День Беззащитности

Планы на это лето

Музыка на кассетах

(с) Сироткин - Планы на это лето

***

Антон не знает, когда, а главное с какого такого перепугу он стал таким сентиментальным, но этой весной происходит что-то странное. То он выбирается из дома заполночь, одевшись максимально незаметно (хотя с его ростом не спрячешься, так что пришлось дождаться густой темноты), и идет в парк нюхать сирень. И стоит под кустом так долго, что сам себе уже кажется подозрительным, но счастье поднимается внутри быстрее, чем заряд в батарее нового айфона. Или вот неделю назад, когда сбитый напрочь режим не дал ему уснуть до пяти утра, Антон не включил плойку, не улегся листать рилсы, а заварил себе — страшно подумать, — чай с мятой, включил Сироткина и уселся поближе к окну, чтобы смотреть рассвет. А сегодня, тридцать первого мая, собирается встречать лето, даже плед приготовил, чтобы усесться напротив окна. Антон думает про себя, что он помимо сентиментальности теперь какой-то слишком эзотерический, ну что это за условности? Как встретишь лето — так и проведешь, будто Новый год. Но сейчас почему-то особенно хочется, чтобы именно так и получилось. И чтобы Антон это лето увидел и не пропустил мимо из-за огромной занятости, большую часть из которой хочется назвать не иначе как «моя тупая работа». Нет, Антон, конечно же, благодарен судьбе за все, его жизнь — дар, но у нервной системы тоже есть пределы. По графику за все лето у него едва ли наберется три-четыре дня выходных, не считая отпуска, который не считается, потому что этот отпуск — не для отдыха. Можно просидеть целый месяц в Индонезии, ничего не делая, но в голове останется так же серо и грязно, как и всегда. А хочется Лета. Настоящего. Чтобы пели соловьи, и ходить по парку, и хотеть купить велик, и как в детстве — на речку, где высокие травяные заросли, кузнечики и брызги, если колошматить по воде палкой. И небо такое синее синее, свежее, с морозным туманом по утрам. И теплые закаты. И… Арсений? Антон останавливается посреди кухни прямо с банкой мятного чая в руке, когда приходит сообщение. «Стопудово ведь не спишь». Арсений никогда не бывает сентиментален, в отличие от новой версии Антона, и никогда не здоровается. «Не сплю, — отвечает Антон, — что-то случилось?» «Вот и не спи». Это смешно. Антон качает головой, все-таки клацает чайник, отложив телефон. Настроение на индивидуальные приколы у Арсения случается крайне редко, теперь и не вспомнить, когда такое было в последний раз. Чуть ли не в тнт-шную эру, сто лет назад, когда тот просил его не рассказывать никому про разноцветные носки. Нехитрое дело заваривания чая так его увлекает, что где-то между удивленными мыслями о том, что он такими темпами начнет медитировать, и еще более удивленными о том, что надо бы изучить искусство чайной церемонии, раз это оказалось прикольно, Антон едва не пропускает входящий звонок. — Да? — он снимает трубку, но Арсений тут же скидывает. В чате висит незнакомая ссылка и приписка «Я в караоке разбил вилкой светомузыку», и сначала вообще не понятно, о чем идет речь, но потом Антон хмурится. Про караоке и вилку никто не может знать, потому что кроме них с Арсением там никого и не было, сто лет назад, и до Антона доходит не сразу, но все-таки доходит. По ссылке оказывается видеочат с собственно, Арсением. — Ты чего? Что за конспирация? — Антон выбирает эти вопросы из всех возможных тревожных вопросов, и мысленно вспоминает, где ключи, потому что вдруг и правда что-то случилось, и придется ехать… — Ты все-таки спал? У тебя испуганное лицо, — улыбается ничем не смущенный Арсений и тут же серьезно добавляет, — все в порядке, Шаст. Никто не умер, это просто безопасный звонок. — Никто не умер, потому что ты убил этого никто? — Антону легчает, но все равно тот факт, что этот сумасшедший звонит ему среди ночи — несколько напрягает. — Ага, и мне нужна твоя одежда и мотоцикл, — фыркает тот. По кадру ничего не скажешь, как обычно бывает у Арсения — нейтральный фон, свет от желтой лампочки, бежевая стена без опознавательных знаков, да и сам он выглядит, как обычно в своих кружках. Эта дурацкая небрежная красота, которой у Антона никогда не будет, даже уложи его три мастера и накрась гримом в пять слоев. — Так и чего ты? — Просто нельзя позвонить другу? — притворно обижается Арсений. Настроение у него бодрее обычного, но пьяным он не выглядит (да и не пьет последнее время) и несчастным тоже, а глубже анализировать Антон не возьмется. За последний год  они все несколько отдалились, и он уже не так уверен в том, что хорошо Арсения понимает. — Ты в Москве? Далеко? — решает спросить Антон. Если тому нужна помощь, он наверняка сам скажет, но некоторые ситуации требуют того, чтобы даже в просьбе о помощи тебе помогли. Антон вот был в такой, когда свидание закончилось плохо, и Поз забирал его страшно подумать даже, откуда. Больше на свиданиях Антон не был. — Пока что да, но завтра в Питер, — говорит Арсений и, улыбнувшись, по-хулигански закусывает губу, — вот и подумал. Ты же все равно нифига не делаешь? Пошли гулять. — Гулять? — Гулять. В Ботанический сад. Или в Лосиный остров. Или там на юго-западе есть один парк, тоже отличный, но далековато. Антон удивленно поднимает брови, даже не постаравшись скрыть эмоции. Встретиться он никогда не против, тем более они не виделись кучу времени, так чтобы просто пообщаться, без камер и работы. Тем более — с Арсением. Тем более — вдвоем с Арсением. Внутри ноет забытое и оставленное чувство, где-то на самых нижних этажах внутренних подземелий, уже стертое с годами до простого и со всех сторон обтекаемо компромиссного «Арсений — важен». Такого, что не нужно кому-то объяснять, если случайно вырвется. А главное — не нужно объяснять себе, почему влюбленность в неподходящего человека так и не прошла за эту кучу времени. А «важность» не требует объяснений. «Важности» позволено быть на свету, никого не опасаясь, поэтому Антон не сразу понимает, к чему тут ночные парки. — Приезжай? — предлагает он. — Как раз хотел доставку заказывать. Во сколько у тебя сапсан? — Куда приезжай, к тебе? — Ну а чего, — Антон оглядывается по сторонам, — у меня бардак, конечно, но как-нибудь переживешь. — Дурак, что ли. Антон хмурится, а потом едва не ляпает, что живет один. И, если Арсения вдруг смущает именно это, то пусть не беспокоится. Надо же, как сильно арсеньевское обаяние располагает к тому, чтобы болтать лишнее, надо быть внимательнее! У Антона нет секретов от большинства близких людей, но некоторые вещи никому нельзя знать. А он и так уже однажды проебался, каминг-аутнувшись не только маме и Позу, как планировал изначально, но еще и Макару с Арсением. Вот точно так же, просто потому что располагала и атмосфера, и люди, и доверие к ним. Впрочем, в случае Арсения этот шаг имел двойной смысл, но об этом Антон постарался просто забыть. Дружба с Макаром этого открытия, кстати, в итоге не пережила, хотя сам Макар вполне выдержал, оставшись с ним в более-менее нормальных отношениях. Что до Арсения — тот в свойственной ему манере неопределенно кивнул и легко сменил тему. А Антон затолкал все свои невысказанные чувства и чаяния в дальний подвал. Но одно дело — заявить, что ты не гетеро, другое — действительно жить жизнь, обложившись поддельными образами, ширмами и масками, срывать которые ни перед кем не готов. — Это ты дурак по паркам ночью гулять, — вздохнув, говорит Антон, и потом бросает наугад, — важные вещи под елкой не обсуждают, разве нет? — Ой. Он фыркает, но по взгляду понятно, что Антон попал. Значит, нужно что-то обсудить, но Арсений настолько переживает за безопасность, что вот даже звонок какой-то хитрый замутил. — Я переехал, если ты не знал, — добавляет Антон. — Тут охрана, подземная парковка и лифты строго по ключам, это безопасно. — Они все равно найдут, — невесело хмыкает Арсений. — А ты где, кстати? — В «Кофемании», — он разворачивает экран, и интерьер узнается без труда. — То есть говорить со мной, по видеосвязи, — Антон загибает пальцы, — без наушников, еще и в кафе в пяти минутах от всем известного офиса — норм, а защищенный дом, полный таких же параноиков, как ты — нет? Арсений строит недовольное лицо, но с ним уже все понятно. — Цезарь? — спрашивает Антон, потому что этот зожник наверняка больше не ест свои любимые бургеры. — Пиццу. Самую извращенскую, с ананасами.

***

Арсений осторожно, как-то слишком тихо даже, ставит свой рюкзак для командировок на пол в прихожей, будто боится спугнуть несуществующего кота. Потом осторожно заглядывает в комнату, долго смотрит на полупустую полочку в ванной, на одинокое полотенце, и уже совсем отрешенно — на Антона, заваривающего чай, но ничего не говорит. У него, наверное, культурный шок от удручающего холостяцкого минимализма, но это он еще не видел шкаф. И шкаф номер два — для кроссовок. За окнами еще не занимается рассвет, когда они едят ужинозавтрак, но на просторной кухне, такой же полупустой, вдруг чувствуется совершенно домашнее тепло. Антон даже забывает, что у Арсения было какое-то дело, причем важное, и приехал он немного на взводе, и вообще — приехал! Попросил эту пиццу, что тоже странно. И не фыркнул на чай по обыкновению, хотя должен был забраковать не только его, но и все виды местного кофе, и цикорий заодно, хотя его у Антона даже нет. Но он забывает, потому что жареная картошка оказывается очень вкусной, и извращенская ананасовая пицца — тоже, а с Арсением вживую находиться раз в десять приятнее, чем говорить по телефону, несмотря на то, какой он бывает неудобный. Антону все равно нравится. И предрассветное небо такое красивое… Нет, он все-таки стал слишком сентиментален. — Вот скажи мне. Почему у детей есть праздник, а у нас нет? — задумчиво говорит Арсений, тоже наблюдая за небом. Теперь он выглядит скорее печальным, чем нервным, и проблема явно непростая, иначе бы начал в лоб. Но в чем дело? Праздник у детей, каких детей, какой праздник? — А-а, — догоняет Антон, — первое июня. Никогда не нравилось. — Почему? — Не понимал, от чего меня защищать? — Антон убирает посуду, рассеянно подливает еще воды в чай. — В детстве этот день вообще не ощущал как заботу. Как будто бы это меня кто-то хочет посадить в клетку. И защищать, но скорее мир от меня, а не наоборот. Антон бросает короткий взгляд на лицо напротив и понимает, что снова попал в какую-то точку, поэтому замолкает. Иногда помощь заключается в том, чтобы просто слушать и быть. — Но мир не надо от тебя спасать, — негромко говорит Арсений. — Мир только выигрывает от того, что у него есть ты. Кто бы любил его — без тебя? Это что еще за новости? Антон замирает на пару секунд, но все равно не понимает, как реагировать, потому что такого Арсений будто бы никогда еще не говорил. Сам он смотрит в чашку, рассеянно вертит ее в руках, вправо, влево, и ручка шатается, как маятник. Что бы там ни случилось, он, кажется, переживает это не особенно сильно, но весомо. По нему хрен поймешь было и десять лет назад, а тут уж тем более сейчас. Антон дотягивается до шкафчика, достает себе пару новых одноразок, пачку сигарет для Арсения, хотя тот говорил, что давно не курит, но у него иногда бывает; зажигалку, жевательные конфетки, которые стащил из офиса и почему-то мед, неизвестно как в этом ящике оказавшийся. Выкладывает это все на стол, оглядывается, вспоминая, есть ли что-то еще дома типа орешков или заныканных сладостей, но Арсений тихо смеется, разглядывая банку с медом. — Антитревожный набор? — Еще было пиво, оно вчера кончилось, — Антон разводит руками, радуясь, что хоть немного удалось сбросить чужое напряжение, — но могу сгонять. Или чего? — Ничего не надо. Спасибо. Антон выдерживает паузу. Арсений никогда с ним не делился, у него для этого всегда есть кто-то ближе — Серега, Тони, теперь этот Саша. Нормальный, кстати, мужик, но Антон все равно зовет его про себя «этот». Необъяснимо, как и сентиментальность. — Так что там, — он подбирает слова, — дети? — А? — задумавшийся Арсений на секунду хмурится. — Нет, все норм, просто… Не уверен, что понимаю, с чего начать, но… Типа знаешь, это очень тупо, у меня мозг иногда генерирует, ну, ты знаешь. — Так. И что случилось? — Честно, ничего, — Арсений откидывается на стуле, подгибает ногу в колене, ставит на нее локоть и задумчиво кладет сверху подбородок, — просто думаю, что такая ирония — месяц гордости начинается прямо в день Защиты детей. Будто бы это день защиты детей — и одновременно беззащитности взрослых. Время замедляется, и Антон замечает в себе сразу несколько вещей. Лицо сжимается в стальную маску — ту, которую он создал для выдерживания разговоров на запретные темы, непроницаемую, отстраненную, которая будто сама собой говорит «я здесь не при чем». Но брови упрямо ползут наверх в удивлении, потому что шуточки внутри тусовки и редкие прощупывания почвы от шапочных знакомых — это одно. А когда это Арсений, когда он говорит с ним, так открыто и спокойно, о самой опасной теме в мире, сидя на его кухне в три часа ночи — это совсем другое. А еще то самое, со временем принявшее обтекаемую форму чувство вдруг разворачивается из своего кокона, принимает вид подозрительно целеустремленной бабочки и смотрит наверх через все внутренне-подземельные лестницы. «Нет, — думает Антон, — даже не вздумай надеяться, мы сто раз это уже проясняли.» Но вслух говорит другое. — Не все взрослые беззащитны. Так что лучше все равно на них не нападать. Не то, чтобы это имело важность, но природа проблемы, с которой пришел Арсений, так и не ясна. Вдруг кто-то не понял шуток и пришел с этим к Арсению, или люди с нового канала решили погуглить про «Снег в океане», или Антон был где-нибудь неосторожен? Мало ли что. Антон заранее напрягается, готовый слушать, и нашаривает рукой одну из одноразок. — Нет, нет, никто и не думает, — Арсений наблюдает одними глазами, как он затягивается, задерживаясь взглядом чуть дольше, чем нужно, на его губах. — Все хорошо. Точнее, у всех все хорошо, и у меня в целом тоже, просто… Да блин. Он звучно выдыхает, устало как-то, потом распрямляется и с силой трет лицо ладонями, разгоняя кровь. — Арс. — Почему всегда так сложно сказать то, что должен сказать? Что хочешь сказать? Что не можешь не сказать? Такого Арсения Антон, наверное, никогда не видел. На его лице одна эмоция сменяет другую, он то хмурится, то качает головой, то набирает воздуха и спускает его на длинном выдохе, прикрыв глаза, и снова набирает, и снова задерживает. Бабочка в Антоновом подземелье сжимает свои крошечные лапки, потому что ни у каких бабочек-эмпатов не хватит сил выдерживать чужую неопределенность, ничего при этом не делая. И Антон делает то, что приходит в голову. Откладывает одноразку, пододвигает стул ближе и тянет к Арсению руки ладонями вверх. Он так никогда не делал, и Арсений тоже смотрит на этот жест с удивлением. Машинально поправляет волосы, и без того лежащие как надо, дергано двигаясь, садится удобнее, будто бы от положения что-то зависит. Мельком Антон думает, что как раз у Арсения — зависит, он же думает телом. Разговаривая по телефону по важным поводам — встает, перед съемками бегает и прыгает, перед долгими перелетами наоборот, замедляется. А тут садится ровно, будто на фотосессии, и смотрит на его ладони с недоверием. И только Антон уже хочет убрать руки, потому что — ну, в самом деле, с чего это он решил, что Арсению вообще такое надо? Из них двоих только Антон тактильный, и не пристало таким серьезным мужикам держаться за руки, и фу, Шаст, че за приколы опять — вполне понятно, что он скажет, но — за секунду до этого Арсений тянется вперед. Одну ладонь переворачивает и сжимает сверху, в другую вкладывает свою — и расслабляется наконец. Плечи опускаются с длинным выдохом, и Антон будто бы чувствует, что все проблемы разрешились, хотя он все еще ничего не понял. У Арсения кто-то из близких совершил камингаут? Он опять прочитал слишком правдоподобный фанфик про себя и загнался? Антон сто раз говорил всем троим, чтобы даже не пытались, это не для их ушей, это чужой закрытый космос, но Арсений мог быть слишком любопытным. А еще рискованным. — Самое сложное ты уже сделал, приехал сюда, говоришь, даже если не находятся слова. Я постараюсь понять, Арс, честно. Беззащитность не означает, что именно в это место кто-то ударит. Наоборот, это значит, что именно это место и нужно оберегать, — Антон борется с собой в лице внутренней бабочки, которая пищит ультразвуком — так хочется украдкой погладить чужие пальцы, но он приказывает рукам замереть. Будто бы держит не сильные мужские ладони, а хрупких птиц. — Мужчины тоже иногда бывают хрупкими. Антон зажмуривается, потому что сболтнул лишнего, и, может быть, Арсений вообще не про это. До сих пор ведь не понятно, про что? — Хрупкими, да. И свободными. Ты видел, что там? — Арсений убирает руки, чтобы снова схватиться за чашку, поднимает ее сантиметров на пять, и ставит обратно. Чашка обиженно булькает. — У меня все рилсы в этом. Бангкок весь украсили, просто весь, как будто это не город, а магазин красок, и все счастливые такие, и свободные. И могут всё, понимаешь? — Нет, — честно говорит Антон. — То есть, понимаю, про что ты, но про что ты? Блин, как это сказать-то. — Да, — Арсений снова трет лицо, — прости. Я тоже не понимаю. Точнее… — Он вдыхает так, будто собирается нырять, — накипело. Ты же понимаешь, мне не просто так попадаются такие рилсы, да? Я раньше думал, что могу быть бисексуален, ну, типа так, в теории. Антон, кажется, перестает дышать. — В теории? Арсений сам с себя смеется, и это очень хочется подхватить, разогнать до абсурдных шуток, чтобы пружина снова расслабилась, но нельзя. Из Антона хреновый психолог, но если он сейчас открывается, это ни в коем случае нельзя переводить в юмор. Если Арсений сейчас… Что он делает? О боги, время надеть самую непроницаемую из всех масок, потому что внутренняя бабочка уже нашла лестницу и собирается лезть наверх. — В теории, да, — Арсений снова откидывается на спинку стула, чуть наклоняет назад голову, касаясь стены. Посветлевшее небо играет отсветами на его лице, и Антону становится сложно фокусироваться. — Как там обычно отмазываются? Все люди от природы бисексуальны, это ничего не значит. Я просто понимаю эстетическую красоту мужчин, я актер, вообще-то. Мне интересны эмоции людей вне зависимости от пола. Я просто ищу референсы для фотосессий, мне нужно внимание, потому что я банально тщеславен, а не потому что… Мне оно нужно само по себе. Потому что я — не гетеро, и никаких теорий. — Арс… Он вздыхает с таким облегчением, что становится очевидно — он за этим и пришел. — И всегда им был, — спокойно продолжает Арсений, заметно расслабившись. — Странно да? Больше всех бесился с этой фанатской волны, и не сразу понял, почему. Потребовалось время, чтобы в этом себя принять. И полюбить. Признать, что я чувствую. Не запихивать эти чувства куда подальше. «Вот именно! Нельзя такое запихивать!» — пищит бабочка в антоновском подземелье, этаж за этажом выбираясь наверх. А Антон впадает в еще большее оцепенение. Он смотрит на Арсения, на этого знакомого до последней буквы Арсения, и в то же время на нового, совершенно другого человека. Который пришел к нему ночью, чтобы рассказать об этом. Не зная про его чувства, ничего такого наверняка не допуская даже. Насмотрелся рилсов, психанул, написал, приехал. Воистину, из них четверых по-настоящему импровизировать может только он. — И как ты с этим? — осторожно выдавливает Антон, потому что сложно подобрать что-то нормальное. Арсений сказал, что он… Что? — Да нормально, — тот улыбается тепло и мягко, — я же не сегодня это понял. У меня нет никаких травм и кризисов, если что, — он легко смеется, — а то у тебя такое лицо, будто ты готов меня спасать. — И я бы спас, — возмущается Антон, — ты что думаешь, не смог бы? — Смог, — отвечает Арсений, и почему-то не договаривает «бы». Наступает странная тишина. Антон в смятении, его бешеная бабочка вылезла из подвала и орет в оба уха: «Скажи ему, скажи!» Но это слишком эгоистично, всегда было, и тогда когда Антон наивно думал, что сможет и открыться, и признаться в один день, а тем более сегодня — вываливать на человека свое сумасшествие. Человек ему доверился, между прочим, а он молчит, как дурак. — Я молчу как дурак, — так и говорит Антон, потому что знает — пока не вытолкнешь наружу назойливую мысль, новая не придет, — прости. Я очень рад, что ты поделился, и ценю это. И, наверное, немного в шоке, я даже не догадывался. Предполагал, наверное. — Да ладно, — улыбается Арсений, но Антон слишком серьезен сейчас, чтобы смутиться. — И мне жаль, что тебе наверняка пришлось пройти черт знает через что. Во взрослом возрасте это, говорят, сложнее. — Тебе так-то тоже. — Я, ну, мне было легче, — Антон пытается сосредоточиться, отпихивает мысленно дурацкую бабочку подальше, но она лезет прямо в горло, щекочет язык, —  я со школы знал. Думал, что я со всех сторон несуразный — длинный, со странным юмором, неумеющий устроить себе стабильную жизнь, еще и это, так что смысл себя гнобить, если таких стремностей целый набор? Я планировал уйти в юмор вместо нормальной работы, на этом фоне ориентация — мелочи. — Ты перепутал буквы в словах «талантливый, харизматичный, профессионально смешной, и в том числе благодаря своему росту ослепительно красивый», — поправляет Арсений, и вдобавок хихикает, — блин, а круто, что теперь я могу тебе это сказать, и ты никуда не денешься со своими возражениями. Потому что я так-то тоже разбираюсь в мужчинах. Внутренняя бабочка падает в обморок. А чертов Арсений вальяжно раскидывается на своем стуле, в шутку, естественно, демонстрируя свой флиртующий взгляд, но на Антона он и до этого разговора действовал убивающе, а тут… он вздыхает глубоко и наверняка чересчур палевно, и тогда Арсений смеется. — Эй! Теперь мне придется тебя успокаивать, да? — Козел, — Антон бросается в него фантиком от одноразки, потом с опаской и смущением поднимает глаза. Арсений щурится, и начавшее слабо розоветь небо подсвечивает блики в его волосах. Так красиво, что слов не найти, хотя вот Арсений на его месте бы смог, даже ограничь его игрой «на одну букву». — Что думаешь? — Что получается, — улыбка сама ползет на лицо, — нас таких здесь и правда два? — Получается, — кивает Арсений. И становится вдруг совсем легко, будто падает тяжелый камень, даже не падает — чтобы не зашибить никого ненароком, он просто растворяется в этом рассветном времени, в воображаемом тумане, в уже слышных где-то там на улице голосах проснувшихся певчих птиц. Как если бы беготня прекратилась. Вообще вся, и внешние, и внутренние нервяки свернулись набесившимся котом, помурчали и легли спать. А во всем мире остался только Антон, Арсений и невысказанные чувства, о которых, может быть, и вовсе не нужно говорить вслух. И так хорошо. — Есть еще кое-что, — говорит Арсений. Он выглядит озадаченным, как в Историях, когда сам не знает, куда теперь повернется сюжет, но полный решимости двигаться, даже если не получится. Он смотрит прямо в глаза, молчит, и в моменте Антону радостно, что между ними сейчас стол, а то он точно выкинет что-нибудь нелепое. И так уже наговорил не того и продолжает вести себя по-дурацки. Надо бы Арсения поддержать нормально, а он думает только о себе, о том, что у них, возможно, был бы шанс, не будь они коллегами, друзьями, и все такое, и… — Я тебя люблю. Сначала Антону кажется, что это сказал он сам. Вслух. Что глупое чувство-бабочка все-таки заставила его признаться, но бабочка валяется в полной шоковой отключке и молчит, а Арсений повторяет: — Люблю, Шаст. Кажется теперь, что всегда любил. Знаешь, бывает же по-разному, да? Можно чувствовать себя влюбленным, или хотеть человека, или тебе может быть просто интересно, заразительно там. Увлекаешься. Или любишь сидеть рядом, чтобы тепло и душевно, настолько, что можно молчать. Можно быть на любом расстоянии и не скучать, или не совпадать ни в чем, или быть полностью одинаковыми. Всякое бывает, и обычно всегда по отдельности, а у меня с тобой все сразу, прикинь. Я даже не опишу это, оно просто всегда со мной, понимаешь? Ты наверняка понимаешь, это очевидно, мы же все понимаем. Нужно было просто сказать. — Арс, — Антон смотрит на него, рассветного, на эти глаза, реально же — снег в океане, которым не стать никогда. Но можно, получается, стать тем, на кого они смотрят. — Я тоже тебя люблю. — Да, — просто говорит Арсений. — Я… — Я знаю, — он улыбается, и глаза трогательно блестят — Антон готов поклясться, что видит это наяву, хотя у него самого влага набегает на глаза, черт бы побрал эту сопливую сентиментальность. — Я люблю тебя так долго, что почти забыл, как было без этого, — выдавливает из себя Антон, хотя хочется выразить намного, намного больше, — и я сейчас ничего связного не скажу, потому что я в шоке. А ты, блин, чего такой спокойный? — Я спокойный?! Арсений встает, быстро обходит стол, и, схватив его за руку, легко поднимает Антона с места. Они оказываются так близко, что у Арсения едва получается протиснуть Антонову ладонь между ними и приложить к своей груди. Пульс бьется так сильно, что и трогать было не нужно — Антон слышит. А сгоревшая нафиг бабочка возрождается из пепла, чтобы вспыхнуть снова, и снова, и так без конца, потому что Антону одновременно неистово радостно — хоть кричи, и так спокойно, что этот контраст заставляет мозг зависать, как загруженный миллионами задач компьютер. — Оно не перегреется? — почему-то спрашивает Антон, чувствуя, как под его ладонью теплеет, не сразу понимая, что это у него самого повышается температура, и он скоро станет красный, как разливающаяся за окном заря. — Я, может, марафон бежал только ради этого момента. Чтобы мое глупое сердце не ебанулось это все проживать. Антон вздыхает, не до конца осознавая, что происходит. Убирает руку, обнимает Арсения, крепко и нежно одновременно, как обнимал тысячу раз, вкладывая украдкой в прикосновения чуть больше, чем положено, думая, что это максимум, ему доступный. Лип ближе на сцене, трогал, пока смеется, воровал бесплатные касания. А теперь? А где мы теперь? — Козел ты вонючий, — бормочет Антон, тыкаясь носом в плечо и вдыхая его запах, уникальный, классный, узнаваемый из тысячи. — Прям вонючий? Сваливаю все на парфюм, — Арсений смеется, и это так странно, слышать его голос так близко к уху, и не три секунды внутри игры, а вот так, на кухне. На его кухне, мамочки! — Да, — Антон шмыгает носом, плотно прижатым к чужой шее так, будто бы у него насморк, и Арсений смеется снова, — жучара. Ты знал, получается? И молчал. — Молчал. И ты тоже молчал, — Арсений пододвигается чуть ближе, переступая удобнее, потому что разжимать объятия никто не собирается, и желательно в этом положении никуда не упасть. — Ненавижу, — снова вдыхает Антон, — обожаю. Все ты правильно сделал, что молчал. Но ты все равно козел. Мой любимый козел. Не обращай внимания, я ебнулся, я тебе столько всего теперь наговорю, что ты заберешь все слова обратно. — Не вижу ни одной причины, — Арсений замирает, — кроме, разве что… — Все нормально, — серьезно говорит Антон и хочет отстраниться, но крепкие руки держат его в объятиях, — серьезно, Арс, вообще не о чем переживать, я расскажу. — И я расскажу. Обо всем потом поговорим. Выдыхая, Арсений как-то так поворачивает голову, что теплое дыхание касается ровно того места за ухом, которое всегда делает из Антона двухметровое желе. Тело на контрасте с самым серьезным в жизни разговором просто не выдерживает, и он издает сдавленный, совершенно жалкий звук, а колени подгибаются всего на мгновение, но вряд ли это остается незамеченнным. И вместе с тем — никакой неловкости, просто ноль, хотя этот спонтанный жест буквально олицетворение странной Антоновой сентиментальности, чувствительности, и вообще… Но таким размякшим быть совсем не стыдно, тем более, что Арсений в ответ так красноречиво вздрагивает, что сомнений не остается — они оба рискуют сегодня сойти с ума. Вот почему он приехал среди ночи, почти что перед поездом, оставив им всего пару часов — позаботился о сохранности крыш. А еще конспирацию свою развел… Антон истерически хихикает, не в силах собрать себя в кучу, сопоставить тогда и сейчас, хотя прошло совсем немного времени. А кажется — вечность. — Ты чего? — спрашивает Арсений, отстраняясь, чтобы посмотреть в глаза, и он замирает. Яркий, лиловый рассвет отражается на лице у Арсения, но Антон видит там не только небесные краски и с любовью смотрящие на него глаза. Он видит лето. Такое, в котором поют соловьи, и можно ходить по парку. И обязательно нужно будет купить велик, нет, теперь два велика, и как в детстве — на речку, где высокие травяные заросли, кузнечики и брызги, если колошматить палкой по воде. И небо такое синее синее, свежее, с морозным туманом по утрам. И теплые закаты. И — Арсений. Теперь в этом лете будут они вдвоем. Антон улыбается, даже не стесняясь того, что влага в глазах уже заметна за километры, не то чтобы так близко. Боже, как они близко! И правда, день Беззащитности, полной открытости, уязвимости даже, а опасности нет. И никогда не было. — Я ничего, — шепчет он, осторожно ведя руками по чужим рельефным плечам и ощущая, как знакомо крутит где-то внутри, — это все бабочки, знаешь. — Бабочки, — Арсений оказывается куда смелее и сразу кладет ладони ему на шею, запуская легкими касаниями еще одну волну мурашек, — давай их сюда, своих бабочек. Всех до единой, пожалуйста. Разговоры, решения, разные взрослые вещи вроде выбора локаций, уровня секретности, близкого круга, планов, стратегий и всякого, всякого — будут потом, все это сделают за них каскадерские версии Антона и Арсения. А пока что есть только губы, руки, невесомые прикосновения, один воздух на двоих и бессвязные спутанные признания, звучащие там, где в окна струится невероятный лиловый рассвет. Потому что как встретишь лето, так его и проведешь. Как найдешь свое собственное, внутреннее лето — так и обретешь счастье. И станешь защищенным, даже в самый беззащитный из дней. *** Конец.