обними.

бывают периоды в жизни человека, когда он беспрерывно работает, убивает себя этим без перерыва на передышку. мучается до изнеможения, губит здоровье, ментальное и физическое состояние, нервные клетки, которые, как известно, не восстанавливаются вообще. мучает собственное тело до изнеможения вечными тренировками, записями новых песен и альбомов, концертами, идущими один за другим, фанатскими встречами, выжирающими всю энергию. сидит до глубокой ночи в студии, переслушивает до звенящей боли в ушах одни и те же биты, тексты, доводя все до пика совершенства. пока глаза слипаются, горят от утомления, голова тяжелеет с каждой проведенной в неудобном положении минутой, падает на стол с грохотом, оставляя на лбу огромный темный синяк. спина ноет, умоляет прекратить издевательство и лечь на плоскую мягкую поверхность, чтобы ощутить хоть что-то кроме боли и связанности мышц. руки путаются между собой, пальцы промахиваются по клавиатуре, нажимают не те кнопки, портя тем самым всю проделанную работу, которой теперь придет исправлять второй, а может и третий час до самого утра. ноги и вовсе отказываются функционировать после нескольких часов проведенных за сидением в офисном кресле маленькой комнатки звукозаписи. ведь после необходимо выйти в просторный, пустой, как будто брошенный зал для тренировок, стирая в нем все живое, что еще могло остаться в теле. остается только вновь и вновь включать невыносимую музыку, двигаться в такт битам и словам, от которых густой ком в горле встает. скользить ногами по отшлифованному полу со стертыми в кровь мозолями, которые за считанные секунды превращаются в месиво из боли и мерзкой жидкости текущей по стопам в носки. приходится терпеть это молча, не издавая ни звука, кроме надрывистого дыхания не предвещающего ничего хорошего, ведь воздуха в легких остается все меньше и меньше. комок в горле ощущается уже не просто непонятной субстанцией, а настоящей преградой для жизни, он мешает даже сделать маленький вдох спертого воздуха. легкие сжимаются до невообразимых в реальности размеров, оставаясь без средств к существованию, а тяжелое, не ощутимое и утомленное тело падает на гладкий пол. колени стучат по паркету, ткань спортивных штанов, защищающая их, скользит дальше, предоставляя возможность проявлению новый ярко-красных, синих, фиолетовых и разнообразных по размеру синяков. в ушах больше нет громкой музыки, нет свиста подошвы об паркет, нет собственных вздохов больше походивших на отчаянные мольбы о помощи. остался только белый шум, тишина, мертвая тишина, нарушаемая еле слышным скулежем брошенной в подворотне собаки, которую предварительно отпинали носком тяжелого ботинка и облили чайником с кипятком. в жизни простого человека это бывает не часто, порой вообще отсутствует подобная загруженность, но никак не в жизни джеймса. в его днях нет ни отдыха не перекура на воздухе, когда ты отходишь в сторону не за тем чтобы зажечь горькую сигарету, а за тем чтобы банально сделать глоток свежего воздуха. когда ты трясешься от любого лишнего действия вышестоящих, непроизвольно дергаешься от страха, будь поднята рука старшего стаффа, дабы поправить воротник твоей кофты для образа. когда твое тело поддается любым махинациям погоды и ее настроения, голова начинает гудеть от одного лишь вида сгущения туч на сером небе. когда глаза смыкаются на ходу, и ты клюешь носом в сырой после сильного дождя асфальт, чудом не приземлившись лицом по шершавый поверхности. когда руки трясутся не из-за тревожности, преследующей тебя как тень за спиной, а из-за приевшегося тремора, ставшего чем-то привычным, обыденным. когда пальцы путаются в простейших действиях: в попытке развязать проводные наушники, чтобы хоть на мгновение заткнуть шум в ушах музыкой, в попытке сделать ужин, хотя нож выскальзывает из ладоней, словно облитый маслом. когда появляется навязчивое желание исчезнуть в пустоте, которая заполняет душу. забыться в своем омуте с чертями, лишь бы они дали покоя, лишь бы они перестали мучить, лишь бы стало спокойно, лишь бы стало не одиноко. честно сказать, джеймс не помнит, что такое нормальная жизнь без тремора рук и вечно дрожащей нижней губы. не помнит, когда смотрел на свои ноги и не видел на них фиолетовый пятна и красные следы содранной кожи. не помнит, чтобы просыпался от будильника, а не от кошмарного сна, в котором который раз проходит девять кругов ада как в первый раз. как сейчас. как наяву. джеймс не помнит, что такое жизнь.

***

в общежитии стоит практически гробовая тишина, не та спокойная и уютная, когда все участники сидят в зале и со спорами и руганью выбирают фильм для просмотра, а липкая, тяжелая, как груз на душе. такая, при которой весь мир затихает, шум за окном не имеет значения, и только мысли в голове эхом гуляют по просторам разума, зависая в висках гудящей болью. в этой темной комнате одиночества и мерзкой пелены горя источником света предстает тускло мерцающий фонарь стоящий на тумбочке в углу. блеклый свет еле попадает на края мебели, очерчивая нечеткие силуэты и образы, которые обычно придумывает сам разум представая в пустой тьме. на большом диване предназначенном для соответствующей компании, поодаль от мерцания лампы сидит парень. сидит он в полу открытой позе — ноги прижаты к груди в защитной жесте, если вдруг понадобится скрыться ото всех, туловище слегка напряжено, находясь в непонятном расположении, мечась между тем, чтобы откинуться назад на спинку дивана и наклониться вперед, уткнувшись лицом в колени. правая рука лежит на подлокотнике, пальцы слегка потряхивает непонятный приступ тяжести в ладони, от чего она дергается вверх-вниз как заевшая пластинка в магнитофоне. левая не может найти себе места, метаясь между тем, чтобы взять уже остывшую кружку чая с маленького столика для закусок у ног или скомканный свитер с другого края, надеясь хоть так заглушить тряску и тем, чтобы мирно лечь на больное колено, задевая свежие синяки. от этого неестественного положения вдвойне неудобно — но джеймсу все равно, он просто напросто устал. устал держаться весь день, всю неделю, весь месяц, постоянно. устал давить в себе эти чувства, от которых буквально задыхался, пока они лились через край. устал улыбаться всем в лицо дежурной улыбкой, наигранной, натянутой, чересчур фальшивой, но какой мог. устал твердить заученные фразы перед участниками, когда они обеспокоенными глазами смотрели так, словно все поняли и хотели услышать подтверждение. вечное «все в норме», «нет, ребят, не устал», «порядок. работаем.» загудело где-то в глубине души рвущей на частички болью, от которой сердце готово выскользнуть к желудок с тягучим зноем. устал он прятать дрожащие пальцы в огромных карманах штанов, ведь даже через обычные брюки пробивалась дрожь. закрываться в ванной поздно ночью с аптечкой и бутылкой энергетика или на край большой кружкой кофе на пару, переклеивая старые, уже зажившие, припеченые и новые, свежие раны от скользкого пола, от бешеных фанатов в аэропорту, от собственной неуклюжести, от усталости, из-за которой тело падало без сил на на улице, при всех, в общежитии, когда никого нет рядом, на тренировке посреди прогона, на студии в вынужденном перерыве ради отдыха. от всего навалившегося. это не началось как-то внезапно или рвано и неосторожно, словно оборвали все канаты, за которые держалась последняя надежда. шло медленно, не спешно, всегда рядом, всегда сзади, всегда с тобой. с апатией и глубинной пустотой в груди, с хрустящим, как ветки под твоими ногами в глухом лесу, треском ребер. лед под ногами надламывался постепенно, его хруст был слабо слышен в ушах, но его благополучно игнорировали как незначительную мелочь. но именно эта мелочь и стала началом конца, в который джеймс загнал себя, сам того не поняв. в груди всегда что-то тихо стучало, молило обратить внимание, помочь, починить, излечить. безрезультатно. ничего. пустота. а сейчас же там, на месте, где раньше просили о помощи, остался влажный, жалкий след одиночества и беспомощности. этот стук пустого, безжизненного сердца в груди отчетливо слышен по всему помещению. город за окном вымер — даже шум машин, мчащихся по влажным от, вроде, все еще идущего дождя дорогам; даже лай собак на мимо пробегающих котов с поджатым хвостом затих, голоса людей, безостановочно разговаривающих по телефону с родственниками, друзьями, близкими, незнакомцами, предлагающими свои услуги за символическую сумму, на которых обычно кричали большие мужчины, словно свой вид смогут перенести силой мысли абоненту по ту сторону аппарата; посторонние звуки большого города: отдаленная музыка в жанре джаза из ближайшей раменной доброй бабули, которая относится ко всем как к родным внукам, более энергичная и заводная, рокерская, возможно, гремит из караоке, от куда вечно выходят пьяненькие малолетки — ничего из этого больше не было слышно, ничего не имело значения. и именно в этой тишине ощущалась вся мерзость собственного положения, собственной жалости в чужих глазах, если бы хоть кто-то мог сейчас находится с джеймсом в одном помещении. никому же нет дела до его проблем. он главный заводила компании: предлагает самые безумные идеи, зовет ребят в караоке, чтобы утаскивать их оттуда как малолеток, которыми они и являются на деле, устраивает вечера соджу и «подъездной» романтики в общежитии, когда все впятером собираются на кухне или в зале, изливая душу друг другу в плечо с пьяными слезами, о которых на утром никто и не вспомнит. джеймс же всегда был рядом, если это потребуется, подходил к младшим с вечным вопрос «как самочувствие?», «не замерз?», «в порядке?», «не сильно ударился?», «нужен ли перерыв?», хотя сам даже не был лидером, просто напросто не мог смотреть на своих, родных ребят, если им вдруг стало не по себе. такая натура у джеймса. и мучается от нее тоже он сам. приходилось вечно улыбаться, дурачиться, скакать как клоун, лишь бы не заметили, что в его поведении что-то изменилось, что стал он меньше проявлять себя, что стал он более закрытым, что стал он молчаливее, что стал джеймс совсем другим. но остался один человек, которому было не чихать, не все равно, не безразлично, который замечал все, но боялся сам. боялся так же, как и джеймс боялся сказать, так же как опасался испугать зашуганного зверька в клетке, так же как опасался сделать намного хуже, намного больнее. он не просто так вернулся — внутри что-то болезненно екнуло, как только пришло осознание, что это не его компания. безусловно конхо, сонхен и джухун настолько же важны мартину как и сам джеймс, но именно сейчас, именно в эту ночь не столь, сколько старший. сердце билось не в широкой груди, а где-то в желудке, отдавалось режущей болью, словно острием ножа водили по линиям пресса, словно пугали прежде чем воткнуть в самое сердце. все моментально начало падать из рук: нож чудом пролетел мимо ноги, пока мартин неуклюже пытался нарезать мясо, тот же нож снова пролетел мимо, на этот раз задев ладонь, рассекая ее с острой, пронзающей до глубины болью, хотя рана была лишь легкой царапиной, из которой медленно капала горячая кровь. мартин не чувствует этот жар, не чувствует монотонное капание густой жидкости на разделочную доску, не чувствует боли, вообще ничего не чувствует. в нем не его боль, в нем чья-то чужая, гнетущая, разрывающая на частички, ноющая, словно брошенная на произвол судьбы.

боль. боль. боль. боль. боль. боль.

— мартин, твою ж!.. — кричит где-то над ухом встревоженный джухун, пока его голос на грани срыва до исторического. — зачем ты снова нож в руки взял? — не унимает он попытки достучаться до неподвижного мартина, пока обрабатывает и перевязывает свежую рану на рассеченной ладони. — хей, очнись.. — появляется еще один голос из пустоты, словно кричат из пещеры, в которой все мешается в единое неразборчивое эхо. кажется, зовет конхо, убирающий кровавую доску и нож в сторону, чтобы больше никто не поранился. — ...мартин ты вообще слышишь? нет, мартин не слышит. он вообще не здесь находится. — тебе, думаю, в больницу нужно.. — обеспокоенный конхо вновь пытается что-то сказать, но только часть его слов понятна.— вдруг глубоко порезал или заразу занес. перестраховаться стоит.. — нет, ребят.. — как-то слишком сухо бросает мартин, глядя в пустоту перед собой, в которой нет ничего, точнее никого. — простите меня.. я лучше поеду в общежитие обратно. — стой, точно не поедешь в больницу? — дергает за здоровую руку джухун и своими словами ударяет прямо в затылок, словно чугунной наковальней. — точно. все нормально. — на автомате бросает мартин без лишних эмоций, точнее сказать, вообще без эмоций. он ведет себя странно, точно так же как вел себя тот, к кому так сильно тянет, тот, кому намного хуже, тот, кому нужна помощь. его помощь.

***

переступая порог дома мартин сразу понял, что, что-то здесь явно не так, как должно быть. по всюду гробовая тишина, которую найдешь только на далеком кладбище, но не в их общежитии. такого покоя никогда не было, он пугает, дергает за пальцы во тьме, словно тянет к себе без слов, словно хочет показать, словно должен показать, отвести. и мартин слушается этот чужой зов, который ощущается совсем иначе, по родному особенным, которому хочется довериться, погрузившись с головой в бесконечные темные коридоры. он не чувствует пространство вокруг себя, интуитивно ступает носками по твердому паркету, порой скользящему под не уверенными шагами стопы. руки подрагивают от неизвестной тревоги, что лезет под кожу своими цепкими когтями, намереваясь проникнуть через костяшки на кулаках в самое сердце. если бы накрашенные ногти оказались у лица, были бы моментально сгрызыны то ли от страха непонятно от куда накатившего на высокую фигуру, то ли от понимания ситуации и большей тревоги за это. в голове крутятся множество вопросом, но главным по прежнему остается «что может быть такого в пустых комнатах родного дома, в котором каждый угол известен и выучен наизусть?». и оказывается может. сколько времени он провел в непроглядной тьме коридоров неизвестно. не страшно — тревожно. в душе мартин чувствует, что случилось что-то поистине страшное, раз сердце забилось с бешеной скоростью еще в такси, как только они заехали в нужный район. внутри все сжимается: сердце пропускает несколько ударов в минуту, не смертельно, конечно, но и не является нормой, желудок делает пятое сальто с переворотом в животе, от чего хочется взвыть, словно боль уйдет услышав болезненные вопли и скулеж. ноги дрожат под коленями, становятся ватными, как только взгляд цепляется за бледный свет, исходящий из зала, в котором царит тишина. по всюду тишина, которую хочется слышать в любой другой день в этом месте, но никак не сегодня. когда угодно. не сейчас. тишина обрывается как тонкая красная нить повязанная на запястье от сглаза после того, как какая-нибудь обозленная бабулька наговорила заклинаний за твой неформальный внешний вид. до этого она была необъяснимой, не уютной, тревожной до боли в висках и тошноты в сдавленном голосовыми связками горле. она скрывала присутствие кого-то, не просто, когда в помещении пусто, и один лишь ветер гуляет сквозь щели между комнатами, а тогда, когда намеренно не хотят раскрывать свое присутствие, до последнего зажимают рот рукой, перекрывая доступ даже воздуху, от чего легкие горят огнем, а в глазах скапливаются хрусталики соленых слез, которые так и не решаются скатиться по не менее горящим щекам. — джеймс? — гулкое эхо проносится по пустому темному помещению с редким светом лампы в углу, охватывающей дрожащее тело на диване. мартин точно знал, кого он обнаружил, но не спросить не мог, сердце подсказало, что это было необходимостью. голос его дрожал как осенний лист на ветру и сорвался на полу шепот в самом конце, словно позыв по имени был последней надеждой. мартин не колеблется, пытается подбежать ближе, хотя запинается о порог ватными ногами и проделывает неловкие движения вперед. преодолевает расстояние к дивану за считанные секунды двумя-тремя шагами, тут же опускаясь на корточки у чужих ног, не обращая внимания на боль в коленях, которыми врезается в пол. устанавливается на один уровень, вытянувшись в спине, чтобы не спугнуть своим превосходством — не за этим пришел. перед ним сейчас не тот, кто готов к перепалке и спорам, кто сильнее, а кто выше. перед мартином совсем другой человек, брошенный всем миром на произвол судьбы, уставший до такой степени, что больше не может держать всю боль в себе, ведь та льется через края ей дозволенного. даже не человек, а ребенок, которого родители насильно заставили рано повзрослеть, стать серьезнее, потерять наивную веру в счастье и доброту. перед ним расклеился самый сильный человек, которого мартин только встречал за всю свою жизнь. даже такие сильные, уверенные, не пробиваемые люди когда-нибудь не выдержат всей тяжести, опустятся руки и просто заплачут. только джеймс не хотел плакать, он держался до последнего, до победного хватался за любую возможность быть в обществе и хоть с кем-то, лишь бы не остаться наедине с собой. и в этот вечер он наконец остался со своими проблемами, со своей болью, со своими страхами и переживаниями, которые не с кем разделить. не с кем было разделить. теперь есть с кем. перед ним, на корточках, сидит мартин с щенячьими глазами и той же болью, которую джеймс узнает из тысячи самозванцев выстроенных в ряд. он ничего больше не говорит, не требует, не дергает, просто сидит. просто рядом. просто смотрит. просто хочет — хочет помочь. и джеймс видит это желание сквозь заплаканные глаза, в которых не осталось и шанса на спасение, хрусталь уже течет по горящим щекам, обжигает покрасневшие глаза, лицо, нос, при открытые в немой просьбе губы. он не может сам сказать, тяжело, невозможно и вновь больно. — ...мартин — на выходе кое-как выдавливает из себя джеймс из последних сил, и горло моментально сдавливает гулким комом. — да, я здесь. — спокойной подтверждает свое присутствие мартин, не решаясь сказать больше не слова, сжимая губы в одну тонкую линию. но взгляд отвести не смеет, продолжает следить за дрожащей нижней губой, за шмыганием носа, за сбитым на прочь дыханием, будто парень напротив вот-вот задохнется. — милый, нет больше силы.. — сипит он еле слышно даже в гулкой тиши. — молчи.. и обними. просто обними. — слова слетают с уст как последняя надежда на спасение, как единственное, во что можно поверить, пока пальцы неуверенно тянутся вперед, на ощупь находя край кофты мартина. — обнять? — неуверенно перестраивает мартин с опаской и страхом разрушить одним словом абсолютно все. — обними.. — повторяет джеймс с придыханием, ведь воздух давно ушел из легких, потерявшись где-то в душном пространстве. и мартин слушается, больше не задавая ни слова. молча тянется вперед в том же положении, в каком сидел с самого начала, на корточках, раскрывает руки в стороны, чтобы дать пространство, которое мгновенно заполняет чужое тело. джеймс без лишних действий ныряет во врата тепла и какой-то облачной надежды, утыкаясь носом то ли в пахнущую парфюмом и дождем шею мартина, то ли в плечо, задыхаясь запахом чужой улицы и костра. пальцы переместились на широкую спину, сжимая ткань с неимоверной силой, что можно было на мгновение подумать, что она порвется. они предательски дрожат, ладони успокаиваются не сразу, судорожно пытаясь ухватиться крепче и сильнее, хотя уже не куда. тело трясется как в припадке или в судороге, вызванной сильной болезнью, но причина на самом деле куда глубже банальной температуры. это страдание души, из-за которого джеймс больше не может держаться и жить как нормальный человек, из-за чего он крепко обнимает мартина, мажет влажным носом по сгибу шеи и плеча, вдыхая запах родного тела со спертым воздухом, словно еще минута и мартин исчезнет навсегда. но он не исчезнет, не пропадет и не уйдет, он в ответ размещает руки на трясущейся спине, проводит пальцами по позвонкам, по лопаткам, вырисовывая непонятные даже ему узоры, лишь бы успокоить, лишь бы показать, что рядом. что не уйдет. никогда. через некоторое время, может через десять минуть, может через двадцать, а может и вовсе через час, сейчас не это важно, мартин чувствует, как чужой нос перестает мазать по шее, а щеки больше не оставляют влажный след на пропитанной горькими слезами боли кофте. дыхание на плече становится спокойнее, не настолько, чтобы вовсе успокоиться, но достаточно для простых, коротких вдохов и выдохов. джеймс постепенно приходит в себя, успокаивает собственные мысли в голове, из-за которых, собственно, он и оказался в таком жалком виде. пальцы отпускают плотную ткань кофту, оставив после себя лишь мятый след и множество не естественных складок. джеймс отклоняется в сторону, позволяет мартину расслабиться и перестать гладить его лопатки, но тот не перестает. мартин продолжает смотреть в заплаканные глаза напротив, видя в них всю глубину и горечь, которую старший каким-то образом срывал в себе столько времени. продолжает чувствовать его полностью, чувствовать все эмоции, переживания, боль, трагичность, изнеможение — абсолютно все. — я могу тебя поцеловать? — медленно, боясь спугнуть, сквозь белый шум в ушах доносится тихий голос мартина. он гладит этими словами душу так нежно и осторожно, как гладят домашнюю кошку, свернувшуюся на твоих коленях во сне. — можешь. — тихо, тихо соглашается джеймс с бледной улыбкой одним уголком губы, пока они по-прежнему неутомимо дрожат. мартин неспешно как в бреду тянется вперед, осторожно притягивая джеймса ближе за шею сзади, просто придерживая для удобства. он не давит, не требует, не тянет насильно, а дает свободу и шанс отступить, если вдруг снова стало страшно. но джеймсу не страшно. когда мартин рядом, ему не страшно. и мартин целует его нежно, трепетно, практически не касаясь своими сухими губами влажные, дрожащие напротив. это ощущение не передается словами, оно практически нереальное, невообразимое. но оно чувственное. чувственное с мартином. с единственный, кто обнимал и молчал.