиться на него: "Просто успокойся, я расскажу маме. Она может помочь — она знает, что делать, Деку". "Нет...". "Тогда, ты сам должен кому-нибудь сказать",— говорит Каччан, указывая на Изуку,— "Тебе нужно сказать взрослому". "Нет, нет, пожалуйста!"— Изуку вытирает лицо и пытается держаться, чтобы снова не заплакать. "Я могу жить с этим Каччан. Я справлюсь, ничего страшного". Глаза Качана красные. Ощущение будто он вот-вот заплачет. Он быстро их вытирает, прежде чем расплакаться, и скрещивает руки на груди. Каччан смотрит на Изуку, но зрение мальчика слишком размыто из-за слёз, чтобы взглянуть в ответ. Он смотрит на свои слёзы, которые капают на песок. "Это плохо",— говорит Каччан. "Тебя там трогать нельзя, Деку. Они не имеют права". "Я знаю",— Изуку плачет. Он сжимает руки до легкой боли: "Но я не должен рассказывать. Так что нельзя". Каччан смотрит на него: "Глупый. Ты такой глупый, Деку! Я ненавижу тебя". Он поворачивается на пятках и начинает уходить. "Каччан...",— Изуку спешит, пытаясь догнать его. "Каччан, ты не можешь рассказать. Пожалуйста, не говори никому! Прошу тебя!! Я умоляю, Я... пожалуйста, Каччан, ты не можешь!" "Заткнись!"— Каччан разворачивается и толкает Изуку настолько сильно, что тот падает на землю. Он убегает. "Заткнись! Заткнись! Заткнись!"— Каччан резко останавливаеться. Изуку больно ударился локтями. У него болит спина и раскалывается голова, а живот снова начинает ныть. И опять он рыдает: "Я... Извини, Каччан, я глупый. Я не имел в виду... Я не хочу, чтобы ты расстраивался из-за меня я...". Он молчит. И тогда... "Если ты действительно не хочешь, чтобы я рассказывал, то я не буду",— шепчет Каччан. Когда Изуку поднимает голову, чтобы посмотреть на него, однако он уже уходит. Они больше никогда об этом не говорили, но Изуку никогда не перестаёт думать именно об этой пятнице.  

***

  Это никогда по-настоящему закончиться. Между этим кошмаром бывают дни — небольшие промежутки времени, когда папы Изуку нет дома, и он хорошо зарабатывает без помощи сына. Обычно это понедельники и пятницы. Изуку возвращается домой из школы и видит на диване пожилую женщину или пожилого мужчину. Иногда они приходят вместе. Возможно, у его отца есть список мест, где они должны зайти на полдень, и он обещает купить Изуку ту новую статуэтку Всемогущего, которая только что вышла (ограниченное издание!!!). Это сильно угнетает Изуку. Отвлекает его. Заставляет его чувствовать себя отстранённо большую часть времени. Заставляет его быть благодарным за то, что удары Качана выше ног и живота, а не между бёдер. Делает его менее настороженным от угроз старшеклассников которые пытаются его напугать. ("Нам его трахнуть? Заставить его рыдать? Избить?" "Возможно, мы сможем найти способ для такого как ты Деку, быть полезным. Люди вокруг заставляют тебя задыхаться, пока ты снова не начнёшь рыдать?") Если бы они захотели — они бы это сделали. Любой, кто хочет чего-то от Изуку, может взять это. У них есть сила и возможность для этого, а у него нет сил это остановить. Все просто берут то, чего они от него хотят; так что если бы они захотели, то использовали бы силу против него, чтобы удовлетворить свои желания: они могут сделать это, когда хотят. Если бы хотели то могли бы взять. Но они этого не делают. Потому что он отвратительный. Также говорят все эти пожилые мужчины и женщины , также говорят все друзья папы. Он грязный и отвратительный. Испорчен для всех. Так что нет, Изуку не страшно, когда его дёргают за ремень, свистят и смеются. Они колеблются — слишком нежные. Недостаточно крепко держат, недостаточно тяжело дышат, не желают фактически, Изуку может увидеть это в их глазах. Отсутствие желания и нужды. Отсутствие необходимости уничтожить и сломить его. В странном смысле это успокаивает. Они не являются настоящим злом. Когда друзья Каччана тянутся к поясу Изуку, дергают его за штаны, он берет на себя задачу бить им по пальцам и отталкивать их в сторону. "Если ты снова дернешь это дерьмо — я заставлю тебя ебаться в зубы", — это то, что он обычно шипит себе под нос. На Изуку он никогда не смотрит, не признает. Но это достаточно говорит Изуку о том, что Каччан не перестал думать о той конкретной пятнице, когда им было всего по 7 лет и они играли в песочнице. Семь лет спустя и Каччан не сказал ни слова, как и обещал. Изуку не уверен: ненавидит он или любит Каччана за то, что тот никому не сказал. Промежуток времени между происходящим становится больше. Но опять же, это никогда по-настоящему не заканчивается. Это стало скорее обузой, чем страхом, когда он начинает тренироваться со Всемогущим. Изуку все ещё ломается, все ещё разбивается. Но ему легче справиться с разрушением внутри себя с каждой сломанной костью. Рука, нога, обе руки, обе ноги, все конечности — всё как-то легче, и ему иногда хочется использовать свою новую силу чтобы получить ещё один перелом. Если он вернется домой, и папа будет там с новым незнакомцем — Изуку хочет тренироваться сразу после этого. И он тренируется. Он использует Один За Всех и ломает себе кость: и на следующий день ему приходится столкнуться с гневом Исцеляющей девочки. Но оно того стоит — он не против потерпеть. Людей становиться меньше с течением месяцев. Лица становятся более запоминающимися. Определенные лица встречаются часто. Но Изуку больше всего запомнил обладателя самых красивых голубых глаз. Те самые голубые глаза, которые принадлежат мужчине с большими руками; руки, которые тёплые самым худшим образом. Руки, которые уже не щадят, даже когда затягивают Изуку в гостевую спальню. Изуку всё ещё ломается, он всё ещё разбивается. Его папа больше не приходит подметать осколки: он думает, что достаточно оставить на кровати новый мерч Всемогущего. Изуку тоже так думает. Он и так не хочет видеть своего папу. И начинает понимать, что жить, не будучи целым, не так уж и плохо.  

***

  А если папа папой никогда и не был. За 11 лет Изуку трогали много рук: мягкие и жёсткие, принадлежащие большим телам, гладкие и грубые, тяжелые и стройные. Но это никогда не был папа. Однако Изуку не может описать странное чувство недоверия, когда он заходит в свой дом в одну конкретную пятницу после школы. Странно, ведь никого из друзей папы нет в доме. Отец на кухне, готовит ужин. "Привет, Изуку!" Его рука на поясе, над фартуком: он возится с едой, которая находится на плите перед ним. Изуку видит отца впервые за несколько дней. Он выглядит достаточно хорошо, не выглядит усталым, одет в чистую одежду и без того неприятного запаха перегара. И его голос веселый и яркий: он широко ухмыляется когда оглядывает Изуку. "Хорошо прошел день в школе?" Изуку глотает вязкую слюну и кивает. У него был не очень хороший день — по правде говоря, у него никогда не было хороших дней. Таких просто нет. Но на дворе пятница, а значит, школа автоматически была лучше, чем дом. Или так должно быть. Но сегодня кроме папы дома больше никого нет, и папа не выглядит так, будто собирается кого-то приводить к Изуку. Поэтому парень осторожно снимает обувь и опускает сумку, практически на цыпочках заходя в свой дом. "Эм",— он говорит не спеша,— "Есть ли... Есть ли у меня какие-либо встречи сегодня?" Папа бросает ему через плечо улыбку. "Хм? О, нет. Мы этого больше не будем делать. Я наконец-то нашел надёжную долгосрочную работу. К тому же, я не хочу, чтобы кто-то прикасался к тебе так, или что-то в этом роде. В последнее время меня это очень сильно раздражает. Они этого не заслуживают, понимаешь? Не должны приходить сюда чтобы поиметь тебя". Нет, Изуку не понимает. Папа никогда не возражал, когда люди прикасались к нему. С чего бы что-то должно было изменится? Но Изуку не против в любом случае. Отец говорит Изуку подождать и предлагает присоединиться к нему на ужин; и это странно, такого раньше не было. Но странно не это, а то, как папа смотрит на него. У Изуку чуство, будто он ходит по тонкому льду. Он чувствует, что должен быть очень осторожным, как будто за ним следят. "Ты вырос совсем чуть-чуть, Изуку",— Папа говорит после того как положил кусок еды в рот,— "Но это будто происходит у меня на глазах. Мускулы набираешь, много работаешь и тренируешься. Это ведь как-то связано с твоей новой причудой, да?" Изуку не хочется есть. Он не голоден, но папа следит за ним. Не дает уйти. Близко. Мидория тычет палочками в еду и кивает, тихо отвечает: "Да. Боевую подготовку мы проводим каждый день, так...",— но его перебили,— "И ты ведь занимаешься личной тренировкой один, да? Экспандеры и гири. Я видел их в твоей комнате. Ты хочешь, чтобы я купил тебе больше спорт инвентаря?" "Ой. Хм...",— Изуку откладывает палочки для еды,— "Не стоит. Того, что у меня есть сейчас, достаточно". Он бормочет: "Спасибо, хотя...". Разговор не завязывался на протяжении всего ужина. Изуку слишком взволнован, чтобы помочь убрать посуду за отцом: он хочет уйти. Но мужчина останавливает его, хватая за рукав. Он смотрит на Изуку и почти стыдливо усмехается. Это так страшно. "Снимешь кофту для меня?" У Изуку расширяются глаза. Он хочет спросить для чего, хочет сказать "нет" — ведь это странно, хочет сказать папе, что ему противно, когда его хватают; но он давно научился держать рот на замке под пристальным взглядом папы. Так что он ничего не говорит: его трясущиеся руки сжимают подол кофты, чтобы аккуратно поднять её. Глаза папы тут же падают на его живот: "Отлично!"— папа слегка причмокивает губами и улыбается,— "Видишь малыш! Вот о чем я говорю, сынок, вот и всё!" И папа отстраняется, смеется от души, пока он качает головой. Такое — это нормально для папы — думает Изуку. Папа возвращается к мытью посуды и продолжает говорить: "Я помню, как ты приходил домой весь в синяках из-за обидчиков в школе. Прости за то, что был ужасным отцом. Ощущение будто это было только вчера. Но ты действительно показываешь где место этих задир, не так ли, Изуку?" Несмотря на тревогу, Изуку улыбается. Потому что это — это нормально. Исключительно нормальный диалог. Изуку отпускает кофту, вновь неловко улыбается: “Хм... Да. Наверное... Наверное, я пытаюсь?" "Я горжусь тобой, сынок". Папа впервые говорит это. Он домывает посуду и поворачивается к Изуку, кладет руку ему на плечо и крепко сжимает: "Ты никогда не позволишь кому-то или чему-то сбить себя с пути. Просто продолжай идти к своей мечте на полной скорости, хорошо?" Изуку улыбается: "Я думаю...",— его вновь перебивают,— "Инко бы гордилась тобой. Ты ведь знаешь это?" Изуку сжимает губы в тонкую полоску, но кивает, не говоря ни слова. Он не может думать о маме, хотя и прошло много времени. После ее смерти жизнь Изуку пошла неправильно. И он задается вопросом: было бы все по-другому, если бы она все еще была здесь? "Я конечно, горжусь",— рука на его плече движется к лицу Изуку, задняя часть костяшек пальцев его папы прижимается к его веснушчатым щекам, прежде чем папа поднимает их к волосам, чтобы скрутить большой палец в волосах Изуку. Он дёргает резко, и Изуку сжимает челюсть до скрипа. "Я действительно горжусь тобой, 'Зуку... Понимаешь? Ты ведь это знаешь?” Папой он никогда не был. Папой он никогда не был. Папой он никогда не был. Это был не он. Отец бы не стал. Изуку повторяет это, когда папа хватает его за руку, сжимает талию до боли и проводит холодными руками под кофтой по бокам, опаляя их. "Ты действительно вырос, да? Крепкое, но одновременно хрупкое телосложение. Хороший мальчик". Изуку дрожит: его руки трясутся и он чувствует, как слезы накапливаются, готовясь покатится по щекам, потому что это никогда не был папа — его папа не злодей. Папа его не тронет. Отец полностью отстраняется и отпускает Мидорию. После похлопывает его по голове с мерзкой усмешкой. "Ну, тогда спасибо, за то что разделил ужин со мной малыш! Обязательно сделай домашнее задание, если оно у тебя есть",— он в последний раз закручивает пальцы в волосах Изуку,— "Мне ещё нужно выполнить кое-какую работу". Изуку плачет, когда папа закрывает дверь. Он крепко обнимает себя, запирается в своей комнате и пишет своим друзьям, будто все в порядке — чтобы отвлечься. Папа даже не сделал ничего, кроме того как дотронутся, но факта, что Изуку испугался, что он возможно может зайти дальше, было достаточно чтобы он рыдал, заворачиваясь в одеяла. Изуку остается там до ночи. Он не принимает душ, не переодевается — он просто остается под одеялом, отправляя сообщения в групповой чат: вначале в класс 1-А, а после в меньшую группу, отдельную — для друзей, чтобы успокоиться. Изуку до сих пор не готов идти спать, когда кладет телефон. Глаза устали, а в голове начала нарастать тупая боль, живот все ещё неприятно скручивает. Он встал и бодрствует; почти так же как он и предполагал, чувство ожидания его не покидает, по привычке. И через десять минут он узнает, что его что-то ждёт. Он знал что так будет, потому что сегодня пятница; ему следовало чего-то ждать, потому что всегда так, всегда что-то происходит. Изуку сжимает одеяла, когда дверь его спальни скрипит. Видимо, отец привел кого-то, передумав в последнюю минуту. Но рука на его плече слишком знакомая, когда он поворачивается видит его, Изуку смотрит на... "Папа?"— Изуку спрашивает. В горле пересохло, голос слегка хриплый. Он осознаёт, что уже знает. Он знает что произойдёт, но во всех смыслах это отрицает. "Всё в порядке?" Папа сжимает губы в тонкую полоску. "Все в порядке, Изуку" Он поглаживает плечо Изуку, спускается ладонью по руке, оттягивает одеяло, и Изуку уже чувствует жжение в глазах, когда папа говорит такие ужасающие пять слов, которые Изуку слышит с пяти лет. В темноте комнаты он слышит только звук собственного беспорядочного сердца. Изуку не ломается в ту ночь, он не разбивается. Он разрывается на части. Он чувствует, что его жестоко разрывают на части, рвут на куски, измельчают, растягивают и отрывают части друг от друга, чтобы повторять это снова и снова. Изуку так сильно рыдает, что у него болят ребра: они вздымаются, он не может дышать. Как бы не пытался, и ему хотелось, чтобы глаза, в которые он смотрел в ту ночь, были того красивого голубого цвета вместо изумрудно-зеленого. Он должен справится с этим, он должен пройти через это. Это не был Папа. Папа его не трогает, он никогда... Каччан был прав. Папа Изуку является злодеем.  

***

  Изуку нужно немного времени, чтобы понять, что это всегда был папа, что он всегда был таким. "Но он не останавливает своих друзей когда они прикасаются к тебе?",— Каччан сказал это когда-то,— "Это отвратительно, Деку. Он все-таки злодей. Он должен защищать тебя от этого, но он позволяет им тебя трогать, так что он злодей". И он был прав. Он был обязан защитить Изуку от них. Но он этого не делал. Папа больше не дает друзьям причинить боль Изуку. Папа не хочет, чтобы его друзья прикасались к тому, что сейчас по праву его. Он сам хочет прикасаться к Изуку, ведь он всегда был его. Мир чувствуется тяжелее, чем когда-либо, и когда Всемогущий показывает пальцем прямо на Изуку и говорит: "Теперь, твоя очередь",— Изуку чувствует себя ужасно, его будто разбили на десятки разных частей, потому что мир стал намного тяжелее. Мир топит его: он утопленник, он умирающий. И в ту ночь, когда он плачет в грудь человеку, постоянно думая и желая, чтобы это был его отец вместо того, который у него есть; он чувствует, как всё это поднимается, и всё это сидит на кончике его языка, ожидая-сражаясь чтобы он это высвободил, чтобы он наконец-то это сказал. Щека у него горит после пощёчины от Всемогущего, а пальцы горячие и болят от того, как сильно он сдавливает ткань белой рубашки и желает это сказать: он хочет сказать Всемогущему, что он недостаточно силен, что он не может этого сделать, что он хочет сдаться. Но не говорит. Не может и даже не знает почему. Мышцы у Изуку слишком тяжёлые, и он целиком и полностью сдаётся против Всемогущего. Конец Всемогущему — Изуку это знает, в тот день миру открылась его настоящая форма. Изуку чувствует себя более разбитым, чем когда-либо. Земля пропадает у него из-под ног, небо разрывается, и там больше нет надежды — потому что Всемогущего тоже больше нет. Изуку хочет сказать: пожалуйста, пожалуйста, оставайтесь — пожалуйста, продолжайте сражаться. Покажите мне надежду. Будьте для меня символом, чтобы продолжать идти. Но это было бы неправильно. Потому что он знает, что Всемогущий сделает это. Он знает, что Всемогущий усмехнётся кровавой улыбкой, чтобы симулировать сильный символ своего разбитого расцвета. Он разорвал бы сердце в бою, если бы Изуку попросил его. А Изуку не хочет этого. Совсем нет. Он хочет, чтобы его герой отдохнул. Итак, он держится за Всемогущего и позволяет своим собственным лёгким задерживать дыхание, пока костлявые пальцы бегут сквозь его локоны и говорят ему, что это конец всемогущества. "Все в порядке, мой мальчик". Всемогущий говорит, что должен: "Ты в порядке?" "Я... Я не чувствую себя хорошо",— Изуку плачет,— "Я не знаю, как это сделать, я не Всемогущий, мне нужна помощь. Мне нужна помощь". "Поэтому я здесь, Юный Мидория. Для того чтобы помочь тебе!" Улыбка Всемогущего весёлая, когда он поднимает лицо Изуку в своих больших руках. Он усмехается так ярко. "Я здесь. Все в порядке". Изуку рыдает и обнимает Всемогущего крепче: "Пожалуйста останьтесь". "Хорошо".  

***

  Это не редкость для Изуку. Такое бывает после того, как ему выпал шанс отдохнуть от давления всего того веса, который наваливается на него за всё время. Изуку трудно оставаться в депрессии, когда его окружает так много ярких людей, так много маяков света, которые учат его множеству значений этого странного слова надежда. Но этот конкретный спад кажется тяжелее, чем другие. Изуку знает, что это связано с событиями которые произошли с папой. Тяжело. Это такой тяжелый груз. Последние две недели он в яме отчаяния, и Изуку впервые не может вытащить себя из неё. С каждым днем всё тяжелее становится скрывать это. Изуку в данный момент не может сосредоточиться. Он не может перестать плакать. Но он должен собрать сумку для визита домой на выходных, но он не может. Стены его комнаты кажутся всё ближе, хотя он сидит посреди пола общежития с двумя комплектами нижнего белья и маленькой домашней сумкой. Нижнее бельё Изуку. Ему понадобится ещё как минимум три пары. Оно всегда грязное. Он тоже всегда грязный. Он всегда грязный. Он больше не может дышать. У Изуку ощущение, будто он никогда не сможет дышать. Он постоянно чувствует, что тонет, задыхается: он не чувствует лёгкость, которую ему должен дать воздух. Он не хочет домой, он не хочет собирать вещи, он не хочет видеть отца. Изуку вышел из своей комнаты ещё до того как осознал, что уходит. Он идёт в общие ванные — ему нужно ополоснуть лицо водой или сменить обстановку, чтобы успокоиться. Изуку отчаянно открывает дверь и останавливается, когда встречает красные глаза. Каччан там. Он смотрит на Изуку и моет руки под бегущей из крана воды. Он отчётливо видит опухшее и раскрасневшееся, слезливое лицо Изуку. Тот даже не пытается это скрыть. Никакого смысла нет. В любом случае он бы не смог. Никто из них ничего не говорит, когда Изуку подходит к другой раковине. Он плещет на лицо теплой водой и вдыхает, затем выдыхает. Глубоко. Медленно. Изуку просто нужно успокоится. Странно, как в этот раз это влияет на него, когда он имел дело с этим годами; было ведь и хуже, это продолжалось годами. Физически это не больно, когда отец заходит в его комнату на ночь. Не так, как это было, когда вместо него были друзья папы. Отец удивительно нежный — это ранит ещё сильнее. Изуку чувствует себя как... Это чувство хуже чем в те времена, когда это действительно было больно. Он почти хочет, чтобы снова было больно. Однажды, в один день... В один день с этим будет покончено. Однажды, всё будет в порядке. Такого уже не будет когда-нибудь в будущем. Изуку верит, нужно держаться. Он не может сломаться теперь. "Какого чёрта ты плачешь?" Изуку вытаскивает себя из своих мыслей и поворачивается, чтобы посмотреть на Каччана, который задал вопрос. Руки у него ещё мокрые. Он выглядит умопомрачительно спокойным. Его лицо не выражает эмоций: нет сжатых кулаков и стиснутых зубов. Он просто смотрит на Изуку. "Ну...",— Изуку бормочет, вытирая щёки. Он даже не понял, что снова плачет. Он никогда не сможет это остановить: "Я... Не знаю". "...Снова",— говорит Каччан. Изуку глотает; он выключает кран раковины. Каччан продолжает: "Ты плачешь не просто так. У тебя всегда есть чёртова причина. Так почему?" Слёзы Изуку скатываются по щекам и капают в и без того мокрую раковину. Он так устал плакать. Он хотел бы, чтобы слёзы изчезли, но он всегда плачет. Щёки у него всегда мокрые, глаза всегда готовы разразиться слезами. Он ненавидит это, ненавидит себя за то, что он такой. "Деку—" "Я не хочу идти домой",— Изуку говорит тихо, ведь ему так трудно это сказать. Он не может ничего сделать, его голос ломается, когда он говорит, хотя он должен держаться: хотя так будет не вечно и он не может держатся вечно, но он прижимает руку ко рту, чтобы держатся. Чувствует, что физически пытается сдержать дамбу, которая вот-вот прорвётся: всё что её держит — его покрытая шрамами ладонь. Но всё не вечно, оно выплескивается, закипает и готовится взорваться. "Я не хочу домой",— Изуку повторяет ему, не убирая руку. "Я не хочу домой... Не хочу... не хочу делать этого больше, Каччан... Я не могу... я...". Изуку знает, что Каччан не переставал думать о той чёртовой пятнице, когда им было по семь лет. Он знает, что Каччан точно понимает, о чём он говорит. Ему не нужно уточнять, чтобы знать, что происходит, не нужно уточнять, почему Изуку не хочет идти домой, уточнять, что он не хочет делать. "Это что по-прежнему происходит?!"— говорит Каччан. Он делает шаг вперед, зубы скрипят: "Почему?! Блять. Деку, почему ты не рассказал кому-нибудь? Ты серьезно этого не сделал?! Почему ты никому не сказал, когда...". "Почему ты не сказал?"— Изуку бросает в него слова рыком. Он отрывает руки от себя и сжимает кулак, прежде чем сможет остановить себя от этого. И он знает, что это совершенно несправедливо по отношению к нему. Он умолял Качана не говорить ни слова так же сильно, как Каччан умолял Изуку позволить ему кому-нибудь сказать. Он поставил Каччана в такую сложную ситуацию — и это несправедливо. Изуку не знает, почему это так сложно и тяжело для него самого. Потому что сказать кому-то нужно было; но это просто так тяжело. Это так тяжело. "Ха?! Почему я не стал рассказывать? Что ты... Ты ведь тот, кто мне сказал не го... Какого хрена!" Каччан выглядит противоречиво. Виновато. Но так не должно быть — он не виноват. Это действительно не так. "Я блядь, я просто... Это, блять, не моё дело рассказывать про это, Деку. Ты же сказал мне не говорить, и я сказал тебе, что не буду, поэтому я не рассказывал". Спасибо — единственное что Изуку хочет сказать. Но он слишком убит. Почему Каччан решил тогда послушать его? Он хочет быть благодарным, он и так благодарен, потому что Каччан прав это не его дело: он и не должен был рассказывать, но он также хочет сжать запястья Каччана, сбить его с ног и спросить "почему". Почему он не нарушил то обещание и не рассказал? Несправедливо, это совершенно несправедливо и не имеет смысла для самого Изуку — он не может понять это. Изуку качает головой: "Нет, нет, ты прав, мне так жаль",— он дёргает за края рукавов и шмыгает носом. "Это совсем неправильно с моей стороны, Каччан. Извини. Спасибо... за то, что никому не сказал". “... Деку. Если не хочешь домой, то не иди. Это не чертова обязанность, ты же это знаешь, да?",— Каччан складывает руки,— " Тодороки остаётся. Его глупый отец ни хрена не может с этим поделать, наверное. По крайней мере, не сделал ещё. То же самое с птичьей головой. Я остаюсь в эти выходные". Изуку смотрит вверх, и выгибает брови: "Почему?" Каччан пожимает плечами. "Просто. Просто чтобы не действовать на нервы ведьме. Между нами эта мелочная херня. Но опять же: она ничего не может с этим поделать. Так что просто перестань ходить домой. Тебе не обязательно видеть его, блять "друзей"". Изуку почти смеётся. Если бы это были папины друзья, наверное, мог бы продержаться и подольше. Изуку качает головой: "Друзья папы больше не приходят к нам домой". Щёки у него снова мокрые и глаза настолько опухли, что Изуку даже не удосуживается их вытирать — бестолку. "Мой папа сам довольно противный злодей, думаю". Каччан выдыхает, Изуку это слышит. Он выдыхает проклятие, и Изуку тоже это слышит. Каччан подходит, лицо настолько пустое, что начинает пугать Изуку. Каччан стоит прямо перед ним и говорит: "Я думаю, тебе следует кому-то сказать",— Изуку тут же отводит глаза, и Каччан не пытается преследовать его взгляд. "Домой тоже не ходи, Деку. Просто не...". Изуку крепко сжимает руки вокруг себя. И снова плачет. Он всегда, всегда плачет. Он сжимается крепче, пока качает головой: "Я не хочу идти домой",— Изуку давится,— "Не хочу домой". "Тогда ты не будешь",— Каччан говорит твердо. “Ты останешься здесь".