No existe antídoto

Дазай не предвидел. Просчитался. Ошибся. И именно поэтому они сейчас лежат прикованные цепями к кирпичной стене, заброшенного на вид, подвала. Сверху ритмично капает вода, а в воздухе стоит запах сырости и пыли. Коробки, скорее всего, пустые, покоились грудами по углам. На полу, бетонном и холодном, волнами размывались коричнево-черные разводы грязи. В самом конце подвала на свету одной-единственной лампы в этом помещении поблескивали водопроводные трубы. Ощущение времени стерлось, совсем как запястья Накахары, пытавшегося выбраться. Только он забросил это дело спустя пару неудачных раз. Сидели они близко, соприкасаясь настолько, чтобы аннулировать способность Чуи, но и не настолько, чтобы помочь друг другу выбраться. Отодвинуться возможности нет. Попытки уже были. При всем своем мастерстве и хитрости, а и умении обращаться с подобными ловушками – Дазай бессилен. Крепление – мёртвое. Странное. Даже кисти не свихнуть, чтобы освободить руку. И именно поэтому в этом мрачном, влажном и заброшенном месте, без особых шансов на спасение, они оказались. За ними может прийти Агенство. За ними может прийти Портовая Мафия. Могут, но они находятся здесь уже, по меньшей мере, многие часы. Со вколотым ядом, который, сколько ни метайся, ввели в вены обоим. Оставили медленно умирать. Самочувствие, как и расположение духа подводят эсперов. Шансы на то, чтобы выжить после заразы, которую им ввели, тают с каждой прошедшей минутой. Почему противник решил поиздеваться, а не выбрать чего поопаснее или быстрее – неизвестно. Дазай задумывается о том, что, возможно, так умирать не хочется. Это гнусная, жалкая и совсем не та красивая гибель, о которой он грезит чуть ли не с пелёнок. И вот так – с Чуей – это делать не хочется. Он очень пытается смахнуть волну холодного пота, капельки которого стекают вниз по щеке, а после и подбородку. Не может. Дазай, пожалуй, единственный раз в жизни своей недолгой выбрал помолчать недолгое время. До чего же досадно. Он не боится смерти, вовсе нет, однако ситуация оставляет липкое послевкусие мерзости в горле. Просчитался. Великий Тёмный Гений сея мира, гроза Йокогамы и один из немногих лучших стратегов оплошал так, как не оплошал бы пятилетний ребёнок. Поворачивая взгляд вправо, туда, где сидит напарник, губы сжимаются в тонкую линию. Тихий Чуя – не Чуя вовсе. Этот урок детектив усвоил с далёких пятнадцати и активно пользовался полученными знаниями. Рыжий сидит сгорбленно, с такими же поднятыми и закрепленными сверху руками, чёлка спадает на лоб. Наверняка, он тоже покрыт испариной. Если взглянуть ближе, что Осаму и пытается сделать, изворачивая шею, вид у того совсем паршивый. Тема смерти такому жизнерадостному человеку всегда давалась тяжелее. Принятие именно такой участи. Чуя – из тех, кто будет грести до последнего. Увы, вёсел здесь нет. – Как думаешь, как скоро явятся остальные и спасут наши пятые точки? – все же прерывает тишину Дазай, приулыбнувшись. Мафиози поднимает голову, являя миру потемневший взгляд и бледный вид. Яд действует. – Нас должны были уже найти, – чуть тише – До сих пор не нашли, – сквозит попыткой приободрить и одновременно разочаровать. Может, себя. А может – обоих. – Не недооценивай их. Ранпо-сан уже должен был узнать наши координаты. – Тот высокомерный ублюдок? Я лучше помру, чем увижу его в роли своего спасителя. – Ну, у нас нет другого выхода ведь, да? Остаётся только ждать. На миг возникла пауза. Детектив морщится, чувствуя неприятный укол в районе груди. Вода продолжает капать с потолка и наполнять образовавшуюся мелкую лужицу. Не их пауза. – Дазай, – начинает Накахара, поворачивая голову влево. В его сторону. – А? – голос слегка просел. Треск. Упс. Ему не нравится, что это заметили. Так же, как замечали все остальное. – У тебя нет плана, да? – выходит совсем горько. Осаму не нравится такая горечь. Уж лучше ругань. Вновь пауза. И опять, не их. Соврать или признаться? Ложь или правда? – Да, – перед их возможной смертью можно и побыть честным человеком. Чуя, если бы это услышал, заржал б в голос. По правую сторону слышится протяжный выдох. Отдаленно напоминает бутылку, из которой очень медленно выдавливают воздух, обязательно пройдясь пальцами по каждому миллиметру пластика. – Чуя, не переживай, нас найдут по твоим блохам, – выжидает реакцию, – Собратьев твоих пустят, чтобы на след напали, – поджигает. Смеяться в моменте не хочется. – Заткнись. Дай хоть помереть спокойно, а? – на раздражение силы тратить тоже не хочется. Дышать Накахаре не так легко, как обычно. Сейчас от слова "смерть" Дазай не чувствует той привычной искры и услады. Что-то маленькое, хрупкое и, если верить поэтическим описаниям, светлое скребется под слоем органов. Сердце? Да нет. Совесть? У него её тем более никогда не было. Страх? Мм, нет. Надежда? Не слыхано. Беспокойство? Разве что за блох Чуи. Что-то похожее чувствовал он во время их битвы с Рандо, в пятнадцать. Что-то похожее на желание попробовать ещё раз. То ли разум все больше и больше поддается воздействию яда, который, вау, постарались же мудаки, пробивает Дазая, то ли такой человек как Осаму внедряется туда, куда вообще не хотелось. И не стоило. – Сыграем в игру? Накахара очень выраженно посмотрел в сторону детектива. – Блять, Дазай. Клянусь, я прикончу тебя сейчас сам. – Мне скучно! – возмущается он и на секунду затихает – А ты боишься что-ли? – картинно ахает. Осаму мысленно сравнивает эту сцену с тем, как когда в смешных видеороликах подносят иглу к воздушному шару. То, что провокации – их язык общения, Дазай тоже уяснил с пятнадцати. – Нет! Кто из нас ещё ссыкло?! – сработало, как в первый раз. Такой Чуя привычнее. То, что он выглядит белее обычного, они предпочитают игнорировать. Оба ведь такие. – Тогда сыграем. Как думаешь, кто умрёт первым? Чур я. Пауза. Их пауза. – Так и знал, что речь об этом. Уступлю тебе, так уж и быть, – весело закатывая глаза произносит Накахара. Они выдают его состояние. Справляется исполнитель хуже, чем Дазай. Просто последний баловался вредными веществами долго и, конечно, с энтузиазмом, а потому и берёт его медленнее. Но детектив все равно чувствует эффект на себе. Времени прошло уже достаточно много. Дыхание тяжелеет и замедляется, и в груди, поперек дыхательных путей, точно камень зарождается. Пульс, который Осаму безупречно контролирует, отбивается. Дазай Осаму ненавидит оказываться в таких ситуациях. – Эй, что ты чувствуешь перед своими попытками сдохнуть? – неожиданно для обоих спрашивает Чуя, не смотря в сторону шатена. Дазай, если честно, не ожидал услышать вопрос такой темы. Этот парень, как всегда, удивляет. Брови слегка приподнимаются, показывая искреннее изумление. Событие – нестандартное, непредусмотренное. Как и ответ. – Хм? Ты ведь сам был на грани смерти и не раз, с чего такой интерес? – уклоняется детектив. – Я-то был, однако то, что я чувствовал – не вот такая спокойная херь. У меня не горит тело, органы, я в состоянии мыслить и даже общаться с таким, как ты. Это другое. Осаму бы потер подбородок, будь у него свободны руки. Так ведь делают люди, когда задумываются? Или так делают только для образа? – Это другое, – соглашается он, – Я бы назвал это одной из самых безболезненных смертей. Яд доберётся до органов, а те откажут, что не будет похоже на пулевое ранение или эффект от Порчи. Судя по реакции Чуи, то эта инфо-лекция ситуацию лучше не сделала. Но суть ведь ответить на вопрос. – Моя очередь! – резко меняет настроение Дазай, привычно вкладывая в голос чуть больше энергии, чем хотелось бы. – Ты купил себе новую машину после той, которую я подорвал? Чуя все ещё не смотрит напрямую, избегая зрительного контакта. Выражение его лица, правда, настолько комично, что шатен не сдерживается и глупо хихикает. Добавь рыжий столько же драмы в свою мимику, то у него бы задергался глаз. – Ублюдок. Конечно, купил. Если продолжишь задавать такую ересь, я заставлю тебя платить за неё и моральную компенсацию. Пойдём в суд. На последнем слове хихикание шатена превращается в короткий, искренний смех. Умирать вот так, в заброшенном подвале с закрепленными руками, рядом с человеком, которого знаешь с подросткового возраста и точно-точно ненавидишь – странно спокойно. – Моя очередь, – Накахару, видимо, затянуло в игру. Быть может, он понял, что терять и так больше нечего, – Ты все ещё не пишешь отчёты? Теперь они смотрели друг на друга. Напрямую. Взгляд к взгляду. Что-то знакомое, такое родное им, пронизывает с ног до головы. Это теплое, детское, и очень-очень уязвимое веселье почти заставляет забыть их о грядущей гибели. – Ах, Чуя! Конечно же, а ты что думал? – Да я и не удивлён. Ты всегда не любил макулатуру и скидывал её на меня. – Макулатуру? Ай-яй-яй, нельзя же так о документах, – исполнитель в ответ слегка склоняет голову, – Тем более, не припоминаю, чтобы ты её тоже любил. – Туше. Дазай проводит языком по губам, ощущая их сухость. Ему будет этого всего не хватать. Также, как и расфокусированного взгляда Чуи на его действие. А. Это ведь отрава так действует. Чуя, вероятно, на расстоянии вытянутой руки уже ничего не видит. – Моя очередь! Ты все ещё не умеешь пить, – не спрашивает, а утверждает Осаму. Они оба знали ответы, прежде чем даже подумать о вопросе. В этом суть. – А ты всё пьёшь свою безвкусицу! Я хотя бы отключаюсь под благородный напиток, – хвалено вздирает подбородок, – Дай угадаю: ты ещё и ту же марку бинтов берёшь? Веселье, похоже, не прекращается. Сердце, работе которого должен мешать яд, бьётся быстрее далеко не от него. – Чуя помнит? Как мило, – слащаво тянет детектив, – Сам ведь покупаешь до сих пор те же сигареты. Накахара еле видимо улыбается. Казалось, битва у них не слов, а взглядов. Отведешь – проиграл. – Говорит тот, кто таскает за собой ту глупую книжку. Не удивлюсь, если даже сейчас ты её в карман уместил. – Да ты за шляпу продаться готов, Чуя, не тебе мне говорить о книгах! Тем более, руководство – произведение высшего класса, – прищуривается Дазай. – Стоит ли мне напомнить о том, что именно ты во время миссии в Токио чуть не завалил её, потому что трясся над приготовленным крабом? – язвит в ответ исполнитель, – Я действительно подумывал, что Мори тебе не платит. – Плохая собака. – Идиотская скумбрия. – Не дорос ещё. – А ты перерос! – Слизень. – Кусок марли. Слегка сокращая расстояние меж лицами, никто не замечает, как другой моргает. На секунду воцаряется тишина. Их тишина. Двойной Чёрный опять препирается также, как и всегда. Их бы похвалить за фантазию и запас оскорблений – столько подколов нужно ещё придумать. Детективу напоминает это их игру в аркаде, в далёкие пятнадцать, когда он победил Накахару. Тогдашний Король Овец был хорошим соперником. И таким же хорошим проигравшим. – Я победил, Дазай. – Мечтай, Чуя. Осаму позволяет уголкам губ приподняться. В этот момент можно себе позволить хоть капельку искренности. Пускай он позволит себе это с ним. Рыжий не может не обратить внимание на, сейчас болезненно, екнувшее сердце. Физические последствия дряни, забирающей столь приятные моменты, напоминают о себе. В голове каша из мыслей, а к горлу подступает тошнотворный ком, просящийся поскорее наружу. Руки неприятно затекли в одном положении. Всё ощущается слишком реальным и слишком нереальным одновременно, таким, будто ты впервые видишь что-то кроме темноты и впервые видишь её одну. Сколько они здесь? Сколько им осталось? А осталось ли? Всё не должно заканчиваться так. Глупая ошибка, очень простая ситуация и легчайший выход, будь похититель уровнем осведомлённости с камень. Навести справки на способности Двойного Черного, увы, не такая уж и непостижимая задача. Слухи, связи с другими, репутация, перепродажа данных. В конце концов, мир тесен и найти информацию подобного рода, учитывая, какие у дуэта были и есть позиции в обществе – не так затруднительно. Особенно, когда Дазай подозревает, что это кто-то из Порта. С меньшим шансом – из Отдела. Очень сомнительно, что операция была одобрена правительством (и уж тем более вряд-ли самой Мафией), значит, что сообщников мало или их нет. Предатели, выходит. Находятся ли они за городом или в нем – неизвестно, хоть детектив и пытался мысленно составить маршрут по ощущениям в транспорте, пока сюда добирался. Он был в полу-дрёме. Сколько им осталось – все ещё неизвестно. Совсем как и то, есть ли вообще антидот или подавитель к тому, что циркулирует в крови. Детектив смотрит на напарника. Тот слегка клюёт носом, не сосредоточенный на чём-то конкретном и все ещё слишком бледный. Реальность. – Ч-у-у-я! Подъём, слизняк! – слегка пихает его коленом в голень. Мафиози открывает глаза и часто-часто моргает. Наверное, ему хочется вырвать. Им обоим. Да только лучше это не сделает. Сидеть забрызганными рвотой не хочется. Ему, может, мячик бросить? На "Апорт" среагирует? – Я и не спал. – Да-да. Мы не закончили играть! Чуя разворачивается к нему вновь. Глаза покраснели. Если бы не медленное и такое трудное дыхание, можно было бы подумать, что он просто не выспался. – Дай поспать. Доиграем ещё в твою эту игру позже. Дазай очень хочет сказать, что "позже" может не настать, что то, что у них сейчас есть, может быть последним мгновением. Тогда игре без участников не быть. Правда хочет сказать, но все, на что он способен, так это недовольная мина и ещё один пинок. Накахара практически заснул. Ему нельзя засыпать сейчас. Люди, которые вышли из предсмертного состояния или комы говорят, что тогда, когда сердце критически замедляется, а жизнь покидает тело, воспоминания прожитых лет могут напомнить о себе. Осаму, будучи суицидником и тем, кто не один раз оказывался на этой грани, может уверенно сказать, что подобных видений нет и не было. Смотря на раздраженный взгляд напротив, который явно хочет покоя и хорошего сна, Дазай все равно видит. «Пятнадцать. Пятнадцать. Пятнадцать» – мелькает перед глазами. Оранжевым. Их первая миссия, их бессонные ночи, их совместные игры в аркаде, их перепалки, пока у обоих не закончится фантазия и воздух спорить. Дикое, необузданное тепло и адреналин, приливающий в давным-давно стылую кровь. Их тишина, их тактики и кодовые фразы, придуманные вместе под бутылку дешёвого алкоголя и кучу смеха, их идеальная работа. Необъяснимое, нелогичное чувство в груди и саднящие уголки губ от искренности. В общем и целом – они. Вспоминать уютно, приятно настолько, что на фон отходит и влажный, заброшенный подвал, и цепи, удерживающие руки, и опасность. – Слизняк, спать будешь, когда выберемся отсюда! – ...и так холодно, а ты тут ещё орёшь, – бормочет Чуя, на этот раз моргая в разы медленнее. Ему нельзя засыпать. Организмы сдаются: и Дазая, и Накахары. Дышать стало ещё труднее, по ощущениям отказывает сердце, переставая качать кровь. Но это не так. Они все ещё живы. Все ещё. Слишком спокойный уход. Такой, какой никто бы не предоставил в здравом уме. Ни один враг не может желать столь хорошей смерти и было бы глупым считать, что попался "гуманный". Мозг бьёт тревогу. – У меня нет косточки для тебя сейчас. Проснёшься и получишь её позже, – говорит Дазай, чувствуя, что привычной улыбки на губах нет. Мозг бьёт тревогу. Выражение лица Чуи меняется. С сонливо-ленивого на удивленное, практически ранимое за считанные секунды. Как же все-таки Осаму любит наблюдать за этим лицом. Мозг бьёт тревогу. – Скоро ведь конец, да? – детектив практически вздрагивает, вспоминая подобную интонацию моментами ранее. Нет. Их должны спасти. Агенство или Портовые прийдут за ними. Их слабые тушки положат в лазарет под капельницы и трубки, как тогда, в пятнадцать. Они потом будут спорить как раньше, до тех пор, пока воздух и фантазия не кончатся. Они потом опять отпразднуют за бутылкой дешёвого алкоголя, смехом и шумом. Его должны спасти. Ему ведь нельзя так уйти. Ему нельзя. – Если не хочешь кость, то я найду тебе кусочек говядины. – Нас спасут, да? Как ты тогда говорил? Пятнадцать. Пятнадцать. Пятнадцать. Мозг бьёт тревогу. – Да, значит кусочек говядины. Не будет же моя собака обгладывать кости. Была бы душа осязаема – Дазай бы почувствовал, как она уменьшается. Исчезает, испаряется, пропадает. Она ведь так хрупка, нежна, практически хрустальна. Душа Чуи Накахары была бы покрыта серым пеплом снаружи, а внутри бурлила бы обжигающая лава. Но не настолько обжигающая, как виски, который они пробовали тогда, в пятнадцать. Дазай Осаму уверен, что у него бы не было души. – ..Знаешь, даже этот ваш детектив был бы кстати, – проговаривает исполнитель, смотря напрямую. Взгляд к взгляду. Мозг бьёт тревогу. – Чуя. Накахара все ещё бледен, а пряди его волос прилипают к покрытому испариной лбу. Он больше не тих. – Ты был прав. Это другое. Я никогда не думал, что это будет так спокойно. Смотря на это родное, с далёких пятнадцати, лицо, в груди отдаёт глухой болью. Сердце не справляется. Слово "смерть" не приносит удовольствия, когда Дазай наблюдает за еле вздымающимся животом, обернутым в привычную рубаху и портупею. Нельзя умирать вот так. Ему. – Чуя. Его будто не слышат. Игнорируют имя, игнорируют мертвенно-бледную кожу и дыхание через рот, потому как лёгкие кажутся наполненными водой, игнорируют треск. Нет. Дазая слышат. Слышат, потому как исполнитель не улыбается, не хмурится и даже не перебивает. Смотрит. Напрямую. Взгляд к взгляду. Совсем как тогда, в пятнадцать, когда Король Овец впервые сбивает с ног Тёмного Гения, ставит свою тонкую ножку на грудь и вдавливает в асфальт. Чуя, наверняка, не в себе. О втором варианте думать не хочется. Судя по его несосредоточенным, болезненно-расширенным и стеклянным зрачкам, то гибель прийдет с минуты на минуту. Осаму не хочет опять переживать это, не хочет видеть безжизненные, потухшие глаза, не хочет чувствовать это. Особенно он не хочет видеть такими эти карие огоньки. Дазай Осаму ненавидит оказываться в таких ситуациях. Дышать невероятно тяжело, настолько, что проще было бы этого не делать. Зрение помутнело, скосило, а местами темнеет в глазах и бетонный пол уходит из-под ног. Но отключаться нельзя. Осаму все ещё должен глянуть на выражение лица рыжего, когда тот очнется в их общей палате и уставится на капельницы, стоящие по бокам коек. – Помнишь нашу первую миссию? В пятнадцать, – спрашивает Накахара, пытаясь склонить голову в бок. Не выходит. Дазай молчит, не в силах пошевелиться. Смотрит. Мозг бьёт тревогу. – Так вот, – продолжает он, не дождавшись ответа, – Мне действительно понравилось работать с тобой. Нравится и до сих пор, партнер. Осаму хочет сказать. Ответить. Не выходит. Тело онемело. Онемел и язык, и губы, которые должны сейчас шевелиться. Дазай только смотрит. Так, как делал всю свою жизнь, все двадцать два года скитаний в попытках захотеть чего-либо. В попытках найти себе место, в попытках обрести человечность, в попытках. Бесконечных, утомляющих и необнадеживающих. Дазай считает, что у него нет сердца. Он чувствует орган, качающий кровь, умеет контролировать колебание стенок артерий в ответ на работу этого самого органа и иногда, в сплошной тишине, слышит тихое постукивание. Но он не знает о сердце, как о том, что есть у каждого человека. Пустота, зияющая своей бесконечностью дыра, вот то, что находится у Дазая на том месте. Дазай не чувствует угрызений совести за свои поступки в прошлом. Он не сожалеет об убитых, о реках крови на его руках, о том, насколько его собственная почернела. Не сожалеет и о том, как пытал очередного врага Порта, вновь использовав свой нечеловеческий интеллект для изощренного способа. И о работе в Агенстве, где помогает людям, но все также не чувствует цены их жизням. Дазай не помнит, что такое страх. Орган, качающий кровь, всегда под контролем хозяина тела. Он не уходит в пляс, видя развороченные кишки или печень, лежащую подле трупа. Рука не дрожит, когда направляет пистолет на человека. Все его существо не начинает и не начнет трепетать в ужасе, когда хозяин окажется на той самой грани. Дазай не знает о надежде. Он не знает о ней, но только сейчас, в этом сыром, заброшенном подвале думает, что хотел бы попытаться ещё раз. Как тогда, когда тело друга на руках обмякло и белоснежные бинты слетели с лица. Как тогда, когда встал вместе с одним рыжим парнем спиной к спине против Рандо. В пятнадцать. Дазай не думает, что умеет беспокоиться. Но он отчетливо помнит лёгкое покалывание в груди при виде пулевой раны Чуи, нервное щекотание после рассказа Одасаку о его миссии по разминированию очередной бомбы и неприятный осадок от собственной ошибки, сидя в этом подвале. Осаму смотрит. Взгляд к взгляду. Карие глаза напротив потухли, оставляя после себя серый пепел на дне и испарившееся, будто по команде, тело напарника. Цепи, до этого сдерживающие запястья, пусты и бездвижны. В воздухе не витает знакомый аромат духов и неуловимый отголосок любимых сигарет Накахары Чуи. Сил на то, чтобы ответить, нет. Тело онемело и в глазах невероятно сильно темнеет. Голова чувствуется ватной, как тогда, во время их посиделок под бутылку дешёвого алкоголя. В пятнадцать. Осаму слабо-слабо улыбается, видя резкий приток света в этот сырой, заброшенный подвал. – Дазай! – кричит что-то рыжее, обжигающее и очень громкое справа. Он все же увидел лицо Чуи Накахары.