Мы

— Дотторе, — слышится у двери.       Тот мысленно дает себе еще две минуты, чтобы закончить список дел на эту неделю. — Дотторе, — раздается тише за спиной.       Он лишь ерзает, подавляя недовольный вздох — сказал же, что сам придет к нему, как только все закончит. — Зандик, — уходит устало в макушку, пока руки обнимают за плечи.       Буква на бумаге дрожит, линия уходит вниз. Дотторе все же вздыхает и кладет ладонь поверх чужих сцепленных на своей груди. — Еще пара пунктов. — Мгм.

***

      Панталоне залез в ванну сразу же после Зандика, убирая за ухо влажные пряди, и дотрагиваясь ногами до его. Было тихо. Ученый сидел поджав колени к груди и уперев взгляд в плитку на стене справа от себя — говорить решительно не хотелось. Панталоне его мнение не разделял. — Что-то не так? — он придвинулся ближе, осторожно касаясь чужого колена рукой.       Мужчина определенно бы соврал, дав отрицательный ответ. Вода была едва горячей, они не так давно разделили ужин, проведя его за обсуждением насущного. Было грех жаловаться на компанию друга и возможность расслабиться после очередного трудного дня, но… — Зандик, — раздалось совсем близко.       Дотторе перевел взгляд на Феофана, вновь чувствуя беспомощность. На него смотрели с почти что жалостью. Он не любил подобное по отношению к себе. Что угодно, но не жалость; гнев, страх, насмешка — все, но не липкое чувство собственной никчемности и слабости по сравнению с кем-то другим. — Зандик, — снова позвали его, обхватывая лицо мокрыми ладонями. — Ну же.       Панталоне был красив, его речи и голос сладкими, а взгляд — Зандик никогда не видел столько нежности в его сиреневом взгляде, как сейчас. А может, даже и того самого светлого чувства, что так любят воспевать поэты, и которое так упорно не хочет выпускать из себя сам Зандик.       Их отношения были заведомо обречены: кто-то из них обязательно умрет раньше другого. Именно по этой причине Дотторе и не хотел выстраивать с Феофаном хоть какие-то отношения кроме рабочих, прекрасно понимая, что смерть принесет лишь длительную тоску и боль. Но Феофан очаровывал, мило беседовал с ним, кивал, даже если мог не до конца понимать все детали диалога, пытался заботиться о нем, к чему ученый все еще не понимал как относиться. — Позволь напомнить тебе, что рабочее время уже давно закончилось, — Панталоне беззлобно засмеялся и прижался к его лбу своим, а после потерся с ним кончиком носа. — Прекрати думать о делах хотя бы сейчас.       Дотторе просто молча смотрел на него, чувствуя совершенно не вовремя прилившую к лицу кровь — он что, смутился в таком-то возрасте? Что-то за гранью даже собственного понимания.       Пальцы заботливо убрали лезшие в лицо волосы, Панталоне в чуть нервном жесте прикусил свои губы и медленно прильнул к нему. Донельзя нежный и неторопливый поцелуй заставил удивленно вздохнуть; Дотторе приоткрыл рот и задвигал губами, пытаясь ответить на него. В голове бились короткие воспоминания о поцелуях с такой же, как и он сам, неопытной девушкой еще во времена Академии, но сейчас все было совершенно не так, как тогда. Более нежно и аккуратно, более... трепетно.       Панталоне напоследок немного задел кончик его языка своим и с улыбкой отстранился, продолжая смотреть в глаза напротив. Дотторе шумно сглотнул и почти что неловко устроил голову у него на плече, нерешительно обняв и позволив себе расслабиться. Его стареющее сердце попросту не выдержит этих окутывающих все естество чувств… Он услышал тихий смешок, а затем Феофан повторил за ним, обняв и прижавшись губами к шее.