В последний раз?

      Дни пролетали незаметно. Весна как-то сама собой сменилась летом. Отцвела сирень, зацвели тополя. Воздух никак не покидало то радостное, что появилось в нём в начале мая. И могла ли вообще эта радость теперь исчезнуть.       Генрих стал проводить в госпитале всё своё свободное время. Находиться долго на расстоянии, хотя вот он — здоровый и совсем рядом — было невыносимо. При учёте того, что скоро разделяющие их километры перевалят за тысячу. Ему было проще сорваться в этот небольшой городок хоть затемно, чем уснуть в свалившемся на голову вместе с должностью доме в районе Вайзенсе.       Лишь бы увидеть. Лишь бы услышать. Лишь бы обнять. Поцеловать...       С того поспешного, сумбурного первого раза на скинутых матрасах они ещё ни разу не целовались снова. Ни разу не касались друг друга как-то иначе. Как те, кто вроде любит.       Генрих боялся, сам не зная чего. Не было разговора, объяснений, признаний. Было лишь воспоминание. Будоражащее, порывистое. Словно вспышка. Такое, после которого слова, наверное, и не нужны.       Такое, в котором витало слишком много недосказанности, чтобы оставить всё, как есть.       С этими пролетающими днями страхи только укоренялись.       Возле палаты всё чаще он встречал девушку. Надей звали, вроде бы. Соратница, землячка его. Хорошенькая, с круглым личиком. Дочка профессора Штутгофа. Связь с ней не порицаема никем, её не надо скрывать. Не надо сидеть рядом с ней на глазах у какого-нибудь товарища и делать вид, будто вы друзья. Не надо шарахаться от каждого скрипа. Не надо проводить принятое кем-то сугубо определенное количество времени.       Не надо сложностей.       А с ним по-другому не выйдет.       Генрих задерживал на Наде взгляд, стоило ей пройти мимо, распираемый не ревностью даже, а завистью к тому, как всё может быть просто.       Затем сталкивался с этими невозможно голубыми глазами и беспокойство отступало.       И появлялось снова, едва он оставался один.       В тот вечер Генрих решил приехать на мотоцикле. Не на своём — нашёл по знакомству и взял взаймы. Своим пока не обзавёлся, не до этого. А рижский, с неизменной восьмеркой на боку, канул ещё тогда, в сороковом.       Неподалёку от городка находилось озеро. Тихое местечко, скрытое пролеском, которое он заприметил в один из своих визитов, свернув не на том повороте. Еле выбрался, в потёмках это было.       Теперь же путь лежал именно туда.       Саша ждал возле ворот госпиталя. Окинул взглядом мотоцикл и всего на доли секунды лицо его омрачилось. Или, наоборот, просветлело. Легла тенью мысль о прошлом. Или, наоборот, о будущем..       Он сел позади, положил руки ему на плечи. Генрих хотел было спросить, в чём дело.       И сам понял, в чем.       К ним подошла Надя. В белом, лёгком, с развивающимся подолом платье в горошек и с атласной лентой в волосах. Улыбнулась.       Генрих бросил короткое, вызубренное:       — Здрассвуйте, — не попадая правильно в звуки. И уставился в приборную панель, делая вид, что очень занят показателями топлива и спидометром.       Саша говорил с ней о чем-то, что только они понимали. Кивал, вежливо улыбался в ответ.       Пальцы на рукоятках сжались сами собой. Бензина хватит километров на пятьдесят.       Девушка ушла, помахав на прощание.       Он не тронул. Сидели у ворот молча. Щелкали, сменяясь, передачи. Во дворе госпиталя играла плохо настроенная гармонь. Подпевающим голосам это, кажется, не мешало.       Ладони скользнули вниз, по предплечьям. Руки с силой обвились вокруг талии. Саша прижался к нему всем телом, бедра плотно к бедрам. Подбородок опустился на плечо.       — Поехали, — сказал негромко и Генрих выдохнул.       Затекшие, чуть ноющие от напряжения пальцы расцепились на руле.       Мотоцикл быстро съехал с асфальтированной дороги на пыльную просёлочную. Раскатанные военной техникой ухабы едва ощущались под шипованными колесами. Старый движок глушил окружающий шум. Они не разговаривали. Сколько хочешь кричи — вряд ли под таким рокотом что-то разберёшь. Но Генриху чудилось, будто он явственно слышит мерное дыхание Саши у себя под ухом. И всё остальное для него глохло, оставаляя звучать только это.       Остановились у кустов лещины, за которым росли редкие кроны ольхи и ясеня. А сквозь их размашистые, украшенные отросшими листьями, ветви виднелось озеро.       Пробрались меж деревьев и вышли на небольшую полянку с высокой травой. В стеблях крошечными аэропланами летали стрекозы. У самой почвы уже загорались ярко-зелеными брюшками светлячки.       — Ты сегодня молчалив, — заметил Саша, подходя к краю полянки.       Солнце дробилось бликами на кромке, рябило. Журчал спрятанный в траве ручеёк.       — Просто думаю.       Генрих шел в двух шагах, держа руки в карманах брюк, звеня ключами. Смотрел на то, как он осматривает воду, как щуриться, как наклоняется, чтобы снять обувь и закатать штанины до колен.       Смотрел и не думал ни о чём, кроме того, что завтра аэродром. Самолёт. И всё.       — Берега нет, — объявил Саша, выпрямляясь. — Но неглубоко.       Глянул на него. Взгляд ждущий, не торопящий. Но губы почти улыбаются, уже не Наде, а ему, не оставляя никакого выбора.       Генрих перемялся с ноги на ногу, отпугивая комаров, и, помедлив, последовал за ним.       Дно озера оказалось илистым. Неустойчивое и противное. Но хотя бы песок потом никуда не забьется.       Спускались, держась за руки и за землю. Лето ещё раннее, нагревшаяся за день вода оказалась теплой. Не парное молоко, но терпимо. Где-то совсем рядом бил родник и слабое течение приносило с собой грунтовый морозец.       Ветерок шелестел зарослями камыша. Лягушки в рассаде кувшинок сочиняли целую симфонию. Яркий, багряный солнечный диск опускался за верхушки деревьев, раскрашивая небо в свои оттенки, следующий тусклее предыдущего. Облаков не было. Они разбились знойным днем и сейчас небрежно размазались на небосводе, напоминая разбросанные перья. В самой-самой вышине проглядывались мелкие звёзды. Матово висел полумесяц.       — О чём же ты думаешь? — продолжил в своем духе Саша, наблюдая за недвижимой водой. За этим природным зеркалом, в котором всё было так и, казалось, совершенно иначе.       Рук так не разжали. Переплели пальцы, чтобы ближе.       Генрих смотрел на это. Затем взгляд поднялся к его профилю. К шраму на голове, спрятанному тёмными и серебряными нитями волос.       — О завтрашнем, — сознался, не мог больше таиться. — О том, как ты уедешь.       Отражение Саши обернулось.       В ногах у них бултыхались мальки, не реагируя на движения в зеркале.       Генрих перевёл дыхание. Словно война, разведка, завод — вообще не про него. Словно собрался позорно разревется.       И, если быть честным, не так уж далеко это было от правды.       — Не хочу отпускать тебя. Саша, а вдруг ты опять...       Шмыгнул носом, не заметил, выдавая себя.       А вдруг опять сожженный труп. А вдруг опять месяцы неизвестности. А вдруг опять госпиталь.       А вдруг «опять» станет концом.       А вдруг они сейчас вместе в последний раз.       Мальки бросились в рассыпную. Дно помутнелось раздражённым илом и вода пошла от ног кругами.       Отражение Саши развернулось к нему полностью. Рука высвободилась. Только ради того, чтобы ладони накрыли его щеки и, подняв лицо, вынудили посмотреть на себя. Глаза, в которых плескался небосвод, были серьезны. Не той строгой серьёзностью, граничащей с чем-то приказным. А той непоколебимой, выстраивающейся в несокрушимую крепость.       Такая крепость защитит. В такой крепости можно укрыться и переждать все бури.       — Не будет так. Слышишь? — провел большими пальцами по скулам. — Я еду домой, не на расстрел.       Генрих мотнул головой, увертываясь, вцепился в рубашку на его груди. И выкрикнул. По-настоящему. С обречённым на провал отчаянием.       — Откуда ты знаешь, что будет, а что нет?! Откуда ты знаешь, долетишь ли ты банально до Москвы или нет?       — Генрих..       — Откуда ты знаешь увидимся мы ещё или нет? Откуда?!       Тучная жаба квакнула и прыгнула, брызгаясь, в воду. Наступила тишина. Та же, что и была. С закатом, со стрекозами. Птички, присоединясь к общему празднику, запели беззаботно.       Солнце почти село. Сумерки сгустились. Звёзды пулями пронзали чернеющее полотно. Месяц разгорелся чётче. Озеро остывало. Наползал туман.       Генрих дышал надсадно и не мог ослабить хватки на рубашке. Одна слеза всё-таки скатилась по щеке. Тонкие пальцы поймали её, но не смахнули.       Становилось холоднее. Из жары сразу в стужу. Течение погнало родник, заставляя ежиться. Саша бережно, но настойчиво, потянул к себе.       Шаг. И он чуть ли не упал в объятия — из-за ила, в том числе — грозясь свалить их обоих в воду.       Рука обхватила за плечи, вторая — вжала в своё плечо. Не уйти. Генрих и не хотел. Не хотел, чтобы кто-либо из них уходил. Даже если становилось холоднее.       Его ладони слепо бродили по спине, не находя себе место. То впивались в ткань, то висели, не касаясь.       — Ты мне дорог, — прошептал лихорадочно, ткнувшись носом ему в шею и вдыхая запах чего-то больничного. И того, с чем ничего не спутаешь. — Ты не представляешь, насколько.       — Молчи, — у Саши у самого голос надломился. Он обнял сильнее, стиснул до боли в рёбрах.       — Всё я представляю, потому что ты для меня не меньше.       Генрих всхлипнул дрожаще, не зная, что ещё можно сделать или сказать.       Они стояли в охлаждающейся воде, не двигаясь. Совсем стемнело. Быстро, по-летнему. Сверчки в траве и звёзды на небе зажглись живыми фонариками.       Саша перебирал его волосы, слегка склонив голову и прижавшись щекой.       — Я буду писать тебе каждый день. О ерунде всякой. О том, как отец на патефон ругается. Или как в булочной из-за хлеба старики спорят. Или...       Перечислял много и разное, целый список составил. Обещал и театры, и акварели, и рецепты разных блюд ему для тренировок. И про дворовой футбол, и про Кремль. И прочее, прочее, прочее.       Генрих слушал, не разбирая. Успокаивался под льющимся потоком слов.       — Это не ерунда, — возразил он, когда фантазия на содержание будущих писем иссякла. Или, вероятнее, выдохлась.       Отстранился от него, заглядывая в глаза. Тёмные, как вода в озере.       — Я всё равно писать буду.       Зато появившаяся на лице улыбка была светлее любой Луны.       Сам улыбнулся. Впервые за несколько незаметно пролетающих дней.       — Пиши. Я тоже буду. Тоже о ерунде.       Саша засмеялся тихо и прильнул к нему. Генрих закрыл глаза, стоило их губам встретиться друг с другом.       Утром на аэродроме, провожая взглядом отдаляющийся от земли самолёт, он всё ещё чувствовал вкус этого поцелуя. Потрескавшиеся ранки губ. Дрожь пальцев на своих щеках.       А потом взгляд, развеивающий все сомнения.       Это точно не их последний раз.