Друзья не танцуют медляки

      Дневная часть выпускного наконец осталась позади, но её отголоски всё ещё гуляли по телу Деревяшкина тянущей и ноющей усталостью. Торжественная линейка в актовом зале с этими дурацкими стихами, которые они заучивали две недели, и выступлением директора, чей голос гипнотизировал хуже школьных уроков, выжала из него все соки.  Но это была приятная усталость. Потому что сегодняшний день пах свободой. Впереди было целое лето, когда можно законно расслабиться перед последним рывком. А потом — одиннадцатый класс.  Но это потом.  Через три месяца. Лёха сидел на подоконнике в школьном холле, болтая ногами, пока одноклассники суетились вокруг, делая последние селфи на фоне растяжки «последний звонок». Он смотрел, как Саша стоит в центре их компании и оживлённо жестикулирует, что-то доказывая Даньку по кличке Горилла, весь такой занятой и до одури симпатичный. Белая футболка уже немного мятая, поверх неё расстёгнута чёрная зип-худи, чёрные штаны. А эти белые кудряшки… Боже, эти кудряшки. Они вились так небрежно и красиво, что у Лёшки каждый раз сводило живот, когда солнечный свет попадал на них, превращая волосы Сани в сияющий ореол. «соберись, тряпка», — мысленно приказал себе Алексей и рывком отвёл взгляд, уставившись в пол, — «ты его друг. Просто лучший друг. Который хочет постоянно к нему прикасаться. Который не может уснуть, если они не переписываются до трёх ночи. Который...» — Лёнь! — голос Парадеева раздался прямо перед носом, и Лёха вздрогнул, чуть не слетев с подоконника. Саша уже стоял напротив, чуть склонив голову набок, и его голубые глаза смотрели с лёгким беспокойством. Он сунул руки в карманы и легонько пнул его по кроссовку, — ты чего завис? Опять в своей голове? Лёшка удивлённо моргнул. Он даже не заметил, как тот подошёл. — а? Да нет, просто… думаю, во что переодеться на вечер, — соврал он и для убедительности пожал плечами, хотя уже с утра знал, что наденет свой любимый красно-чёрный полосатый свитер (который, по словам мамы, был «как на корове седло», ведь больше его размера на два), и красную кепку, стащенную у брата, — ты же идёшь, да? На дискотеку. — а ты как думаешь? — усмехнулся Сашка и, не спрашивая разрешения, запрыгнул на подоконник рядом. Так близко, что их бёдра соприкоснулись. Лёха почувствовал тепло через ткань штанов и замер, — ты же знаешь, что без тебя там будет скучно. Кто тогда будет танцевать как умирающий лебедь? — сам ты лебедь! — фыркнул Лёша, пихая его локтём в бок. Но внутри всё перевернулось от фразы «без тебя там будет скучно».  Саша ловко перехватил его руку, сжал на секунду запястье, просто так, по привычке, и отпустил. Лёха почувствовал, как кожа запылала в том месте. Их дружба началась ещё в седьмом классе, когда Деревяшкина посадили за одну парту с этим тихим, вечно улыбающимся мальчиком с белыми кудрями. Сначала они просто списывали друг у друга. Потом начали вместе обедать. А потом Лёша понял, что не представляет своей жизни без этих голубых глаз. В девятом классе случилось то, что он предпочитал не анализировать: они начали засыпать в обнимку на ночёвках, целовать друг друга в щёки «просто так, по приколу». А один раз, Лёха до сих пор помнил это навязчивое, горячее воспоминание, их губы почти соприкоснулись по-настоящему. Тогда Саня первым отстранился и рассмеялся, сказав что-то про «глупые шутки», пока вокруг заливалась смехом толпа друзей. Алексей засмеялся вместе с ними, но внутри у него тогда что-то треснуло и изменилось. «друзья», — убеждал он себя сотни раз, вжимая ногти в ладонь, — «ты просто очень любишь своего друга. Платонически». Но платонически не хотят расстёгивать пуговицы на чужой рубашке, когда видят открытые ключицы. Платонически не задыхаются от одного запаха чужого шампуня. Сейчас, сидя на подоконнике, чувствуя Сашкино бедро через две ткани штанов и слушая его сбивчивое дыхание, Лёша понял: сегодня что-то должно измениться. Или он просто сойдёт с ума.

***

Вечером школа преобразилась. Актовый зал, ещё днём напоминавший политическое собрание, теперь жил своей пульсирующей жизнью. Стулья куда-то спрятали, наверное, растащили по кабинетам, и пространство превратилось в одну большую танцплощадку. По углам расставили прожекторы, то и дело менявшие цвета: жёлтый, синий, розовый. Воздух стал густым от аэрозольного тумана из дым-машины, которую откуда-то достал трудовик. Откуда она у него вообще? За диджейским пультом на сцене орудовали два одиннадцатиклассника с лицами, выражающими крайнюю степень важности. Они крутили треки, от которых Лёхе хотелось то ли плакать, то ли смеяться: старые «Руки Вверх!» сменялись Моргенштерном, потом внезапно врубалась Земфира, за ней «сигма-бой», а после Пошлая Молли — и вся толпа начинала подпевать: «музыка громче, глаза закрыты…» Лёшка был в своей стихии. Красно-чёрный свитер, мягкий и чуть великоватый, грел, а красная кепка, перевёрнутая козырьком назад, придавала тот самый хулиганский вид, который однажды понравился Саше. Лёха запомнил это навсегда. — давай! Давай! — орал Алексей, подпрыгивая и расталкивая локтями танцующих. Он схватил за руку Илюху, потом Влада, и они уже всей компанией образовали бешеный кружок, в котором каждый трясся как в эпилептическом припадке. Лёха отбивал ритм ногами, тряс головой, кепка съехала набок, но ему было всё равно. Саня танцевал где-то рядом. Спокойнее, даже ленивее, но от этого не менее завораживающе. Его белые кудри подпрыгивали в такт музыке, худи расстегнулась сильнее, открывая тонкую футболку со стёршимся чёрным принтом. Он улыбался, глядя на Лёху, и эта улыбка была такой тёплой, такой родной, что у Лёши на секунду перехватило дыхание посреди прыжка. — чего встал? — крикнул Сашка, подходя ближе. Он наклонился к самому уху Алексея, потому что иначе в этом грохоте нельзя было расслышать ни слова, и его горячее дыхание обожгло кожу. Лёша вздрогнул, и по позвоночнику пробежал электрический ток. Он резко выпрямился, чуть не столкнувшись лбами. — да так! — крикнул он в ответ и отвернулся, чтобы Парадеев не увидел его покрасневшие щёки. В разноцветном свете прожекторов это было незаметно, но Лёхе казалось, что лицо горит огнём и его видят все. Они отплясывали ещё часа полтора. Компания держалась вместе: Илюха, которого успели обстебать все вокруг за его пристрастие к аниме, Саня, тот, другой, с камерой, снимавший весь кринж на память, Данила-Горилла, Владос, даже в такой движухе похожий на бизнесмена, и Костя, которого, наверное, уже знала вся школа лишь за его любимую шапку с заячьими ушами. Ну и конечно же Лёха с Саньком. Куда без них. Но постепенно все начали выдыхаться. Кто-то ушёл за водой в столовую, кто-то прилип к стене, пытаясь отдышаться. К девяти вечера самые бодрые ещё прыгали, но уже без прежнего энтузиазма. Лёша почувствовал, как у него заложило уши от музыки, а ноги начали гудеть. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и огляделся. Саня стоял недалеко, прислонившись спиной к колонке, и смотрел в потолок, явно думая о чём-то своём. Белые кудри растрепались, но всё ещё выглядели как произведение искусства. Одна прядь упала на лоб, и Саша машинально убрал её, заправив за ухо. Лёха подошёл и дёрнул его за рукав худи. — Саш, я сваливаю отсюда. Саша опустил на него взгляд. — куда? — не знаю. Тут душно, — Лёха пожал плечами и кивнул в сторону выхода, — пойдём куда-нибудь, где можно поговорить. А не орать друг на друга. Сашка кивнул один раз и отлепился от колонки. А потом они вдвоём, никем не замеченные, скользнули в боковой проход у сцены, туда, куда обычно забегали перед выступлениями участники школьной самодеятельности. Узкий коридор за сценой вёл в гримёрки и костюмерные. Здесь было тихо. Не то чтобы совсем, музыка из зала всё равно долетала, но приглушённо, словно через вату. Бас гудел где-то в полу, создавая фоновую вибрацию, от которой мелко дрожали стены. В коридоре горела только одна старая лампа на потолке. Свет от неё был тусклый, больничный, с желтоватым оттенком. Вдоль стен стояли деревянные скамейки, явно помнившие ещё советские времена. Пахло пылью, старыми костюмами и сыростью. — вот это тема, — сказал Лёша, падая на скамейку и вытягивая ноги. Он откинулся на стену, прикрыв глаза и с наслаждением выдохнул, — слышишь? Тут даже уши отдыхают. Саша сел рядом. Не через полметра, а вплотную, так, что их плечи коснулись. Лёха снова почувствовал тепло, горячее, живое. От Сани пахло потом (последствие полутора часа активных танцев) и тем самым шампунем с запахом морского бриза, который Лёшка научился узнавать из тысячи. — ну и денёк, — сказал Александр и тоже откинулся на стену, закрыв глаза. Ресницы у него были длинные, светлые, и в полумраке казалось, что они светятся, — странное чувство. Вроде бы ещё не конец школы, а уже всё. — что «всё»? — спросил Алексей, поворачивая голову. Ему нравилось смотреть на Сашку, когда тот закрывал глаза. Так можно было не бояться встретиться взглядом, можно было легально рассматривать его лицо, такое беззащитное, почти невинное. — ну, школа. Детство, — Саня открыл глаза и посмотрел прямо на Лёху, — мы же уже почти взрослые, да? Лёша усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он привык прятаться за хулиганскими шутками, это было его суперсилой. — взрослые? Саш, я вчера носки не мог найти. Какие взрослые? — ты всегда так шутишь, когда волнуешься, — тихо сказал Парадеев. Лёха внутренне оборвался. Он резко выпрямился, сцепил пальцы в замок. — я не волнуюсь. С чего ты взял? — потому что знаю тебя, — Саша повернулся к нему всем телом и положил ногу на ногу, задев коленом Лёхино бедро, — мы дружим четыре года, Лёх. Я тебя насквозь вижу. «если ты меня насквозь видишь, то должен знать, что я влюблён в тебя как последний дурак» — подумал Лёша, но вслух не сказал. — и что же ты видишь? — спросил он вместо. Голос его прозвучал хрипло, и он откашлялся. Саня помолчал. Музыка за стеной сменилась на очередной трек, какой-то заезженный хит про любовь. — я вижу, что ты хочешь мне что-то сказать. Но боишься. Лёха замер. Сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Ладони мгновенно взмокли, и он сунул их в карманы чёрных штанов, чтобы Сашка не заметил дрожи. — с чего ты взял? — голос предательски дрогнул, и Лёха ненавидел себя за это. — ты краснеешь, когда я на тебя смотрю, — Саша говорил спокойно, буднично, словно констатировал факты, но его пальцы нервно теребили край худи, — ты заикаешься, когда мы остаёмся вдвоём. И ты всегда, всегда находишь причину ко мне прикоснуться. Я же говорю: вижу. Лёха хотел что-то сказать, съязвить, отшутиться, но слова застряли в горле. Потому что Саша был прав. Абсолютно. Лёша смотрел на его спокойное лицо, на белые кудри, падающие на лоб, на эти нереальные голубые глаза, которые сейчас стали тёмными из-за тусклого света, и понял: нужно что-то делать. Сейчас или никогда. — Саш, я… — начал он, но голос сел. Лёха сглотнул и попробовал снова, — я правда хотел… Ну, в общем… Есть одна тема… — да? — я… — Лёша закусил губу, потом выпалил, даже не подумав: — ты веришь в любовь? Это прозвучало так по-детски, так глупо и пафосно одновременно, что он сам испугался своей смелости. Но отступать было поздно. Саша не ответил. Он просто смотрел на Лёшку, долго и внимательно, с каким-то новым, незнакомым выражением. В тишине пустого коридора, под приглушённый бас и голос певицы, поющей про разбитые сердца, что-то изменилось. Воздух стал неожиданно плотным и тягучим. И тут музыка сменилась. Энергичный бит затих. Женский голос оборвался на полуслове, одиннадцатиклассники за пультом, видимо, решили дать толпе передохнуть. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только гулом голосов и топотом ног. А потом заиграла медленная мелодия. Лёша узнал её. Старая песня, под которую ещё его мама танцевала свой первый вальс в одиннадцатом классе. Он слышал её много раз на семейных застольях, она уже надоела, но сейчас, в этом тёмном коридоре, с Сашей, сидящим так близко, она звучала иначе. Пронзительно, почти болезненно красиво. Синтезатор, томный женский вокал, медленный ритм, который так и просил плавно двигаться в обнимку. Лёха почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он не мог дышать. Не мог шевелиться. Сашка тоже замер. Он смотрел на Лёшу, и в его глазах был вопрос, немой, отчаянный, такой же испуганный, какой Лёша чувствовал у себя внутри. «сейчас, — подумал Алексей, — сейчас или никогда». Но он не успел ничего сделать. Саня медленно, очень медленно поднялся со скамейки. Он встал прямо напротив Лёши, заслонив тусклый свет лампы. Его фигура казалась огромной, почти пугающей, но Лёха знал, что бояться нечего. Александр протянул руку. Ладонь вверх. Пальцы чуть согнуты. Приглашение. — потанцуем? — спросил он тихо, но твёрдо. У Лёши перехватило дыхание. Он уставился на его ладонь, широкую, с длинными пальцами, которые часто запутывались в его каштановых волосах, заставляя сходить с ума. Он хотел взять её. Очень хотел. Просто послать всё к чёрту и пойти навстречу, в объятия под этот глупый медляк. Но страх парализовал его. — ты чё? — выдавил Лёха. Голос прозвучал неестественно и нелепо. Он дёрнул плечом, будто стряхивая наваждение, — мы же… Это кринж какой-то, Сань. Танцевать медляк в школьном коридоре? Мы не в американском фильме. — да всё равно, — сказал Саша, не убирая руку. Он даже шагнул ближе. — да зачем? — Лёха отвернулся, чувствуя, как горят щёки. Он уставился в стену, на старую трещину в штукатурке, — мы же просто… мы друзья. Друзья не танцуют медляки. Это странно. — Лёнь, — голос Сашки стал мягче, почти умоляющим. Он сделал ещё шаг и оказался так близко, что Лёха чувствовал тепло его тела, — прекрати ломаться. Я вижу, как ты дрожишь. Лёха замер. Он действительно дрожал мелкой, противной дрожью, которую невозможно было скрыть. Вся его броня, весь образ весёлого хулигана, которому на всё пофиг, рассыпался в прах под этим спокойным, понимающим взглядом. — я не дрожу, — соврал он и скрестил руки на груди, — просто холодно. — мы только что скакали на танцполе в душной толпе. Ты серьёзно? — у меня циркуляция плохая! Александр вздохнул. И сделал то, чего Лёша совсем не ожидал: он опустился перед ним на корточки, оказавшись даже ниже. Заглянул в глаза снизу вверх. Белые кудри рассыпались по лбу. Голубые глаза стали огромными, почти детскими. — Лёнь, — тихо, очень тихо сказал Саша. Он осторожно взял Лёшку за запястье и сжал, не больно, а успокаивающе, — если ты не хочешь, просто скажи, и мы забудем. Но если ты хочешь хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть… встань. Пожалуйста. Лёша смотрел в эти невероятные глаза и понимал, что проиграл. Он всегда проигрывал, когда Саня смотрел так серьёзно, нежно и беззащитно одновременно. Сашка поднялся и снова протянул руку. «чёрт с тобой», — подумал Лёха и вложил свою трясущуюся ладонь в тёплую, надёжную руку Сани. Саша улыбнулся, сжал его пальцы крепко, но не больно, и потянул на себя, помогая подняться. Они оказались лицом к лицу. Лёшка почти упирался макушкой в Сашин нос. Разница в росте была всего несколько сантиметров, но сейчас она казалась пропастью. — обнимай, — скомандовал Саня, и его голос дрогнул, наверное впервые за весь разговор. Алексей медленно, словно в замедленной съёмке, поднял руки и обвил ими шею Саши. Пальцы коснулись мягких белых кудрей на затылке. Сашка пах так знакомо, так родно, что у Лёши защипало в носу. Он уткнулся носом в ткань худи, прямо туда, где бился пульс на шее. Александр, в свою очередь, положил руки на талию Лёхи. Широкие, горячие ладони легли на тонкий свитер, и Лёша почувствовал их тепло даже через плотную вязку. А потом руки скользнули ниже, и оказались на его ягодицах. Лёшка почему-то даже не удивился. Это было как будто обыденно, учитывая их близкие отношения, но одновременно так интимно, так смело, что у него подкосились колени. Но он не отстранился. Наоборот, прижался теснее, чувствуя каждой клеточкой Сашину грудь, его бёдра, его сбившееся дыхание где-то над ухом. Они медленно раскачивались. Сначала неловко, Лёха наступил Сашке на ногу, сбился с ритма, нервно рассмеялся. Но Саня только тихо хмыкнул и притянул его ближе, заставляя слушаться музыку. — закрой глаза, — шепнул Саша ему в макушку. Алексей послушался. И сразу мир исчез. Остались только руки на его теле, только тепло, только знакомый запах, только медленная, текучая музыка, лившаяся откуда-то издалека, где наверное также двигались другие пары, без стеснений под чужими взглядами. Они кружились по пыльному коридору крошечными, почти незаметными шажками. Лёша больше не чувствовал пола под ногами. Не чувствовал собственного тела. Он был просто точкой света в этом тёмном пространстве, и единственное, что удерживало его на земле, это руки Саши. Саня что-то тихо напевал ему в макушку. Наверное, слова этой самой песни, которые помнил отрывками. Голос у Саши был низкий, чуть хриплый, и этот звук вибрировал прямо в черепе Лёхи, вызывая мурашки по всему телу. «я люблю тебя, — хотел сказать Лёша, — я люблю тебя так давно, что уже не помню, как это не любить. Я люблю тебя, и это меня пугает, потому что ты мой лучший друг, и если ты этого не чувствуешь, я просто умру». Но он молчал. Боялся разрушить этот хрупкий, идеальный момент. А Сашка молчал, потому что боялся того же. Неизвестно, сколько они так танцевали. Может, минуту. Может, час. Время потеряло всякий смысл. Потом музыка медленно начала затихать, песня подходила к концу, последние аккорды тянулись медленно, будто прощаясь. Лёша почувствовал, как Саша замедлил движение, а потом и вовсе остановился. Руки на его ягодицах сжались чуть сильнее, притягивая вплотную. Сердца бились в унисон и Лёха слышал это. Или ему казалось? Он открыл глаза. Поднял голову, встречаясь взглядом с Саней. Александр смотрел на него. Сверху вниз, с каким-то новым выражением. В тусклом свете лампы его голубые глаза стали бездонными. Саша смотрел на губы Лёшки. И Лёшка смотрел на его. Что-то щёлкнуло.  В воздухе.  В голове.  В груди.  Не важно.  Главное, что у обоих. Они подались навстречу одновременно. Первый поцелуй был невесомым. Просто прикосновение губ, мягкое, робкое, словно вопрос, на который оба боялись услышать ответ. Сашкины губы были тёплыми и пахли мятой от жвачек, которые всегда можно было найти в его рюкзаке. Лёша замер. Весь мир быстро сузился до одной точки, там, где их губы соприкасались. Он чувствовал, как дрожат Сашины ресницы, касаясь его щеки. Как сбилось дыхание. Как сердце (чьё? своё? Сашино?) колотится где-то в ушах. А потом Сашка первый отстранился. На миллиметр. Посмотрел в глаза. Лёха увидел в них страх, такой же огромный, как у него самого. И вопрос: «это было серьёзно?» И Деревяшкин, который всю жизнь прятался за шутками, впервые сделал что-то без маски. Он сам потянулся к Саше. Сам. Второй поцелуй был глубже. Смелее. Лёша приоткрыл губы, и Саня, поняв безмолвный призыв, ответил. Их языки встретились неумело, но так правильно, будто они делали это тысячи раз. Лёха запустил пальцы в белые кудри, сжал их, притягивая Сашу ещё ближе. Саша застонал, тихо, сдавленно, и прижал Лёшку к себе так сильно, что тот почти не мог дышать. Они целовались посреди пыльного школьного коридора под светом старой лампы и приглушённую музыку. И это было самым правильным, самым нужным и самым важным, что случалось с ними за всю их школьную жизнь. Третий поцелуй, после секундной паузы, был уже более нежным, почти благоговейным. Сашка целовал аккуратно, и Лёша чувствовал, как по лицу текут слёзы. Он даже не понял, когда заплакал. Не от боли. От облегчения. От того, что больше не надо прятать свои чувства.  — Саш… — прошептал Лёха, когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, — ты… — знаю, — перебил Саня и провёл большим пальцем по мокрой щеке Лёшки, — я тоже. — ты даже не знаешь, что я хотел сказать. — знаю, — он улыбнулся, той самой улыбкой, от которой у Лёхи всегда подкашивались колени, — ты хотел сказать, что любишь меня. А я хотел сказать, что я тоже люблю тебя. Но я боялся. Лёша рассмеялся сквозь слёзы и уткнулся лбом в грудь Саши, прямо в белую футболку. — дурак, — прошептал он, — какой же ты дурак. — сам не лучше, — с улыбкой ответил Александр и поцеловал его в макушку, прямо в красную кепку, которая всё ещё держалась на Лёхиной голове каким-то чудом с божьей помощью. Они ещё долго стояли так, обнявшись, не в силах разомкнуть руки. Музыка за стеной успела смениться на быструю, потом снова на медленную, потом заиграло что-то совсем дурацкое, под что танцевали бы только пьяные выпускники, но им было всё равно. — и что теперь? — спросил наконец Лёша, поднимая голову. Его карие глаза, красные от слёз, смотрели с надеждой и страхом. — а что ты хочешь? — ответил Саша. — я хочу, чтобы это не кончалось, — честно сказал Лёха и опустил глаза, — чтобы мы… ну… давай встречаться, короче! Он выпалил это и покраснел так сильно, что даже в тусклом свете стало заметно. — мне казалось, мы и так встречались, — Саша усмехнулся и пожал плечами, — просто сами не знали. — а мне кажется, что это было не совсем по-дружески. — а друзья разве танцуют медляки? — Саша выгнул бровь, повторяя его недавние слова. Лёха удивился и даже не придумал, что сказать. А Саша улыбнулся и быстро чмокнул его в лоб, как подтверждение, что они больше не друзья. А что-то больше. Лёшка выдохнул, так глубоко, как не дышал, наверное, весь этот год. И почувствовал, как напряжение уходит из плеч, из спины, из груди. Там, где раньше была тупая, ноющая боль, теперь распускалось что-то тёплое, светлое и очень огромное. — можно я сниму кепку? — вдруг спросил Лёха, — она мешает. — она тебе идёт, — улыбнулся Саня. — она мешает целоваться, — уточнил Лёха и сам стянул кепку, бросив на скамейку. Его каштановые волосы, примятые и взлохмаченные, рассыпались по лбу. Саша не удержался и провёл по ним пальцами, заправил одну длинную прядь за ухо. — ладно, так лучше, — сказал он, глядя ему в глаза. — лучше, — согласился Алексей и снова потянулся к его губам. Этот поцелуй был медленным и ленивым, как воскресное утро, как чай с печеньем, как что-то бесконечно родное и правильное. Когда они отстранились, музыка за дверью снова сменилась на медляк. В этот раз, кажется, это был «Баста». Наверное, как завершающий элемент вечера, пора уже было заканчивать это безумие и отправлять выпускников готовиться к экзаменам. — потанцуем ещё? — спросил Саша, снова протягивая руку. — только если ты снова положишь руки мне на задницу, — сказал Лёша с вызовом, улыбнувшись. Ему понравилось. Почему нет? — договорились. И они снова закружились в танце, тесно прижавшись, не разрывая объятий. В пыльном школьном коридоре, под тусклой лампой, под музыку, которая играла только для них двоих. Саня гладил большими пальцами Лёшкину поясницу, чувствуя, как та изгибается под его руками ему навстречу. Лёха сжимал пальцами кудри на затылке Саши, чувствуя, как они скользят между ними, мягкие и пушистые. — Саш, — прошептал Лёха ему в самое ухо. — м? — у тебя сердце бешено колотится. — у тебя тоже. — я знаю, — Лёша улыбнулся в его шею, — это приятно. В зале кто-то последний раз включил дым-машину, и облака искусственного тумана просочились в коридор, заклубившись у их ног. Они танцевали в этом белом мареве, как в облаке, отрезанные от всего мира. Им больше не нужно было прятаться. Им больше не нужно было врать. Они просто были, двое, которые наконец-то сказали друг другу всё, даже не используя слов. А где-то там, за стеной, гремела школьная дискотека, играл «Баста», и старшеклассники радовались последнему звонку, обнимались, плакали и смеялись. Но для Лёши и Саши этот вечер стал началом. Не началом их одиннадцатого класса, а чем-то другим. Началом их вместе. — люблю тебя, — шепнул Лёша, когда песня почти закончилась. — я тоже люблю, — шепнул Сашка в ответ. И это было громче любой музыки. Друзья же не танцуют медляки. Именно поэтому они больше не друзья.