Подчинённая

Если бы кто-то спросил коллег по IT-отделу, как выглядит Кан Сина, они бы пожали плечами и сказали что-то вроде «ну, нормально, симпатичная, но уж больно тихая», и это было бы одновременно и правдой, и ужасной недосказанностью. Потому что Сина — из тех девушек, которых замечают только тогда, когда они сами этого хотят, а в остальное время она словно растворяется в сером офисном пространстве, становится частью мебели, и в этом есть своя, особенная, почти болезненная магия. Роста в ней чуть больше ста шестидесяти сантиметров — если быть точной, то сто шестьдесят четыре, хотя на медосмотре она всегда теряла пару миллиметров из-за того, что сутулилась, прячась от лишних взглядов. Эта привычка сжиматься в комочек, делать себя меньше, чем она есть на самом деле, осталась с ней ещё со школы, когда длинные ноги и ранняя женственность делали её мишенью для слишком громких мальчишеских комментариев. Телосложение у неё стройное, но не по-модельному угловатое, а с мягкими, почти текучими изгибами, которые особенно заметны летом, когда она снимает офисные пиджаки и остаётся в одних блузках, и тогда вдруг становится видно, что талия у неё тонкая, а бёдра — широкие, женственные, с той самой разницей, которая заставляет мужчин провожать её взглядом, хотя сама Сина этого совершенно не замечает или делает вид, что не замечает, потому что привыкла считать себя «никакой», «серой мышкой», и это самоощущение въелось в неё глубже, чем любое чужое мнение. Волосы у неё длинные, ниже лопаток, и такого тёмно-каштанового оттенка, который в офисе кажется просто чёрным, а на солнечном свету вдруг вспыхивает рыжими и медными прядями, будто внутри каждого волоска запрятан маленький огонёк, который просыпается только на улице. В будние дни Сина почти всегда собирает их в низкий хвост или в тугой пучок на затылке, закалывая невидимками так искусно, что ни одна прядь не выбивается, и вся эта конструкция выглядит строгой, почти аскетичной, и она даже не задумывается о том, что такая причёска делает её лицо более открытым, более уязвимым, потому что нет этой спасительной завесы волос, за которую можно спрятаться. Лицо у Сины — не кукольное, не фото-модельное, а какое-то очень живое, с неправильными, но оттого ещё более притягательными чертами: большие глаза, цвет которых сложно определить с первого раза — то ли тёмно-карий, то ли вишнёвый, почти чёрный при тусклом освещении и вдруг тёплый, глубокий, когда свет падает под правильным углом. В этих глазах всегда живёт какая-то робкая настороженность, будто она постоянно ждёт подвоха. Пухлые губы — та самая деталь, которую замечают все, даже те, кто никогда не разговаривал с ней лично, потому что эти губы умеют улыбаться одними уголками, чуть заметно, почти неуловимо, и от этой полуулыбки у некоторых коллег мужского пола на секунду останавливается дыхание. Одежда в офисе — это отдельная история, целый ритуал, который Сина отрепетировала до автоматизма: строгие брючные костюмы, преимущественно тёмных цветов — чёрный, тёмно-синий, графитовый, — и блузки из тонкого хлопка или шёлка, всегда светлые, всегда с длинным рукавом, даже летом. Характер у неё — перфекционистка, каких поискать, она готова переделывать один и тот же баннер десять раз, потому что логотип смещён на два пикселя влево, или потому что оттенок синего не совпадает с брендбуком на полтона. Коллеги часто закатывают глаза, но результаты её работы всегда безупречны, и никто не может к ним придраться, будь то самый вредный заказчик. Внешне она кажется тихой, почти безголосой — на общих собраниях никогда не выступает первой, даже если у неё есть гениальная идея, она скорее напишет её на стикере и подложит на стол босса анонимно, чем скажет вслух при всех. Но внутри у неё горит огонь — не тот, который взрывается криками и скандалами, а тот, который тлеет годами и однажды может сжечь всё дотла, если его выпустить. Её коллега по отделу, девушка по имени Минджи, однажды сказала: «Сина, ты как газировка — вроде бы спокойная, но если хорошенько тряхнуть...» И не закончила фразу, потому что Сина посмотрела на неё с таким выражением, что Минджи предпочла замолчать и больше никогда не возвращаться к этой теме. Самая главная черта, которая отличает Кан Сину от всех остальных нынешних двадцатипятилетних девушек в этом здании — она умеет краснеть. И не просто краснеть, а заливается краской от корней волос до самих ключиц. Этот румянец невозможно контролировать, невозможно спрятать никаким тональным кремом, и он выдаёт её с головой каждый раз, когда рядом оказывается Ким Тэхён. Достаточно ему просто пройти мимо её стола, просто кивнуть в её сторону, просто сказать «Кан Сина, зайдите ко мне через десять минут», и её щёки уже розовеют, потом становятся красными а следом пунцовыми. Она ненавидит себя за эту предательскую реакцию, но ничего не может с собой поделать, потому что её тело живёт своей собственной жизнью, когда начальник отдела находится в радиусе десяти метров. Коллеги, конечно, заметили это давно — офисные сплетни не дремлют, — но списывают на то, что Сина просто стеснительная от природы девушка, и так же реагирует на любое начальство, даже на старую уборщицу, которая иногда делает ей замечания по поводу мусорной корзины. Только сама Сина знает разницу: перед уборщицей она краснеет от неловкости, а перед Тэхёном — от того, что внутри неё включается какой-то древний, животный механизм притяжения, кровь приливает к щекам, потому что остальной поток устремился совсем в другое место, о котором она старается не думать, особенно когда сидит с ним в одной переговорной. Это случилось на её второй неделе работы, когда она ещё боялась лишний раз поднять голову от монитора и на каждое обращение по внутренней связи отвечала дрожащим голосом, как перепуганный зверёк, который только что вылез из норы и не понимает, куда бежать. Отдел дизайна готовил презентацию для крупного потенциального клиента, и на предзащиту пришёл Тэхён — тогда она знала его только как «господина Кима, руководителя отдела», и он казался ей самым страшным человеком в этой компании, потому что ходил по офису с непроницаемым лицом и делал пометки в блокноте, ни разу не улыбнувшись. Один из дизайнеров, парень по имени Сонхун, который работал здесь уже три года и считал себя непререкаемым авторитетом, выкатил свой макет — яркий, дерзкий, с кислотными цветами и нестандартной вёрсткой, и было видно, что он ждёт аплодисментов, потому что он всегда работал на грани, и начальство обычно это ценило. Тэхён долго смотрел на экран, а потом сказал тихим, очень спокойным голосом: «Это что, вечеринка в клубе? У нас контракт на десять миллиардов, а вы мне предлагаете стенд, на котором логотип клиента теряется в этой цветовой вакханалии. Переделать. С сегодняшнего дня вы не работаете над крупными проектами до тех пор, пока не вспомните, что дизайн — это не ваше эго, а инструмент продаж». И Сонхун, этот самоуверенный, громкий Сонхун, который никогда не признавал своих ошибок, вдруг замолчал, побледнел и кивнул. Весь кабинет замер в ужасе, потому что все поняли — этот молодой начальник, которому всего двадцать семь, никому не позволит халтурить, даже если ты работаешь здесь с открытия офиса. А потом Тэхён подошёл к её столу, где лежал её пробный макет, который она делала полночи, потому что боялась, что её первая серьёзная работа окажется недостаточно хороша. Он наклонился, и тут же она почувствовала запах его парфюма, что-то горьковато-древесное, с нотками бергамота, и у неё закружилась голова, потому что она не ожидала, что он будет пахнуть так, что захочется зажмуриться и вдохнуть поглубже, представляя как этот аромат обволакивает всю её сразу. Тэхён долго изучал её макет, ей показалось, что прошла целая вечность, и каждую секунду её сердце стучало где-то в горле. Она была готова к тому, что сейчас он тоже раскритикует её, скажет, что она бездарность, накричит на неё, уволит, и она вернётся домой к родителям с позором. Но вместо этого он выпрямился, посмотрел на неё — впервые прямо, в глаза, и сказал, обращаясь уже не только к ней, а ко всему кабинету, специально повысив голос, чтобы все слышали: «Вот, Кан Сина — новенькая, работает вторую неделю — сделала то, на что наши "опытные" специалисты не способны. Посмотрите на эту композицию, на этот баланс цвета и пространства. Логотип клиента не просто виден, он доминирует, но при этом не давит. Это не просто картинка, это стратегия. Учитесь, как надо». И Сина почувствовала, как по её телу разливается жар — не только от стыда, потому что все обернулись и уставились на неё, но и от какой-то странной, почти болезненной гордости, и от того, как он сказал её имя, с каким-то особым уважением, которого она не слышала даже от своих университетских профессоров. В тот момент она ещё не поняла, что это была любовь. Ей казалось, что она просто рада, что начальник оценил её работу, что это обычное профессиональное удовлетворение, ничего личного. Но когда она пришла домой и попыталась заснуть, она вдруг обнаружила, что не может перестать думать о том, как он закатывает рукава рубашки, эти руки, этот жест, этот хлопок ткани, который шуршал, когда он его подворачивал, — застряла в её голове и не выходила оттуда до самого утра. Она тогда подумала: «Может, у меня жар? Может, я заболеваю?» Но пощупав лоб, она обнаружила что тот был холодным, а горело почему-то совсем в другом месте, внизу живота, и это было так непривычно и так стыдно, что она зарылась лицом в подушку и пролежала так полчаса, пока жар не утих. Но он вернулся на следующий день, когда она увидела Тэхёна в кофейне через дорогу от офиса. Он стоял в очереди, свет падал на его профиль. У него были такие острые скулы и такие пухлые губы, что Сина забыла, что сама хотела заказать, и тупо уставилась на меню, пока бариста не повторила вопрос третий раз. Дальше был целый год наблюдений и бесконечных взглядов. Она начала замечать всё: как он снимает пиджак и вешает его на спинку стула, как ходит по кабинету и постукивает пальцами по столам сотрудников, когда проверяет их работу, как смеётся на общих собраниях, откидывая голову назад и обнажая шею, и этот смех — громкий, заразительный делал его почти обычным человеком, и Сине казалось, что она видит кого-то другого, кого коллеги не замечают. Она стала задерживаться после работы. Сначала случайно — просто доделывала задачи, потому что была перфекционисткой и не могла уйти, пока всё не идеально. Потом она поймала себя на том, что задерживается специально, потому что знает, Тэхён почти всегда сидит до полуночи, потому что он тоже трудоголик. Если бы о Ким Тэхёне спросили его подчинённых, они бы разошлись во мнениях: одни сказали бы, что он справедливый, но жёсткий, другие — что он душа компании на корпоративах и настоящий монстр в дедлайн, третьи — что он слишком молод для такой должности, но никто не решился бы сказать, что он плохой руководитель, потому что результаты отдела говорят сами за себя. Рост у него под сто восемьдесят пять — во всяком случае, когда он идёт по коридору, он возвышается над многими, и это ощущение физического превосходства добавляет ему авторитета даже без единого слова. Плечи широкие, по-настоящему мужественные, и это особенно заметно летом, когда он приходит в рубашках с коротким рукавом или в тонких свитерах, которые облегают его торс так, что некоторые сотрудницы женского пола теряют нить разговора, когда он подходит к их столам. Талия при этом узкая, почти непропорционально узкая для таких плеч, и это создаёт ту самую V-образную фигуру, которая заставляет женщин теряться не глядя на лицо, хотя лицо у Тэхёна такое, что на него можно смотреть часами, и Сина иногда ловила себя на том, что вместо того, чтобы слушать его распоряжения, она именно это и делает, разглядывает его скулы, острые, словно вырезанные из мрамора. Руки у него — отдельная тема, предмет тайных офисных фетишей, о котором шепчутся девушки из бухгалтерии, когда он проходит мимо их этажа. Длинные пальцы, с аккуратными ногтями и заметными венами, которые вздуваются, когда он держит кружку с кофе или сжимает маркер на совещании. Эти руки явно знают, что такое физическая работа, и иногда, Сина представляла, как эти пальцы сжимают её кожу — не больно, а властно, собственнически, — и ей в моменте становилось жарко. Лицо у него неправильное, но оттого ещё более привлекательное: пухлые губы, которые выглядят почти женственно в сочетании с острыми скулами, густые брови, тёмные глаза глубокой посадки, и когда он смотрит на кого-то в упор, кажется, что он видит не только лицо, но и все мысли, все тайны, все грязные фантазии, которые человек пытается спрятать. Голос у него низкий, с лёгкой хрипотцой, которая становится особенно заметной под вечер, когда он устаёт и перестаёт следить за дикцией, и тогда его «до свидания» звучит ещё более завораживающе. Репутация у него в офисе сложилась двойственная: с одной стороны, Тэхён известен как весёлый, лёгкий на подъём руководитель, который может устроить спонтанный пицца-час в пятницу вечером или принести коробку пончиков в отдел, просто чтобы поднять настроение. Он помнит дни рождения сотрудников — не потому, что напоминает календарь, а потому что действительно интересуется людьми, если кто-то из его команды заболел, Тэхён может позвонить вечером и спросить, не нужно ли привезти лекарства, и это такая редкая человечность для начальника, что некоторые подчинённые готовы работать за него круглосуточно. С другой стороны, он требователен до жестокости: если ты сдал макет с ошибкой, он не будет кричать, он просто вернёт его с пометкой «неудовлетворительно» и заставит переделывать три раза, а на четвёртый вызовет к себе в кабинет и скажет спокойным, ледяным голосом: «Ты тратишь моё время. Тратишь время клиента. Если в следующем проекте будет хотя бы один пиксель не на месте, мы буде говорить по другому». И эта контрастность — милый парень, с которым можно выпить пива после работы, и беспощадный профессионал, не прощающий ошибок, — делала его одновременно и обожаемым, и немного пугающим. Что касается личной жизни, Тэхён был загадкой, которую офисные сплетницы пытались разгадать с переменным успехом. Слухи ходили разные: говорили, что он встречался с какой-то девушкой из финансового отдела в прошлом году, но ничего серьёзного, что у него была невеста в университете, но она уехала за границу и вышла замуж за американца, что он вообще предпочитает короткие связи без обязательств, потому что работа отнимает всё время. Сина не знала, чему верить, но заметила одну важную деталь: за год её работы он ни разу не появился на корпоративе с девушкой, ни разу не упомянул о свиданиях в разговорах с коллегами, и на его безымянном пальце никогда не было кольца, даже намёка на серьёзные отношения. Это давало ей — точнее, её больному воображению — ложную надежду, которую она каждый день старательно закапывала, убеждая себя, что он просто слишком занят, чтобы заводить роман, а если бы захотел, то выбрал бы кого-то более яркого, более смелого, более достойного, чем тихая Кан Сина из отдела дизайна. Проект, который должен был принести компании контракт на сумму, о которой в отделе боялись говорить вслух, потому что цифра казалась вымышленной, начался как обычный рабочий процесс — с брифинга, с первых набросков, с энтузиазма и уверенности, что всё получится. Но через неделю стало ясно, что клиент, крупная корпорация, не просто придирчив, а патологически неспособен принять решение, и каждый их комментарий порождал десять новых правок, а каждая правка — ещё пять уточняющих звонков. В какой-то момент Сина перестала понимать, где день, а где ночь, потому что её график сна сократился до трёх-четырёх часов, урывками, иногда прямо за рабочим столом, положив голову на сложенные руки, пока компилировался очередной макет. Тэхён в эти недели превзошёл сам себя: он спал ещё меньше, потому что на нём лежала ответственность за коммуникацию с клиентом, за то, чтобы продать дизайн так, как нужно, он брал на себя самые жёсткие созвоны в три часа ночи по местному времени, потому что заказчики находились в другом часовом поясе. Сина иногда слышала его голос из кабинета, когда оставалась одна в открытом пространстве — уставший, хриплый, но всё ещё властный, и это заставляло её работать дальше, даже когда руки отказывались держать мышку. Она приносила ему энергетики — не кофе, потому что кофе перестал помогать уже на второй неделе, — ставила банку на край стола и молча уходила. Самое страшное случилось на последней неделе, за два дня до финальной презентации. Они остались вдвоём в переговорной, он проверял слайды, она дорисовывала последние элементы интерфейса. Тэхён встал, чтобы подойти к флипчарту, но случайно запутался в проводах, потерял равновесие и упал бы, если бы Сина не вскочила и не подхватила его под локоть. Он опёрся на её плечо, и они оба оказались так близко, что она чувствовала его дыхание, запах горьковатого кофе, с примесью мятной жвачки. Мужчина тоже замер, его рука легла ей на талию, чтобы удержать равновесие, и у неё внутри что-то оборвалось. Именно в этот момент она поняла, что если он сейчас поцелует её, она не станет сопротивляться, даже если это разрушит её карьеру. Но он не поцеловал. Он медленно, будто через силу, отстранился, отпустил её талию и сказал, глядя куда-то в сторону, на стену за её спиной. «Извините. Я не хотел... вы... Идите домой. Завтра важный день, вам нужно выспаться». И она ушла, вся дрожащая, с пылающими щеками и с единственной мыслью: «Он тоже чувствует. Он тоже боится. Это не только моё воображение». Контракт подписали на следующее утро. Через час в общий чат отдела пришло сообщение: «Контракт наш. Всем спасибо, вы герои. Сегодня вечером корпоратив в загородном отеле. Автобус от офиса в 18:00. За мой счёт, так что не стесняйтесь заказывать самое дорогое шампанское». Сина, читая это сообщение, уже знала, что сегодня ночью что-то случится — она не знала что, но чувствовала это всем телом, каждой клеточкой, каждой дрожащей жилкой, потому что напряжение года нельзя было сдерживать вечно.

***

Автобус подъехал к офису ровно в восемнадцать ноль-ноль, и Сина, стоя на крыльце с сумкой, в которой лежало платье и туфли на каблуках, уже видела, как её подруга Чиён машет ей рукой из открытой двери, показывая, что заняла два места в середине салона, чтобы они могли всю дорогу обсуждать наряды и сплетничать, как они это делали каждый обеденный перерыв. Сина улыбнулась и направилась к автобусу, чувствуя, как вечерний ветер играет с её распущенными волосами — сегодня она наконец решилась не собирать их в привычный пучок, и они падали на плечи тёмными, почти чёрными прядями, которые пахли новым шампунем с нотками миндаля. Она почти добежала до ступеньки, когда рядом с ней возникла знакомая тень — высокая, широкая в плечах, — и знакомый голос произнёс прямо над её ухом, чуть хрипловато от долгого дня переговоров: — Извините, Кан Сина, а место рядом с вами будет не занято? Просто все остальные уже расселись, а мне, честно говоря, не хочется всю дорогу слушать истории Господина Чона о том, как он вчера прошёл новый уровень в какой-то игре, потому что после месяца без сна моя психика этого просто не выдержит. Сина подняла голову и увидела Тэхёна, который смотрел на неё сверху вниз с лёгкой, почти незаметной улыбкой, и от этого взгляда все заранее продуманные планы о том, чтобы сесть с Чиён и сохранять безопасную дистанцию, рухнули в одну секунду. Она открыла рот, собираясь сказать что-то вежливое и нейтральное, но вместо этого выдавила из себя: — Нет, конечно, место свободное, просто я думала, что вы сядете с другими руководителями, но если вам удобнее, то, пожалуйста, садитесь. И уже через минуту они сидели рядом. Его бедро касалось её бедра через ткань джинсов, и это случайное соприкосновение жгло так, будто между ними не было никакой ткани вообще. Чиён, которая сидела в двух метрах от них, округлила глаза и сделала такое лицо, которое ясно говорило: «Ты мне потом всё расскажешь, и в мельчайших подробностях». Автобус тронулся, и салон сразу наполнился гомоном и смехом: передние ряды включили музыку, Господин Чон начал разливать пиво в пластиковые стаканчики, кто-то из отдела маркетинга затянул песню, и все подхватили, даже не зная слов. Этот шум создавал идеальный фон для того, что происходило на их сиденье, куда никто не смотрел, потому что все были заняты собой. Тэхён сидел, откинувшись на спинку, и повернул голову к ней так, что его лицо оказалось в опасной близости, и сказал тихо, почти шёпотом, который был слышен только ей одной: — Вы сегодня по-другому пахнете, Госпожа Кан. Это не ваши обычные духи. И всё. Никаких пояснений, никаких комплиментов, просто констатация факта, но от этой короткой фразы, произнесённой его низким голосом, у неё внутри всё перевернулось. Потому что он заметил. Оказывается, для того чтобы её сердце забилось где-то в горле ему было достаточно просто обратить внимание на то, как она пахнет. Сина не знала, что ответить, поэтому просто молчала, глядя в окно, но через несколько секунд он добавил, будто между прочим, рассматривая её профиль: — И блеск для губ у вас новый. Раньше вы таким не пользовались. Сина почувствовала, как её щёки заливает тот самый предательский румянец, который невозможно контролировать, и она опустила глаза, глядя на свои руки, которые судорожно сжимали лямку сумки. Она хотела сказать что-то вроде «вы очень наблюдательны», но поняла, что это прозвучит слишком официально и глупо, и вместо этого ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал слишком откровенно: — Да, я вчера купила его в магазине рядом с домом, потому что старый закончился. А без блеска губы выглядят какими-то бледными и некрасивыми, особенно при вечернем освещении, мне так кажется. Она говорила слишком быстро и слишком много, и в какой-то момент замолчала, потому что поняла, что несёт какую-то чушь, а Тэхён слушал её с непроницаемым лицом, и только лёгкое напряжение в его челюсти говорило о том, что он тоже что-то чувствует, хотя и не показывает этого. Автобус качнуло на повороте, и Сина инстинктивно схватилась за подлокотник, но её ладонь накрыла его ладонь. Это длилось всего секунду, прежде чем она отдёрнула руку, будто обожглась, но он не обратил на это никакого внимания, просто убрал руку и продолжил смотреть прямо перед собой, как будто ничего не произошло. Через некоторое время он снова заговорил, и на этот раз его голос звучал ещё тише, почти интимно, хотя он не делал никаких попыток сократить расстояние между ними: — Я, честно говоря, не помню, чтобы вы когда-нибудь приходили в офис с распущенными волосами. Всегда хвост или пучок, как у строгой учительницы. А сегодня... выглядите по-другому. Более свободнее, что ли. И снова ни одного прямого комплимента, только наблюдение, только констатация того, что он видит, и от этого наблюдения у Сины пересохло во рту, потому что она вдруг осознала, что он запомнил, как она обычно выглядит, что он сравнивает, что он вообще замечает такие детали, которые другие мужчины в её жизни пропускали мимо глаз, даже когда она специально их демонстрировала. Она повернулась к нему и хотела ответить что-то остроумное и лёгкое, но, встретившись с его взглядом потеряла все слова и только выдохнула: — Я просто подумала, что сегодня особенный вечер, и можно позволить себе то, что в офисе выглядело бы неуместно. И тут же испугалась, что сказала слишком много, потому что фраза «особенный вечер» прозвучала почти как признание. Тэхён не ответил, только медленно кивнул, взглядом скользнул по её лицу вниз, к шее, к ключицам, и задержался на родинке возле левой ключицы, которая сегодня не была прикрыта воротом водолазки. Этот взгляд — короткий, почти неуловимый обжёг её кожу сильнее, чем любое прикосновение. Он отвернулся и больше не произнёс ни слова до самого конца поездки. Сина сидела, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, пыталась унять дрожь в коленях, и думала о том, что этот разговор, который даже нельзя было назвать разговором — так, несколько фраз, брошенных вполголоса, — сказал ей больше, чем любой откровенный диалог, потому что между строк она читала то, что он не произносил вслух: «Я смотрел на тебя. Я запомнил, как ты выглядишь каждый день. Я ждал этого вечера».

***

Отель оказался именно таким, как в рекламных брошюрах, которые Сина рассматривала на сайтах, но никогда не могла себе позволить — огромное здание из стекла и бетона, утопающее в зелени, с панорамными окнами от пола до потолка и террасами, выходящими прямо на замерцавшее в сумерках озеро, вода которого казалась чёрной, почти маслянистой, отражавшей огни здания и первые, ещё робкие звёзды на небе. Горы на заднем плане — невысокие, покрытые лесом — добавляли этому месту какой-то почти сказочной атмосферы, и Сина, выходя из автобуса с сумкой в руке, почувствовала, как воздух изменился: он стал чище, прохладнее, пахло хвоей и водой, и этот запах вместе с адреналином, который всё ещё бурлил в её крови после разговора в автобусе, заставил её голову кружиться, будто она сделала несколько глотков крепкого вина на пустой желудок. Тэхён вышел следом, и на секунду его рука легла ей на спину — совсем легонько, между лопаток, почти невесомо. — Всем заселяться в свои номера, через час встречаемся в главном зале на ужин. На ресепшене выяснилось, что номер Сина делит с Чиён — именно так, как они и желали. Чиён получила ключ-карту и с восторгом рассматривала номер на втором этаже с видом на озеро. Сина же делала вид, что радуется вместе с ней, хотя на самом деле она думала только о том, где сейчас Тэхён, заселился ли он, на каком этаже его номер, сможет ли она найти его потом, если вдруг решится. Быстро бросив вещи на кровать, они быстро переоделись, Сина в платье, тёмно-вишнёвого оттенка, облегающем, с открытой спиной и длиной чуть выше колена, и спустились вниз, где уже собиралась группа желающих погулять по территории до ужина. Тэхён стоял у входа, разговаривал с Господином Чоном и ещё двумя парнями из отдела разработки, и когда Сина появилась на крыльце, он на секунду прервался, посмотрел на неё — не откровенно, не жадно, всего лишь бросил короткий взгляд, который длился меньше секунды, но в этой секунде она успела прочитать что-то такое, отчего её ноги стали ватными, а воздух в лёгких закончился. Он тут же отвернулся и продолжил разговор, как будто ничего не произошло, но Сина знала — она чувствовала это каждой клеточкой, — что он видел её всю. Чиён, которая стояла рядом, толкнула её локтем и прошептала на ухо: — Ты видела, как он на тебя посмотрел? Я, конечно, всегда подозревала, но чтобы настолько. Он же тебя глазами раздевает, ты что, не замечаешь? Сина ответила шёпотом, чувствуя, как от слов подруги у неё ещё сильнее горят щёки: — Чиён, пожалуйста, не начинай. Тебе просто кажется, он на всех так смотрит, потому что он начальник и ему положено быть внимательным. Чиён усмехнулась, но ничего не ответила, потому что группа начала движение. Тропинка от отеля вела к озеру, извиваясь между сосен и берёз, и группа разбрелась по ней. Кто-то ушёл вперёд, кто-то отстал фотографировать закат, и Сина оказалась в середине, а рядом с ней, как тень, как неизбежность, шёл Тэхён. Она чувствовала его присутствие каждой клеточкой, каждым волоском на коже, которая под вечерним ветерком покрывалась мурашками, и это были не мурашки от холода, потому что июньский вечер был тёплым, почти душным, а мурашки от того, что он был слишком близко, и она не могла понять, случайно ли он оказался рядом или специально выбрал её в попутчицы. Чиён убежала вперёд с компанией девушек, которые обсуждали новые сплетни, и Сина осталась с Тэхёном практически одна, если не считать пары коллег, которые брели в сотне метров позади и явно были заняты друг другом, а не пейзажами. Он молчал, и она молчала. Это молчание было тяжёлым, почти осязаемым, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет, и Сина лихорадочно думала, что сказать, но все фразы, которые приходили в голову, казались ей пустыми и ненужными. Они подошли к небольшому ручью, который пересыхал в жару, но после дождей снова наполнился водой и теперь весело журчал по камням, перегораживая тропинку. Перебраться можно было только по шатким плоским камням, которые были скользкими от влаги, и Сина, посмотрев на свои туфли на тонком каблучке, уже хотела сказать, что обойдёт ручей по мостику выше по течению, но Тэхён протянул ей руку — не спрашивая, а предлагая. — Держитесь, Госпожа Кан, тут скользко, а ваши туфли выглядят так, будто они созданы для ковровых дорожек, а не для горных ручьёв. Она взяла его за руку, и его пальцы сразу сомкнулись вокруг её запястья крепко, но без излишней силы. Она переступила с камня на камень, балансируя на каблуках, и когда она уже почти дошла до другого берега, нога соскользнула, и она бы точно рухнула в воду, если бы он не обхватил её за талию — резко, крепко, прижимая к себе. Его ладонь легла на поясницу, прямо на открытую кожу платья, его ладонь была горячей, почти обжигающей, и он не убирал её даже тогда, когда она уже стояла на твёрдой земле, продолжал держать, поглаживая большим пальцем её позвоночник, и это поглаживание посылало электрические разряды прямо в низ живота. Сина выдохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и сказала, чувствуя, как её голос звучит хрипло и низко, слишком откровенно для простой благодарности: — Спасибо вам. Я... я наверное, выгляжу очень неуклюжей в этих туфлях, но они такие красивые, что я не удержалась, хотя заранее знала, что буду на них мучиться. Он убрал руку медленно, будто нехотя, и когда его пальцы покинули её кожу, на том месте остался след, не видимый, а внутренний, жаркий, который она продолжала чувствовать.

***

К тому моменту, когда они вернулись с прогулки, вечеринка уже шла полным ходом. Огромный зал отеля гудел, как растревоженный улей: из колонок била энергичная музыка, люстры отбрасывали на стены разноцветные блики, официанты лавировали между гостями с подносами, полными бокалов, воздух был такой плотный от смеси духов и чужого веселья, что его можно было пить. Сина, оставив Чиён у входа, сделала глубокий вдох и направилась к барной стойке, чтобы заказать шампанское — просто чтобы занять руки, потому что без бокала она чувствовала себя голой и неуверенной в этом пёстром, громком пространстве, где каждый казался таким расслабленным и естественным, а она — такой скованной и нелепой. Красное платье она решила сменить на черное, которое она выбрала в последний момент. Строгое, облегающее, с открытой спиной и длиной чуть выше колена. Оно делало её плечи хрупкими, а ключицы почти неприлично заметными. Ткань так ладно сидела по фигуре, будто была сшита специально для неё. Она взяла с подноса бокал, сделала глоток, почувствовала, как пузырьки ударили в голову, и принялась рассматривать зал, стараясь не искать его взглядом, но конечно, сразу же нашла. Тэхён стоял у стойки в противоположном конце, в компании двоих работников из отдела разработки. На нём была белая рубашка с закатанными до локтя рукавами, открывающими предплечья с аккуратными венами, и с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами, так что были видны ключицы — острые, красивые, на которые Сина старалась не смотреть, но не могла отвести глаз, потому что они казались ей самой эротичной деталью мужского тела, которую можно увидеть в офисе, не переступая границ приличий. В руке он держал стакан с виски и о чём-то говорил с Господином Чоном, но его голова была повёрнута так, что он смотрел прямо на неё, и Сина поняла, что он заметил её ещё до того, как она вошла, и, возможно, ждал этого момента. Их взгляды встретились через весь зал, она почувствовала, как щёки заливает румянец, такой сильный, что даже шампанское не могло его замаскировать. Она отвела глаза первой, сделала вид, что рассматривает люстры, сделала ещё глоток и почувствовала, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Когда она снова подняла глаза, Тэхёна уже не было на месте. Он шёл к ней неспешно, уверенно, обходя танцующие пары и шумные компании. Когда он подошёл, расстояние между ними стало таким маленьким, что она слышала его дыхание — спокойное и ровное, чувствовала запах его парфюма, горьковатый с нотками цитруса, смешанный с лёгким ароматом виски. Он не сказал ни слова, просто протянул руку ладонью вверх, и это движение было до жути естественным. — Можно пригласить вас на танец, Госпожа Кан? — спросил он, и голос его звучал тихо, но отчётливо, так что она слышала каждое слово, хотя музыка гремела на весь зал. Сина посмотрела на его ладонь, потом на его лицо, и вдруг поняла, что не может отказать — не потому, что он начальник, а потому, что это желание было сильнее любого страха. Она вложила свою ладонь в его, и его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев, тёплые, сухие, уверенные. — Хорошо, — сказала она. Её голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. — Только, я не очень хорошо танцую, если честно. На прошлом корпоративе я наступила на ногу начальнику отдела продаж, и он потом месяц надо мной подшучивал. — Не волнуйтесь, — ответил он, улыбнувшись уголками губ, и повёл её в центр зала. — Я не боюсь за свои ноги. И потом, я достаточно трезв, чтобы увернуться, если что. Музыка сменилась на медленную — что-то тягучее, с женским вокалом. В моменте, когда он положил руку ей на талию, все мысли вылетели из головы. Его ладонь легла на открытую кожу спины, туда, где заканчивался вырез платья, и это прикосновение было обжигающим, хотя его пальцы были лишь чуть теплее её тела. Вторую руку он держал в её руке, и они начали медленно кружиться под музыку. Сина чувствовала, как его грудь касается её груди при каждом вдохе, как его бёдра почти соприкасаются с её бёдрами, как от него исходит такое сильное, почти осязаемое тепло, что у неё пересыхает во рту. Он вёл её легко, почти невесомо, она же следовала за ним, не думая о движениях, не боясь наступить ему на ногу, потому что её тело, казалось, само знало, куда двигаться. Они кружились в полутьме, огни люстр отражались в его тёмных глазах, и он смотрел на неё так, будто в зале больше никого не было. Только они двое и эта музыка, которая, казалось, играла специально для них. — Ты сегодня очень красивая, — сказал он, и его голос был таким тихим, что она услышала это скорее губами, чем ушами. — Спасибо, — ответила она, чувствуя, как её голос дрожит, и решила, что должна сказать что-то ещё, чтобы не выглядеть полной дурой. — Я, если честно, боялась, что это платье будет слишком вызывающим. Но потом подумала, что раз уж корпоратив, то можно. И Чиён сказала, что чёрный мне идёт. — Чиён права, — сказал он, и его рука на её талии чуть сжалась — совсем легонько, почти незаметно, но Сина почувствовала это. — Хотя, наверное, тебе идёт любой цвет. Просто чёрный... он делает тебя ещё более таинственной, что ли. Как будто ты знаешь что-то, чего не знаю я. — Это вряд ли, — усмехнулась она, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, и как внутри разгорается что-то тёплое и опасное. — Я вообще мало что знаю. И уж точно ничего таинственного во мне нет. Я обычный дизайнер, который сидит в углу и рисует макеты. — Обычный дизайнер, который приносит мне кофе каждый вечер, хотя я его об этом никогда не просил, — сказал он, и в его голосе появились нотки, которых она раньше не слышала. — Обычный дизайнер, который краснеет, когда я прохожу мимо её стола. Обычный дизайнер, который задерживается после работы, когда задерживаюсь я. Ты думаешь, я этого не замечал? Сина замерла, и её сердце забилось с такой силой, что она испугалась — он чувствует это? Чувствует, как её сердце бьётся о его грудную клетку? Она подняла голову и посмотрела ему в глаза, и он смотрел на неё спокойно, но в глубине его глаз что-то мерцало — что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Я думала, вы не обращаете на меня внимания, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, почти обиженно, хотя она не хотела этого показывать. — Вы всегда такой серьёзный на совещаниях. И с вами никто не разговаривает просто так, только по работе. Я думала, что для вас я просто ещё один сотрудник, который хорошо рисует, и всё. — Ты ошибалась, — сказал он, и его рука на талии снова сжалась — на этот раз чуть сильнее, почти собственнически. — Ты не представляешь, Кан Сина, как тяжело было весь этот год не смотреть на тебя. Или смотреть, но делать вид, что я просто проверяю твою работу. Я сходил с ума, если честно. Она почувствовала, как слёзы подступают к горлу — не от боли, а от того, что всё, что она скрывала целый год, вдруг оказалось правдой, и эта правда была такой огромной, что не помещалась в груди. — Что вы говорите? — спросила она, и её голос задрожал, срываясь на шёпот. — Я не понимаю. Вы шутите? Потому что если это шутка, то она очень жестокая. — Никакая это не шутка, — ответил он, и его голос стал серьёзным, почти суровым. — Ты мне нравишься, Кан Сина. Не как сотрудница. Как женщина. И сегодня я не твой начальник, я просто Тэхён. И я хочу, чтобы ты это знала. Сина смотрела на него. Её губы дрожали, она не знала, что сказать, потому что все слова, которые она готовила в своей голове долгие ночи, вдруг исчезли, оставив только пустоту и бешеное биение сердца. — Но это же неправильно, — сказала она наконец, и её голос прозвучал жалко и беспомощно. — Вы.. ты мой босс. Мы не можем. Если кто-то узнает... — Правильно то, что мы оба хотим, — перебил он, не грубо, но твёрдо. — Всё остальное просто правила. Ты же хочешь? Скажи мне честно. Если нет, я отпущу тебя, и мы сделаем вид, что этого разговора не было. Но если да... я хочу услышать это от тебя. Она смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, такие близкие, — и чувствовала, как его рука на талии держит её, не давая упасть, как её собственные пальцы сжимают его руку в ответ, потому что отпустить было страшнее, чем согласиться. — Да, — сказала она, и это слово вырвалось из неё как выдох, как облегчение, как признание, которого она боялась целый год. — Я хочу. Я тоже... я тоже всё это время... Она не договорила, потому что он прижал её к себе крепче, так что она почувствовала тепло его тела через тонкую ткань рубашки, и его дыхание коснулось её уха, и он прошептал, низко и почти неслышно: — Пойдём со мной. В мой номер. Сина почувствовала, как страх — холодный, липкий — сжал её горло, и она прошептала в ответ, чувствуя, как её губы дрожат: — Если я соглашусь, а завтра ты проснёшься и поймёшь, что это была ошибка, и я потеряю не только тебя, но и свою работу? Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, его взгляд был серьёзным, почти суровым, но в глубине его глаз горел огонь, который говорил ей: «Я не шучу». — Никакого принуждения, — сказал он. — Только то, что ты захочешь сама. Я обещаю тебе, что завтра твоя работа будет на месте. Я хочу, чтобы ты просто расслабилась и получила удовольствие. Сегодня. А завтра мы поговорим. Ты согласна? Сина смотрела на него, и в его глазах не было ни капли лжи. Только правда. Та самая правда, которую она искала и боялась найти. — Согласна, — сказала она и сжала его руку крепче. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая была только для неё, — и повёл её к выходу из зала, не отпуская её руки. Они прошли мимо танцующих коллег. Никто, абсолютно никто не обратил внимания, как руководитель отдела и его тихий дизайнер исчезли в стороне лифтов, держась за руки, как будто делали это каждый день.

***

Они вышли из зала, и Тэхён потянул её за руку в сторону лифта, не оглядываясь, не сбавляя шага, так уверенно, будто вёл её за собой всю жизнь. Сина шла за ним, чувствуя, как туфли на высоких каблуках стучат по мраморному полу, и как сердце колотится где-то в горле, и как между ног становится всё влажнее с каждым шагом, потому что она знала, что сейчас произойдёт, и боялась, и хотела этого одновременно так сильно, что у неё кружилась голова. Они дошли до лифта, он нажал кнопку вызова, и двери открылись сразу же, будто лифт ждал именно их, и Сина зашла внутрь, а он зашёл следом, и в тот же миг, как только двери сомкнулись за их спинами с мягким шипением, он прижал её к стене — резко, сильно, так что она вскрикнула от неожиданности, и этот звук заглох у него во рту, потому что он впился в её губы глубоким, жадным поцелуем, властным, с языком, который ворвался в неё без спроса, и она застонала, потому что ждала этого целый год, и теперь это было так желанно и так страшно, что у неё подкосились колени. Он целовал её так, будто хотел проглотить, будто боялся, что она исчезнет, если хотя бы на секунду оторвётся, и Сина отвечала ему тем же. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в волосах на затылке, и она притягивала его ближе, ещё ближе, чувствуя, как его язык играет с её языком, как он втягивает её нижнюю губу, покусывает, совсем легонько, и от этих укусов у неё внутри всё взрывалось короткими замыканиями, разрядами, которые посылали импульсы прямо в низ живота. Его рука скользнула вниз по её спине, прошлась по голой коже и нырнула под юбку, сжимая её бедро, такое горячее и влажное от возбуждения, что она чувствовала, как его пальцы оставляют следы на её коже, как они поднимаются выше, к тому месту, где кружево трусиков уже промокло насквозь. Он, не спрашивая разрешения, просто стянул их вниз, одним движением, грубо и нетерпеливо, они упали к её туфлям, и Сина почувствовала, как холодный воздух лифта коснулся её промежности, и это прикосновение было таким острым, таким интимным, что она вздрогнула и выгнулась ему навстречу. — Что если кто-то увидит? — прошептала она, отрываясь от его губ на секунду, её голос был хриплым и прерывистым, потому что дышать было нечем, потому что он снова целовал её шею, кусал мочку уха, спускался к ключицам. Она чувствовала, как его язык выписывает круги на её коже, и это было так хорошо, что она забыла, о чём хотела спросить. — Что если лифт откроется, и там будут люди, и они увидят нас такими... увидят меня с задранной юбкой, и тебя... боже, Тэхён, что если кто-то будет заходить на нашем этаже? Он оторвался от её шеи и посмотрел ей в глаза. Его зрачки расширились, дыхание было тяжёлым и горячим, и на его губах застыла хищная, почти звериная усмешка, от которой у неё внутри всё перевернулось, потому что в этом взгляде было столько обещания, столько опасности, что она почувствовала, как её тело становится жидким, текучим, неспособным сопротивляться. — Разве тебя это не заводит? — спросил он, низким, почти рычащим голосом. Тэхён снова прижался к ней, проводя носом по её щеке, вдыхая её запах, и его рука между ног сжалась сильнее, пальцы надавили на клитор, и это было так откровенно, так грязно, что она застонала громче, чем планировала. — Представь, что кто-то заходит, видит, как мой член стоит от того, как ты стонешь, как ты мокнешь для меня. Ты хочешь, чтобы они видели? Хочешь, чтобы все знали, что Кан Сина моя грязная маленькая девочка? Сина не могла ответить, потому что его пальцы вошли в неё, сперва один, потом второй. Она выгнулась дугой, вцепившись ему в плечи, чувствуя, как он растягивает её, как его пальцы двигаются внутри неё, быстро и ритмично. Сина уже была на грани, когда он вынул их и сделал шаг назад, глядя на неё сверху вниз с таким выражением, от которого у неё пересохло во рту. Его глаза потемнели, дыхание было тяжёлым, он расстегнул ширинку и достал член, твёрдый, большой, пульсирующий, с капелькой прозрачной жидкости на головке. Он посмотрел на неё, не говоря ни слова, и она всё поняла. Сина опустилась на колени, холодный пол лифта обжёг её кожу, и она почувствовала, как её платье задралось ещё выше. Она смотрела на него снизу вверх и видела, как он ждёт, как напряжены его мышцы, как сжимается его челюсть, и это зрелище было самым сексуальным из всего, что она когда-либо видела. Он нажал кнопку двадцать седьмого этажа — самого последнего, где у него был номер и лифт плавно поехал вверх, а Сина стояла на коленях, чувствуя вибрацию пола под своими коленями, и смотрела на его член. Она взяла его в руку, сначала робко, нежно, проводя пальцами по всей длине, чувствуя, какой он твёрдый и горячий, как пульсирует в её ладони. От её прикосновения он застонал, тихо, сквозь зубы, и этот стон придал ей смелости, заставил её забыть о стеснении, о том, что она делает это впервые, о том, что она вообще никогда раньше не опускалась на колени перед мужчиной. Она наклонилась и провела языком по головке, слизывая ту самую прозрачную капельку, солёную и чуть сладковатую, он запустил руку в её волосы, сжал их у корней, не больно, но властно, направляя её голову так, как ему было нужно. — Открой рот шире, моя девочка, — сказал он хриплым, почти срывающимся голосом. Он немного потянул её за волосы, заставляя поднять голову и посмотреть на него. — Не бойся, я не сделаю тебе больно, я просто хочу, чтобы ты взяла меня глубже, чтобы чувствовала меня в своём горле. Ты справишься, я знаю. Сина послушно открыла рот шире, и он направил свой член внутрь, медленно, осторожно, давая ей привыкнуть. Сина взяла сначала только головку, обводя её языком по кругу, потом глубже, и ещё глубже, пока не почувствовала, как он упирается в заднюю стенку горла, и из глаз тут же брызнули слёзы, у неё сработал рвотный рефлекс, но она не остановилась, потому что хотела доставить ему удовольствие, хотела, чтобы он знал, как сильно она его хочет, как долго она ждала этого момента. Она заставила себя расслабиться, дышать через нос, и когда он вошёл ещё чуть глубже, она поняла, что может взять его почти всего, и от этого осознания у неё самой закружилась голова, а между ног стало совсем влажно, и она почувствовала, как её собственный сок течёт по внутренней стороне бедра, капает на пол лифта, смешиваясь со слюной, которая уже текла по её подбородку. — Да, вот так, вот так, моя девочка, — прошептал он, и его голос срывался, становясь выше. Тэхён поглаживал её по голове, не сжимая, а лаская, и это контраст между его властью и нежностью сводил её с ума. — Ты такая горячая, у тебя такой влажный ротик, я представлял это так много раз, когда смотрел на тебя в офисе, когда ты приносила мне кофе, когда ты наклонялась над моим столом. Я видел твои губы, и думал о том, как они будут обхватывать мой член. Но наяву это ещё лучше, ты даже не представляешь, насколько мне приятно. Сина застонала, чувствуя его член у себя во рту и от вибрации он выгнулся и зарычал, и его рука снова сжала её волосы, направляя, помогая выровнять темп. Она двигалась вперёд-назад, обливая его слюной, которая стекала по подбородку, капала на пол, она хотела, чтобы он чувствовал только удовольствие, только её рот, только её язык, который облизывал его член со всех сторон и её губы, которые плотно обхватывали его у основания. Она отрывалась на секунду, чтобы перевести дыхание, и смотрела на него снизу вверх — на его запрокинутую голову, на его закатившиеся глаза, на то, как он кусает губы, чтобы не закричать. — Тебе нравится? Скажи мне, тебе приятно? Я делаю всё правильно или я могу как-то лучше? Я хочу, чтобы тебе было хорошо, я хочу, чтобы ты запомнил это, я хочу быть для тебя самой лучшей, потому что я никогда раньше этого не делала, ну, в смысле, делала, но не так, не с таким желанием, не с мыслью о том, что ты мой начальник и что я ждала этого целый год, и теперь ты здесь, и ты такой... — Замолчи и продолжай, — прорычал он, и его рука снова направила её голову вниз, к члену, и она послушно открыла рот и взяла его, на этот раз сразу глубоко, на всю длину, чувствуя, как он касается задней стенки горла. Она замерла на секунду, а потом начала двигаться снова, и слюни вновь потекли по её подбородку, она пускала их нарочно, потому что знала — ему это нравится, потому что он смотрел на неё с таким голодом, с таким желанием, что у неё самой всё горело между ног. — Да, моя девочка, так, бери глубже, облизывай, не жалей слюней. Ты такая красивая сейчас, такая грязная, такая моя, я сходил с ума, представляя тебя на коленях передо мной, и теперь это реальность, и это лучше, чем в любых моих мечтах. Ты чувствуешь, как я пульсирую у тебя во рту? Это потому что я близко, потому что ты делаешь это так хорошо, что я не могу сдерживаться. Она сосала жадно, быстро, чувствуя, как он пульсирует, как его член становится ещё твёрже, ещё больше, и она поняла, что он действительно близко, потому что его рука в её волосах сжалась сильнее, почти до боли, и он начал двигать её головой сам, насаживая её на свой член. Сина не сопротивлялась, она хотела, чтобы он кончил, хотела почувствовать его сперму на своём языке, проглотить её, показать ему, что она не боится, что она хочет всего, что он может ей дать, что она готова на всё ради него. Она застонала, громко, и от вибрации он зарычал, его рука сжала её волосы ещё сильнее. Она чувствовала, что он на грани, что ещё немного, и он кончит, и она ускорила темп, двигая головой вперёд-назад, вперёд-назад. Но в тот момент, когда она уже чувствовала, что он на грани, он резко потянул её за волосы вверх, отрывая от своего члена. Она застонала от разочарования, открывая глаза и глядя на него вопросительно, с припухшими, мокрыми губами, с размазанной по подбородку слюной, с красными от слёз глазами. Её дыхание было тяжёлым, прерывистым, она почти плакала от того, что он не дал ей довести дело до конца. — Почему ты остановил? Я же хотела... я хотела, чтобы ты кончил мне в рот, я хотела проглотить, я хотела сделать тебе приятно, почему ты не дал мне? Тебе не нравится? Я делаю что-то не так? — Не сейчас, — сказал он, и его голос был хриплым, почти злым. Он вытер её подбородок своим большим пальцем, стирая слюну, и потом засунул этот палец себе в рот, облизал его медленно, не отрывая от неё взгляда, и этот жест был таким грязным, таким интимным, что Сина почувствовала, как новая волна возбуждения накрывает её с головой, и она сжала бёдра, чувствуя, как влага течёт по внутренней стороне бедра. — Я хочу кончить в тебя, моя девочка. Внутрь. Когда буду трахать тебя в номере. Когда буду чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, как стонешь подо мной, как просишь ещё. Я ждал этого год, я не хочу, чтобы всё закончилось здесь, в лифте. Я хочу растянуть это удовольствие. Вставай. Она не посмела спорить, хотя внутри всё горело от желания довести его до конца. Она встала, чувствуя, как её колени дрожат, трусики всё ещё валялись на полу лифта, и она нагнулась, чтобы поднять их, но он перехватил её руку, не давая этого сделать, и произнёс, глядя ей прямо в глаза. — Оставь. Они тебе не понадобятся. Я хочу, чтобы ты была всегда готова, чтобы я мог войти в тебя в любой момент, когда захочу. Ты хочешь этого? Хочешь быть моей девочкой, всегда мокрой и готовой для меня? Сина кивнула, не в силах говорить, потому что в горле стоял ком, а между ног всё горело, и она чувствовала ей было одновременно стыдно и безумно приятно от того, что он это видит, что он знает, как она возбуждена, что он не отворачивается, а смотрит с одобрением, с похотью, с желанием, которое отражает её собственное. — Да, — прошептала она наконец почти неузнаваемым голосом. — Я хочу быть твоей девочкой. Я хочу, чтобы ты делал со мной всё, что захочешь. Я хочу, чтобы ты трахнул меня в номере так, чтобы я не могла ходить завтра. Я хочу, чтобы ты оставил на мне следы. Лифт остановился, двери открылись, и он вывел её в коридор, прижимая к себе, одной рукой обнимая за талию. Сина была полураздета, с задранной юбкой, без трусиков, с мокрым лицом и припухшими губами, с размазанной по подбородку слюной, с растрёпанными волосами, она чувствовала на себе его взгляд, горячий, собственнический, и думала только о том, что сейчас будет, когда они войдут в номер, и что она наконец-то узнает, каково это — быть с ним, по-настоящему, без правил, без границ, без оглядки на завтрашний день. Коридор был коротким, всего несколько шагов до двери с золотым номером 2701. Он открыл её ключ-картой, которая послушно щёлкнула, и дверь отворилась, открывая вид на огромный номер люкс, залитый лунным светом из панорамных окон, но Сина не успела ничего рассмотреть, потому что он затащил её внутрь, и дверь за ними закрылась, отрезая их от всего мира. Тэхён сразу же повёл её к окну, не отпуская её талию, она шла за ним, спотыкаясь на высоких каблуках, чувствуя, как её платье задирается ещё выше, открывая голые ягодицы, и как холодный воздух кондиционера касается её влажной промежности, отчего мурашки побежали по всему телу. Окно было открыто настежь — свежий ночной воздух врывался в комнату, смешиваясь с запахом хвои и воды, и откуда-то снизу, с огромной высоты, доносилась приглушённая музыка, смех, звон бокалов. Вечеринка внизу продолжалась, и эти звуки казались такими далёкими, такими неважными по сравнению с тем, что происходило здесь, наверху. Тэхён прижал её к холодному стеклу и тут же Сина вскрикнула, потому что её груди коснулись ледяной поверхности, и соски тут же затвердели, превратившись в маленькие тугие горошины, которые было видно сквозь тонкую ткань платья. Он встал сзади, одной рукой придерживая её за затылок, а второй задирая подол платья до самой талии, открывая её полностью — голую, мокрую, готовую. Она видела в отражении стекла, как он смотрит на неё сверху вниз, как его глаза горят в темноте, как его губы растягиваются в лёгкой, хищной улыбке, когда он видит, как сильно она возбуждена, как влага блестит на её бёдрах при свете луны. Он наклонился к её уху, и его дыхание обожгло кожу, когда он прошептал: — Посмотри на них, Сина. Посмотри вниз, на эту маленькую вечеринку, где наши коллеги танцуют и даже не подозревают, что происходит здесь, на двадцать седьмом этаже. Они думают, что ты тихая скромная девочка. А на самом деле ты стоишь сейчас голая у меня в руках, вся мокрая и дрожащая, ждёшь, когда я войду в тебя. Ты чувствуешь, как я хочу тебя? Чувствуешь, какой я твёрдый? Она хотела ответить, но не смогла, потому что он вошёл в неё — резко, одним толчком, не предупреждая, не спрашивая, и она закричала, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Он был таким большим, таким твёрдым, что она чувствовала, как он растягивает её стенки, как наполняет её полностью, до краёв, боль смешалась с удовольствием, превратившись в одно сплошное, оглушающее ощущение, от которого у неё потемнело в глазах. Тэхён замер на секунду, давая ей время привыкнуть, его рука на затылке поглаживала её волосы, успокаивая, она чувствовала, как его член пульсирует внутри неё, готовый двигаться. — Тебе хорошо? — спросил он, и его голос был напряжённым, сдерживающимся, он чуть отстранился, чтобы войти снова, медленно, осторожно, давая ей почувствовать каждое движение. — Тебе приятно, моя девочка? Ты не представляешь, как долго я ждал этого момента, как представлял себе, какой ты будешь внутри — тёплой, влажной, тесной. И ты даже лучше, чем в моих мечтах, умница моя. Скажи мне, тебе не больно? Я не хочу делать тебе больно, только удовольствие, ты заслужила это, ты заслужила всё самое лучшее. — Не останавливайся, — прошептала она, сбивчиво, потому что она уже задыхалась от этих медленных, глубоких толчков, которые разгоняли кровь по венам, заставляли её тело гореть изнутри. — Пожалуйста, не останавливайся, Тэхён. Это так хорошо, лучше, чем я представляла. Можно, я скажу тебе кое-что? — Всё что угодно, — ответил он, и в его голосе было столько нежности, что у неё сжалось сердце. — Говори, моя хорошая, я сделаю для тебя всё, что ты попросишь, ты же знаешь. — Трахай меня быстрее, — выдохнула она, и в её голосе появились нотки, которых она сама в себе не слышала — что-то наглое, смелое, почти требовательное. — И грубее. Я хочу чувствовать тебя по-настоящему, хочу, чтобы ты перестал себя сдерживать. Он зарычал, услышав её слова, низко, гортанно, почти по-звериному, и его рука на затылке сжалась крепче, прижимая её лицом к стеклу, а второй рукой он схватил её за бедро, раздвигая ноги шире, чтобы войти ещё глубже, и начал двигаться быстрее — резкие, глубокие толчки, от которых её тело сотрясалось, и стекло перед глазами дрожало. Она видела в отражении, как он нависает над ней, огромный и тёмный на фоне лунного света, как его мышцы напряжены, как его лицо искажено от удовольствия, и это зрелище было самым запоминающимся. Он наклонился и укусил её за плечо, не сильно, но ощутимо, так что на коже остался след, она вскрикнула от неожиданности и удовольствия, потому что этот укус послал электрический разряд прямо в низ живота, и она сжалась вокруг него, застонав. — Вот так, моя девочка, — прорычал он, и его голос был хриплым и сладким одновременно. Он ускорил темп, входя в неё с такой силой, что она чувствовала, как её ноги отрываются от пола, как она повисает на нём, прижатая к стеклу. — Ты хотела быстрее? Ты хотела грубее? Ты получишь, моя умница, ты получишь всё, что просишь, потому что ты вела себя так хорошо весь этот год, ты была такой терпеливой, такой заботливой, приносила мне кофе каждый вечер, оставалась допоздна, чтобы помочь мне с отчётами, и я хочу отблагодарить тебя. Хочу дать тебе то, что ты заслуживаешь. Но ты уверена, что справишься? Ты уверена, что не пожалеешь потом? — Я уверена, — простонала она, и её голос срывался на крик, потому что он вошёл особенно глубоко, так, что она почувствовала, как его член коснулся шейки матки, и это было одновременно больно и сладко. Она хотела ещё, ещё, ещё. — Не останавливайся, пожалуйста, сделай мне больно, если хочешь, я хочу помнить каждое твоё прикосновение, каждый твой укус, каждый толчок, я хочу, чтобы на мне остались следы, чтобы я знала, что это было по-настоящему. Он зарычал снова и начал двигаться ещё быстрее, почти жестоко. Его рука скользнула с её затылка на шею, сжав её совсем легонько — не душа, а просто придерживая, давая ей почувствовать свою власть, и это прикосновение заставило её кончики пальцев онеметь, а в голове зашумело. Он убрал руку почти сразу, не дав ей испугаться по-настоящему, и вместо этого шлёпнул её по ягодице — звонко, так что кожа покраснела и защипало. Сина вскрикнула и кончила, прямо на его член, чувствуя, как её тело выгибается дугой, как волна за волной прокатываются по ней, заставляя её дрожать и сжиматься вокруг него. — Ты кончаешь, моя хорошая? — спросил он, ласковым и властным голосом одновременно, и продолжал двигаться, не останавливаясь, продлевая её удовольствие. — Какая ты умница, как сладко ты кончаешь. Как же сильно ты сжимаешь меня, я чувствую каждую пульсацию, каждую дрожь, ты даже не представляешь, как это приятно, мне так нравиться чувствовать тебя такой, полностью моей. Но я ещё не закончил, моя девочка. Ты же не думала, что всё будет так просто? — Я и не надеялась, — выдохнула она, обмякая, но он не дал ей упасть — подхватил за талию, прижал крепче к стеклу и продолжил двигаться, чуть медленнее, но всё так же глубоко. Она чувствовала, как новый оргазм уже поднимается внутри неё, как тело становится чувствительным до боли и слёз. — Боже, Тэхён, я сейчас снова кончу, если ты продолжишь. Я не могу, это слишком много. Но...пожалуйста, не останавливайся, я хочу ещё, я хочу кончать снова и снова, пока не потеряю сознание, я хочу чувствовать тебя внутри, я хочу... Он перебил её поцелуем — не в губы, а в шею, в то место, где билась её сонная артерия. Она чувствовала, как его язык касается её пульса, как он сосёт кожу, оставляя засос, который будет виден несколько дней, она хотела, чтобы все видели, что она принадлежит ему, она его, только его. Он оторвался от её шеи и прошептал, тяжело дыша. — Посмотри вниз, моя девочка. Посмотри на них. Они там танцуют, пьют шампанское, даже не подозревая, что их тихая Кан Сина сейчас кричит на весь этаж от удовольствия, что она кончает в который раз на моём члене, что она вся мокрая и счастливая, и что это я сделал её такой. Ты видишь их? Ты понимаешь, что только я знаю тебя настоящую? Только я вижу, какой ты можешь быть. Грязной, жадной, ненасытной? И я люблю тебя такой. Она кончила снова, долго, судорожно, всем телом. Она чувствовала, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена, как он пульсирует внутри неё, и она знала, что он тоже близко, что ещё немного, и он кончит, и она хотела этого, хотела почувствовать его сперму внутри себя, хотела, чтобы он наполнил её, хотела, чтобы он оставил на ней след. Но когда оргазм начал затихать, и она обмякла, прижимаясь к стеклу, не в силах стоять на ногах, он вдруг остановился — резко, одним движением вынув член из неё. Он не дал ей опомниться, подхватил её на руки, как пушинку, и понёс к стеклянной двери, которая вела на балкон. Сина обвила его шею руками, чувствуя, как его мышцы напряжены под её ладонями, и как он тяжело дышит, и как его член всё ещё твёрдый прижимается к её бедру, оставляя влажный след. Он толкнул дверь ногой, и она открылась, впуская в комнату свежий ночной воздух, который ударил в лицо холодом и запахом соснового леса. В следующую секунду они уже были на балконе — маленьком, уютном, с коваными перилами, за которыми внизу сияла панорама ночного города и озера, отражавшего звёзды и огни вечеринки, которая всё ещё продолжалась где-то там, далеко, на террасе отеля. Холодная керамическая плитка обожгла босые ступни Сины, и она тут же привстала на цыпочки, не в силах привыкнуть к этому ледяному прикосновению, но Тэхён не дал ей мёрзнуть — он развернул её, поставил лицом к перилам, и она послушно опустила руки на холодный металл, чувствуя, как ветер играет с её распущенными волосами и как платье, которое всё ещё было на ней, хотя и задралось до талии, трепещет на ветру, обнажая её ягодицы и влажную промежность. — Наклонись, — сказал он, и его голос был низким, почти приказным, но в нём слышалась такая нежность, что Сина не могла ослушаться. — Обопрись руками на перила и оттопырь попу назад, моя хорошая. Я хочу видеть тебя всю, хочу смотреть, как ты дрожишь от холода и от желания, хочу чувствовать твой запах, который сводит меня с ума. Сина послушалась, его руки на её талии держали крепко и уверенно. Она оттопырила попу назад, чувствуя как из неё снова течёт. Тэхён опустился на колени позади неё, она услышала, как его колени ударились о холодную плитку, и он замер на секунду, просто рассматривая её с такого ракурса. — Пожалуйста, — прошептала она. Её голос дрожал от холода и возбуждения, она сама не знала, о чём просит, но знала, что хочет, чтобы его губы коснулись её там, где они ещё не были, чтобы его язык сделал то, что она представляла себе долгими одинокими ночами. — Пожалуйста, Тэхён, сделай это. Отлижи мне. Я сходила с ума от мысли, что ты будешь есть меня, что я буду чувствовать твой язык внутри себя, я прошу тебя, умоляю, не заставляй меня ждать, я сейчас кончу просто от того, что ты стоишь на коленях и смотришь на меня. Он не заставил её ждать — его руки раздвинули её ягодицы, обнажая то, что было спрятано между ними, и Сина вскрикнула, когда его дыхание коснулось её влажной плоти — горячее, прерывистое, такое контрастирующее с холодным ночным воздухом, что у неё потемнело в глазах. Он провёл языком по её промежности — от клитора до самого низа, — и она застонала, вцепившись в перила так, что побелели костяшки пальцев, откинула голову назад, глядя на звёзды, которые кружились вместе с ней в каком-то безумном танце. Он лизал её медленно, неторопливо, как будто пробовал что-то очень вкусное, как будто хотел запомнить каждый миллиметр её кожи, каждый её вкус, каждый её стон, который вырывался из горла всё громче и громче, потому что его язык был таким умелым, таким настойчивым, что она забыла, где находится. — Ты такая сладкая, — сказал он, отрываясь от неё на секунду. Его голос был хриплым и пьяным, и он снова провёл языком по её клитору, описывая круги. Она снова закричала, потому что это было слишком хорошо. — Ты даже не представляешь, какая ты сладкая, моя девочка, как вкусно ты течёшь, как хорошо ты пахнешь. Я чувствую твой запах, и у меня кружится голова, я могу лизать тебя часами, днями, всю жизнь, если ты позволишь. Ты не представляешь, как я хотел этого, как я мечтал попробовать тебя на вкус. Сина не могла говорить. Она только стонала, и скулила, прижимаясь к нему всем телом, отодвигая таз ещё дальше назад, чтобы он мог лизать глубже, чтобы его язык проник внутрь неё, что он и сделал, войдя в неё медленно, осторожно, и она снова почувствовала, как кончает — коротко, остро, вскрикивая и сжимая его голову бёдрами, не давая ему отстраниться. Он продолжал лизать, вылизывать её соки, которые текли по его подбородку, она чувствовала это — чувствовала, как он глотает её, как он наслаждается ею, и это знание доводило её до нового, более глубокого оргазма, который она не могла контролировать. Он не останавливался, когда её конвульсии затихли, а наоборот, поднялся к тому месту, куда ещё никогда не прикасался языком — к её маленькому, сжатому, чувствительному месту. Она вздрогнула и замерла, когда его язык коснулся этого отверстия, такого интимного и такого запретного. — Что ты делаешь? — прошептала она, и в её голосе слышался страх вперемешку с любопытством. Сина не знала, хочет ли, чтобы он продолжал, или хочет, чтобы он остановился, но знала, что не может сказать ему «нет», не может остановить его, потому что её тело изогнулось ему навстречу, прижимаясь ближе, и она сама не заметила, как её рука опустилась на его голову, прижимая его к себе, не давая отстраниться. — Тэхён, это... никто никогда... я никогда... — Никто никогда не делал этого с тобой? — спросил он, поднимая голову, и в его глазах горел огонь. Он облизнул губы, всё ещё влажные от её соков, и улыбнулся — мягко, ободряюще, нежно. — Значит, я буду первым. Я буду первым, кто попробует тебя и здесь, кто покажет тебе, что это может быть так же приятно, как и всё остальное, если довериться и расслабиться. Ты доверяешь мне, моя хорошая? Ты позволишь мне сделать это для тебя? Она кивнула, не в силах говорить, и он снова опустил голову, и его язык начал вылизывать её анус нежно, круговыми движениями, влажно и тепло, и это было так странно и так приятно, что Сина застонала и откинула голову ещё дальше назад, чувствуя, как её тело расслабляется, как мышцы, которые были сжаты от страха, отпускают, как его язык проникает внутрь, совсем чуть-чуть, и она кончает снова — не так сильно, как раньше, но глубже, как-то более внутренне. Тэхён поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. — Можно я трахну тебя сюда, моя девочка? Я буду осторожно, я обещаю, я сделаю так, чтобы тебе было хорошо, чтобы ты кончила от этого, как кончала от всего остального. Скажи мне, ты готова? Ты хочешь этого? Сина смотрела на него и она почувствовала, как в груди разливается тепло, как страх отступает, уступая место желанию и доверию. Она кивнула и сказала. — Да, Тэхён. Я хочу. Она не успела договорить, потому что он резко подхватил её на руки — рывком, почти грубо, затаскивая в номер через стеклянную дверь, и она вновь вскрикнула от неожиданности. Её руки обвили его шею, а ноги обхватили его талию и спустя мгновение он снова прижал её к стеклу. Он смазал свой член слюной. Сина смотрела на это и чувствовала, как сама сжимается от страха, потому что он был таким большим, она не знала, сможет ли принять его туда. Он поймал её взгляд и улыбнулся, погладив её по щеке свободной рукой, и сказал: — Не бойся. Я буду медленным. Ты просто расслабься и дыши, и всё будет хорошо. Она кивнула, сглотнула и расслабилась, насколько могла, и он начал входить — медленно, очень медленно, по сантиметру. Она чувствовала, как растягивается, как это больно и сладко одновременно, как она сжимается от боли и как он останавливается, давая ей привыкнуть. — Тише, моя девочка, тише, никто не должен услышать, только я, только мы с тобой. Потерпи немного, сейчас станет легче. Сейчас ты привыкнешь, и тебе понравится, я обещаю, ты будешь кончать от этого. Моя хорошая, самая лучшая, самая смелая. Он вошёл до конца, и она замерла, чувствуя, как он заполняет её, как она полна им, как её тело принимает его туда. Боль постепенно уходила, уступая место новому, неизведанному удовольствию, которое разливалось по низу живота, заставляя её внутренности сжиматься и пульсировать. Он начал двигаться — медленно, осторожно, но с каждым толчком всё быстрее и быстрее, потому что его терпение заканчивалось. Он убрал руку с её рта, потому что понял, что она уже не кричит, а стонет, тихо и протяжно. Эти стоны заводили его ещё больше. Он ускорился, и она задвигалась ему навстречу, насаживаясь на его член, прижимаясь ближе, хватая ртом воздух и выдыхая его имя. — Тэхён, — прошептала она и посмотрела на него сквозь слёзы, которые текли по её щекам. — Тэхён, я сейчас кончу, я чувствую, я сейчас, не останавливайся, пожалуйста. Я хочу кончить с тобой внутри, я хочу чувствовать, как ты пульсируешь во мне, я хочу... Она не договорила, потому что оргазм накрыл её, глубокий, сотрясающий всё тело, и она закричала, потому что она словно падала, падала в бездну, и он падал вместе с ней. Выйдя из неё, Тэхён подхватил девушку на руки, занося обратно в комнату. Сина, всё ещё дрожащая от анального оргазма, не могла ничего соображать, только чувствовала, как её тело горит, как мышцы сокращаются в предвкушении, и как он несёт её куда-то вглубь номера, туда, где стоял небольшой столик для завтрака, сервированный фруктами, выпечкой, бутылкой шампанского и маленькой баночкой клубничного джема в хрустальной вазочке. Лунный свет падал на белоснежную скатерть, делая её серебристой. Тэхён не раздумывал, он одним движением свободной руки смахнул всё на пол, и звон разбивающихся бокалов смешался с хрустом тарелок и стуком покатившихся по паркету фруктов. — Зачем ты это сделал? Он плавно опустил её на столик и Сина выгнулась, чувствуя, как её лопатки касаются столешницы, а волосы свешиваются вниз, почти касаясь пола, усыпанного осколками. — Я хочу тебя везде. Тебя, твоё тело, которое я хочу есть, как самый вкусный десерт, который мне когда-либо предлагали. Он встал между её раздвинутых ног, и она почувствовала, как его член заполняет её одним толчком, глубоко, до самого основания. Сина закричала, потому что сейчас всё казалось таким скользким, таким наполняющим, что у неё потемнело в глазах и всё тело свело судорогой наслаждения. Он схватил её за бёдра, сжал так сильно, что пальцы, наверное, оставили синяки, и начал двигаться — агрессивно, жёстко, с такой амплитудой, что столик под ней заскрипел и зашатался. Она вцепилась в его предплечья, боясь упасть, но он держал её крепко, не давая соскользнуть. Тэхён наклонялся над ней, его дыхание было горячим и прерывистым, он смотрел ей в глаза, и в его взгляде было столько голода, столько желания, что она чувствовала, как её клитор пульсирует в такт его толчкам, как влага стекает по её ягодицам на столик, делая дерево скользким и мокрым. — Смотри на меня, — почти прорычал он, замедлив темп, чтобы она могла разглядеть каждую его эмоцию, каждую морщинку на его лице, каждую капельку пота, которая стекала по его виску. — Смотри только на меня, Сина, не закрывай глаза, не отворачивайся, я хочу видеть чтобы ты смотрела мне в глаза, когда ты будешь кончать на моём члене. Я хочу видеть твои зрачки, которые расширяются от удовольствия, хочу слышать, как ты кричишь моё имя, хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, когда я делаю тебе хорошо. Ты поняла меня? Ты будешь смотреть мне в глаза, когда будешь кончать, моя умница? — Да, — прошептала она, и её голос срывался, потому что он ускорился, входил особенно глубоко. — Да, Тэхён, я буду. Он улыбнулся — жёстко, почти по злому, — и шлёпнул её по ягодице, звонко, так что кожа покраснела. Она вскрикнула и выгнулась, отчего это заставило его член войти ещё глубже, и он зарычав, шлёпнул снова. Он наклонился и укусил её за плечо — не сильно, а чувствительно, оставляя следы зубов, проводя языком по этому месту, зализывая. В какой-то момент он отстранился, вышел из неё и нагнулся, поднимая с пола баночку клубничного джема, которая чудом не разбилась. Открыв её, он с особым удовольствием вылил содержимое ей на грудь — густую, красную, сладкую массу, которая потекла по её ключицам, по соскам, по животу. Сина ахнула от холода и неожиданности, её соски затвердели ещё сильнее, когда джем коснулся их, и она посмотрела на Тэхёна, который смотрел на неё с таким голодом, с таким желанием, что у неё пересохло во рту. — Что ты... — начала она, но не договорила, потому что он наклонился и начал слизывать джем с её груди — медленно, тщательно, обводя языком каждый сантиметр, каждый миллиметр её кожи. — Ты такая сладкая, — сказал он, отрываясь от неё на секунду. — Ты даже не представляешь, какая ты сладкая, моя девочка, ты вкуснее любого десерта, я могу лизать тебя часами, есть тебя, как самое изысканное лакомство, и никогда не насытиться. Ты моя, вся моя, и я буду есть тебя, пока ты не кончишь снова и снова. Он снова вошёл в неё. Резко и глубоко, не давая ей опомниться. Джем на её груди всё ещё был влажным, и когда он двигался, их тела прилипали друг к другу. Это было грязно, пошло, но Сина с ума сходила от этих ощущений. Он сжимал её бёдра, оставляя синяки, и шлёпал её, кусал её плечи, её шею, её грудь. Она царапала его спину, оставляя кровавые следы, они оба тяжело дышали, пот смешивался с джемом и с её соками, и всё это было таким интимным, таким безумным, таким прекрасным, что она не хотела, чтобы это заканчивалось никогда. Она вновь почувствовала, как оргазм нарастает где-то в низу живота, и она закричала. — Смотри на меня, Сина. Смотри мне в глаза, когда кончаешь. Не отводи глаз, слышишь? Смотри на меня, пока я трахаю тебя, смотри на меня, пока ты кончаешь на моем члене, смотри на меня, пока я не скажу, что можно отвернуться. Ты поняла? — Да, — выдохнула она, и её глаза были полны слёз, и она смотрела на него чувствуя, как оргазм накрывает её. Она кричала его имя, а он продолжал двигаться, жёстко, агрессивно, не давая ей опомниться. Он вынул член, тяжело дыша, и посмотрел на неё сверху вниз, на её красные щёки, на её припухшие губы, на её влажные глаза, и улыбнулся. — Ты сводишь меня с ума, Ким Тэхён. Ты сводишь меня с ума, и я не хочу, чтобы это заканчивалось, никогда, слышишь? Я хочу, чтобы ты всегда был рядом, чтобы я засыпала в твоих объятиях и просыпалась с твоими поцелуями, я хочу быть твоей, только твоей, навсегда. Столик для завтрака жалобно скрипнул под ними, и Тэхён, тяжело дыша, поднялся первым, протягивая Сине руку, чтобы помочь ей слезть с деревянной поверхности, которая теперь была покрыта липкими разводами джема и пота. Сина взяла его за руку, чувствуя, как дрожат её ноги, как мышцы между ног пульсируют после стольких оргазмов, и как где-то в глубине живота всё ещё теплится желание, неутолённое, жадное, требующее продолжения. Он повёл её к кровати — огромной, с белоснежным бельём, которое так и манило своей мягкостью и чистотой. Тэхён лег первый, на спину. Его член всё ещё был твёрдым, прижатым к животу, она видела, как он пульсирует и это зрелище заставило её сглотнуть и почувствовать, как новая волна влаги разливается между ног. Она скользнула взглядом по комнате и увидела его галстук — чёрный, шёлковый, который валялся на полу у кровати, куда он, видимо, бросил его, когда раздевался, и вдруг ей в голову пришла мысль — дерзкая, опасная, такая, от которой у неё перехватило дыхание. Она сползла с кровати, подняла галстук и вернулась к нему, сжимая шёлковую ткань в руке. Он смотрел на неё с любопытством, не понимая, что она задумала, но в его глазах уже загорался огонь предвкушения. — Можно? — спросила она тихо, и в её голосе не было робости, а была только уверенность, потому что она вдруг поняла, что хочет этого — хочет видеть его связанным, хочет чувствовать себя главной, хочет доминировать над ним так же, как он доминировал над ней всю ночь. — Я хочу попробовать кое-что. Я хочу, чтобы ты доверился мне, как я доверялась тебе. Ты позволишь? Он кивнул, не спрашивая, что именно она собирается делать, и это доверие — безоговорочное, полное — заставило её сердце биться ещё быстрее. Она взяла его запястья, сложила их вместе перед его грудью и начала обматывать галстуком, не туго, чтобы не больно, но достаточно крепко, чтобы он не мог освободиться без её помощи. Она завязала узел, проверила, что он не сжимает кожу, и отодвинулась, чтобы посмотреть на него — на его связанные руки, на его разметавшиеся по подушке волосы, на его глаза, которые смотрели на неё с таким желанием, с такой страстью, что у неё закружилась голова. — Ты такая красивая, — сказал он, и его голос был хриплым, и он попытался приподнять руки, но не смог, и это, кажется, завело его ещё больше. — Боже, Сина, ты даже не представляешь, как сексуально ты выглядишь сейчас — сверху, с этим взглядом. И знаешь что? Я хочу, чтобы ты делала со мной всё, что захочешь, потому что я твой, весь твой, с головы до ног. Она улыбнулась — медленно, уверенно, — и наклонилась, чтобы поцеловать его в губы, нежно, мягко, спустилась ниже, к его шее, к его ключицам, к его груди, оставляя за собой дорожку из поцелуев и лёгких укусов. Она спустилась к его животу, провела языком и он застонал. — Ты хочешь, чтобы я взяла его в рот? — спросила она, и её голос был низким, почти мурлыкающим. Она смотрела на него из-под опущенных ресниц, и в её глазах плясали чёртики. — Скажи мне, Тэхён. Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала с тобой. Я сделаю всё, что ты попросишь, только если ты будешь меня умолять, как я умоляла тебя весь вечер. — Пожалуйста, — прошептал он, и его голос срывался, на мольбу и нежность. — Пожалуйста, моя умница, моя хорошая девочка, возьми его в свой рот. Я так хочу чувствовать твои губы, твой язык. Она наклонилась и взяла его член в рот, медленно, не торопясь, обводя языком головку, собирая капельки жидкости, которые выступали на поверхности, и он застонал, выгнулся, и она почувствовала, как его связанные руки сжались в кулаки, как он пытается сдержаться, чтобы не кончить сразу. Она сосала его не спеша, дразня, иногда отрываясь, чтобы посмотреть на него — на его закрытые глаза, на его закушенную губу, на его кадык, который ходил вверх-вниз, когда он сглатывал. Она знала, что он хочет большего, что он хочет быстрее, но она не давала ему этого, она хотела растянуть удовольствие, хотела видеть, как он мучается, как он просит, как он сходит с ума от неё. Она выпустила его член изо рта, поднялась выше, и наклонилась над ним так, что её слюна, смешанная с его соком, капала с её губ прямо на его член, на его живот. — Боже, — простонал он, хриплым до неузнаваемости голосом. — Боже, Сина, какая же ты сексуальная сейчас, ты даже не представляешь, как это выглядит со стороны. Ты надо мной, с этими растрёпанными волосами, с этими припухшими губами. Я никогда не видел ничего более красивого, более грязного, более желанного. Я хочу, чтобы ты села на меня, я хочу чувствовать тебя внутри, я хочу, чтобы ты трахала меня, пока я не кончу. Пожалуйста, моя умница, моя хорошая девочка, сделай это, сядь на меня. Она улыбнулась и села на него. Медленно, плавно, направляя его член в своё влажное, горячее отверстие, и когда он заполнил её до конца, они оба застонали. Сина начала двигаться медленно, дразня, поднимаясь и опускаясь. Тэхён смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было столько любви, столько страсти, столько восхищения, что она чувствовала себя самой красивой, самой желанной, самой любимой. Он попытался приподнять таз, чтобы войти глубже, но его связанные руки мешали ему, и он не мог. — Ты хочешь быстрее, Тэхён? — спросила она, и её голос был игривым. Она замедлила движение почти до полной остановки. Он застонал и дёрнулся, и его лицо исказилось от удовольствия и боли. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я трахала тебя быстрее. Скажи что я могу делать с тобой всё, что захочу, и тогда, может быть, я ускорюсь, может быть, я дам тебе то, что ты хочешь, но только если ты будешь хорошо себя вести, только если ты будешь меня умолять. — Хорошая моя, — прошептал он, и его голос срывался, и он смотрел на неё с такой мольбой, что она почувствовала, как её сердце тает. — Моя девочка, делай со мной что хочешь, трахай меня быстрее, пожалуйста. Я больше не могу, я сейчас кончу. Моя умница, моя хорошая девочка, моя самая лучшая, самая красивая, самая желанная, я люблю тебя, Сина, я люблю тебя так сильно, что готов умереть прямо сейчас, только продолжай, только не останавливайся, пожалуйста. Она задвигалась быстро, ритмично, насаживаясь на него с такой силой, что кровать заскрипела, а они оба закричали, и их крики смешались в одном общем стоне. Сина чувствовала, как её оргазм нарастает, как он поднимается из самой глубины, как он вот-вот взорвётся, но она хотела, чтобы он кончил первым, хотела чувствовать его сперму внутри себя, хотела, чтобы он наполнил её, и она сжимала его член своими мышцами. И н кончил. Громко, с её именем на губах, выгибаясь и замирая, она чувствовала, как горячие струи бьют в неё, наполняют её, и это было так хорошо, так правильно, так полно, что она кончила вместе с ним, сотрясаясь в беззвучном крике, потому что голос пропал, а слёзы текли по её щекам. Только когда она остановилась, Сина наклонилась и развязала галстук, освобождая его запястья, на которых остались легкие красные следы. Он сразу же притянул её к себе, переворачивая на спину, и она тут же оказалась в его объятиях, прижатая к его груди. Тэхён обнял её так крепко, будто боялся, что она исчезнет. — Ты меня убила, Сина. В хорошем смысле. Ты даже не представляешь, что ты со мной сделала. Я никогда не был таким счастливым, никогда не чувствовал себя таким живым, таким нужным, таким любимым.

***

Солнечный свет пробивался сквозь тонкие шторы, падая на кровать золотистыми полосами. Сина открыла глаза, чувствуя, как тёплые лучи касаются её лица, и как что-то тяжёлое и тёплое лежит на её талии, рука Тэхёна, который всё ещё спал, прижимая её к себе. Его дыхание было ровным и спокойным, она смотрела на него, на его расслабленное лицо, на его растрёпанные волосы, на его губы, которые были чуть приоткрыты, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее, похожее на счастье, но с примесью страха, потому что она не знала, что будет дальше, когда они встанут, когда оденутся, когда вернутся в реальный мир, где он — её начальник, а она — его подчинённая, где правила существуют независимо от того, как хорошо им было вместе всю ночь. Она лежала неподвижно, боясь разбудить его, боясь нарушить эту хрупкую тишину, этот момент, который хотелось продлить навсегда, но он, словно почувствовав её взгляд, пошевелился, вздохнул и открыл глаза. — Доброе утро, — сказал он, и его голос был хриплым от сна. — Я бы конечно предпочёл проснуться от твоего поцелуя, а не от чувства, что на меня пялятся, как на экспонат в музее. — Доброе утро, — ответила она, и её голос прозвучал тихо и смущённо, потому что она вдруг осознала, что они оба голые, что она лежит в его объятиях. — Я не хотела тебя будить, ты так мирно спал. Я подумала, что тебе нужен отдых после всего, что было. Он рассмеялся — тихо, но искренне, — и притянул её ближе, поцеловав в макушку. Его рука начала гладить её по спине, медленно, успокаивающе, и Сина закрыла глаза, чувствуя, как его ладонь скользит по её позвоночнику, по ягодицам, по бёдрам, и как её тело отзывается на каждое прикосновение. Его пальцы снова разжигали огонь, это было и приятно, и страшно одновременно. Он поцеловал её в лоб, потом в щёку, потом в уголок губ, и она улыбнулась. Она не могла сидеть и ждать, когда он скажет что ей пора уходить, поэтому она должна была уйти первой, должна была спасти себя от унижения, должна была показать, что ей всё равно, даже если это было неправдой. Она осторожно высвободилась из его объятий, стараясь не смотреть на него, и села на край кровати, чувствуя, как холодный воздух касается её голой кожи, и как больно вставать. Мышцы ныли, между ног всё ещё пульсировало. Она наклонилась, чтобы подобрать с пола своё платье, которое было измято и перепачкано джемом, и она уже почти встала, когда его рука схватила её за запястье — крепко, но не больно. Сина замерла, не смея повернуться, потому что боялась увидеть в его глазах то, что разобьёт ей сердце. — Куда ты собралась? — спросил он, и в его голосе не было злости, только удивление и какая-то растерянность, как будто он не понимал, почему она пытается уйти. — Сина, посмотри на меня, пожалуйста. Мы же не закончили разговор, мы даже не начали его. — Нам пора, Тэхён. Скоро все проснутся, коллеги пойдут на завтрак, и кто-то может заметить, что нас нет, или что мы выходим из одного номера. Нам нужно быть осторожными, и лучше, если я уйду сейчас, пока никто не видит. И потом... это было ошибкой, да? Ты уже жалеешь, я это вижу. Ты смотришь на меня как-то странно, и я не знаю, что ты думаешь, но если ты хочешь сделать вид, что ничего не было, я пойму, честно, я не буду устраивать сцен, я просто уйду и сделаю вид, что... — Ничего не было? — перебил он, и его голос стал серьёзным, почти суровым. Он сел на кровать, не отпуская её запястья, и притянул её к себе, обнимая за плечи. Она уткнулась носом ему в грудь, чувствуя, как он гладит её по голове, успокаивая. — Сина, послушай меня. Ошибкой был не эта ночь. Ошибкой был целый год, который я молчал и смотрел на тебя ничего не говоря. Ошибкой было то, что я боялся своих чувств и прятался за дурацкими правилами и субординацией. Ты думаешь, я ради одной ночи рисковал своей работой, своей репутацией, всем, что у меня есть? Ты думаешь, я просто так подошёл к тебе вчера и пригласил на танец? Я ждал этого момента двенадцать месяцев, Сина. Я не спал ночами, думая о тебе. И теперь, когда ты здесь, когда я наконец-то могу тебя обнимать, когда я знаю, как ты пахнешь, как ты стонешь, как ты смотришь на меня и знаю что мои чувства взаимны, ты думаешь, я готов это отпустить? Ты мне нужна. Не как подчинённая, не как дизайнер, не как сотрудница. Как женщина. Как моя женщина. Сина подняла голову и посмотрела на него — заплаканная, с красным носом, с опухшими глазами, с припухшими губами. — Ты серьёзно? Ты не шутишь? Ты не скажешь завтра в офисе, что это была ошибка? Ты не сделаешь вид, что ничего не было, и не начнёшь избегать меня? Он улыбнулся — мягко, нежно, вытерая слёзы с её щёк большими пальцами, и поцеловав в кончик носа сказал без капли сомнения. — Я никогда в жизни не был серьёзнее, Кан Сина. И если ты думаешь, что я могу просто взять и забыть эту ночь, то ты меня плохо знаешь. Я не из тех, кто бросает то, к чему шёл целый год. И я не из тех, кто врёт любимой женщине. Потому что я правда люблю тебя, Сина. Я люблю тебя, и я хочу, чтобы ты была со мной, не только сегодня, не только завтра, а всегда. Я.. я приглашаю тебя на свидание. Настоящее. Не в отеле, не под прикрытием корпоратива. Завтра вечером. Я заеду за тобой в семь, и мы пойдём туда, куда ты захочешь. — А что насчёт работы? — спросила она, уткнувшись ему в грудь, отчего её голос звучал приглушённо. — Что мы скажем коллегам? Как мы будем это скрывать? Или не будем? Он погладил её по спине, задумавшись на секунду. — Будем скрывать. Пока не поймём, что делать дальше, пока не убедимся, что это серьёзно и надолго. Но я не отпущу тебя, Сина. Что бы ни случилось, какие бы сплетни ни ходили по офису, я не позволю, чтобы кто-то встал между нами. Она кивнула, прижимаясь к нему крепче. Они лежали так несколько минут, наслаждаясь тишиной и теплом друг друга. Солнечный свет поднимался всё выше, и комната наполнялась золотым сиянием, всё вокруг казалось таким мирным, таким правильным, таким настоящим. Тэхён вдруг резко отстранился, заглянул ей в глаза и проговорил с ухмылкой. — Знаешь, я, честно говоря, не ожидал, что ты будешь настолько горячей. Я думал, ты будешь стесняться, краснеть, прятать глаза, а ты... ты меня с ума свела, Сина. Ты даже не представляешь, как ты сексуальна, когда садишься сверху и смотришь на меня этим своим взглядом. Я никогда не забуду эту ночь. Сина почувствовала, как её щёки заливает тот самый предательский румянец, который она так ненавидела, и схватив подушку, она со всей силы стукнула его по голове. Он тут же засмеялся и они покатились по кровати, борясь с подушкой. Смех звенел, и этот смех был таким же важным, как и все слова, которые они сказали друг другу, потому что в нём было что-то настоящее, живое, человеческое, что-то, что говорило громче любых признаний: они будут в порядке. У них всё получится.