Баланс

      В руке неуверенно балансировал Ред Булл, по телефону велся разговор с Фредом Перри, клиентом Харви, а нога дергалась, как веревка повешенного.       Майку хотелось начать елейным голосом разъяснять недалекому Фреду Перри об условиях сделки и правилах отношений адвоката и клиента, но это Фреду было неинтересно. Он начал нести несусветный бред о фармацевтике, и, чтобы не заскучать, Майк прокручивал в сознании другие дела, косвенно или прямо связанные с медициной. Это был первый клиент, с которым Харви доверил ему прямой контакт, и первый клиент, который был настолько глупым. Должно быть, грандиозный мистер Спектер понял это по его чудодейственному лицу сразу, и именно потому решил, что лучше шанса познакомить Росса с новым уровнем ответственности не будет.       Вечера в августе были теплые, ветра не переменчивые, а гулкие, казалось, будто они гоняли звезды. Слегка расслабившись, Майк начал посещать клубы и иногда читать книги. Он научился оптимизировать время и справлялся с рутинной работой в первой половине дня, оставляя вторую для важнейших дел, которые занимали очень много документов, сил, подписей, ругательств и рукопожатий.       Когда они с Харви оставались наедине, было немного легче разгрузиться. Очерченные брови Харви, для других казавшиеся провозглашением его серьезности, для Майка почему-то работали как радиатор. Его улыбки, имеющие такой разноцветный спектр, умеющие создавать нужные эффекты, для Майка всегда становились улыбками симпатии. Харви был похож на трансильванскую гончую, и при этом являлся не собакой, а полноценным хозяином всех домов, лиц и облаков; с Майком же он становился похожим на человека, и свой абсолютизм он бросал куда-то в угол, в маленькую нишу.       Они и не думали съехаться. Они и не думали как-то афишировать. Пока на подушке оставался запах Харви, пока на задней стороне галстука заживали следы какой-то милой драки, а на спине — царапины имени Майка Росса, все было хорошо. В работе нужно было думать, презирать и извиваться; на работе шествовал парад змей и орангутангов. А вот по домам, по дворам, по приватным бильярдным комнатам ходило место забвения и тихой природы спокойствия.       Под вечер Майк пришел к Харви в кабинет. Донна ушла пораньше.       — В кино сходим? — с порога спросил Майк, будто они были бойфрендами из старшей школы.       Харви поднял на него взгляд, отрываясь от целой кинопленки документов, лежавших на столе. Каждый отображал какую-то свою историю, конференцию или соглашение. Это было почти поэтично. В бизнес-сфере многое таковым становится, ведь, как бы ни хотелось, настоящей эстетической, чудесной работы в этом океане нет.       Майк остался проигнорированным. Он не сдался и покрутился вокруг своей оси, как голубь в смоляной яме (в безудержной попытке выбраться).       — Что ты делаешь, — выдохнул Харви, по звуку угадывая действо.       — Имитирую мыслительный процесс Фреда Перри, — ответил Майк и пошел к коллекции баскетбольных мячей.       — Даже не думай.       — Если постучать по баскетбольному мячу, — начал Майк и уже занес руку, — будет примерно то же, что и если постучать по голове Фреда Перри.       — Не трогай, — грозно произнес Харви. — И не надо так демонстративно обвинять клиента в тупости и так сильно убеждать себя в этом. Тупые люди обычно телепаты.       — Это софизм?       — Нет, это догма.       — Элаборируй.       — Я отказываюсь на основании того, что я не хочу, — но тут Харви стало невероятно скучно торчать в идеальном тексте инвойса, и он повернулся к Майку: — Умные люди в начальных стадиях своего умственного и духовного развития очень много и усердно думают о том, что о них думают другие. Это заканчивается тем, что они никогда не могут понять, что же все таки о них думают другие, ведь они все усложняют. Тупые люди, напротив, не слишком задумываются, они просто чувствуют, как телепаты. Вот и вся наука.       — Окей, методолог, ты кем себя считаешь?       — Я не помню, чтобы разрешал тебе так общаться со мной.       — Трудоголизм паскудно влияет на память. Это мой научный довод.       Харви вздохнул.       — С тобой тяжело иногда. Я понимаю, почему у тебя мало друзей.       — Ауч, — Майк хмыкнул. — А у тебя вообще их нет.       — Друзей нужно иметь красивых, а врагов и конкурентов умных. Немного умных людей я порой встречаю, а красивых в моей жизни не бывает.       — Ты сегодня говоришь странные вещи.       Харви мило ухмыльнулся:       — Я специально.       В кино они сидели в приватном зале, и на всех серьезных сценах хохотали. Фильм оказался очень плохим, даже черт снял бы лучше, и под конец показа они начали целоваться. Харви не терпел, когда изо рта чем-то пахло, особенно чем-то настолько специфичным, как попкорн с соленой карамелью и шоколадом, но терпел, потому что это Майк. Потому что Майк никогда не был идеалом гигиены и никогда им не станет. Потому что от Майка всегда будет хоть на полутон нести энергетиком. Потому что Майк иногда может от усталости пропустить поход в душ и просто бегло обмыться. Потому что он целуется очень хорошо, и Харви словно под валиумом.       Существует теория, что рядом с любимыми настает сонливое настроение, потому что ты ни о чем не волнуешься. Существует и теория, что в настоящей любви ты должен всегда быть активен, ведь это истая страсть. Но есть, наконец, теория Харви Реджинальда Спектера, улучшенная и законченная во время отношений с Майком Россом: любовь — это баланс сил. Весь мир заключается в балансе, в тупорылом слове «гармония». Говорят, хорошие психологи не любят это слово, а плохие психологи только его и говорят. А еще тарологи. И экстрасенсы. И ясновидящие. И медиумы. Только истинные шаманы античности, должно быть, имели какие-то менее навязчивые термины.       Магистрали психики Майка никогда не касалась любовь. Любовь была шкатулкой в углу шкафа, которую никто не открывал. Майк никогда не думал, что любовь будет действовать на него также, как мастика (с детства он обожал этот элитный запах), и приводить его жизнь в курсивный порядок.       Внутренностей Харви никогда не касалась любовь. Любовь была пропущенной запятой в меморандуме, которую никто не добавил. Харви никогда не признавал, что любовь будет действовать на него также, как хороший нью-йоркский мюзик-холл (с детства он обожал походы в Радио-сити), и приводить его жизнь в подчеркнутый порядок.       Баланс, которого каждый человек сознательно или бессознательно добивается всю жизнь, был найден ими обоими друг в друге. И тогда Харви начал брать пробники духов с мастикой, а Майк стал подсматривать афишу в Радио-сити.       — Фильм был ужасен, — сетовал Харви. — Черт бы лучше снял.       — Да я бы лучше снял, написав сценарий в кабинке туалета, — задорно хмыкнул Майк.       — Надеюсь, что не в процессе дефекации.       — Ты разрушил мой сексуальный настрой на сегодня.       Водитель, Майк и Харви замолчали и уставились в точку пространства перед собой.       — Ты говорил, она из Уэст-Энда? — забавным голосом спросил Харви, пытаясь спасти ситуацию.       — Говорил, не говорил, — усмехнулся Майк. — И сам не знаю.       Они вышли на оживленной улице и оживленно зашли в подъезд.                         Поздоровавшись с консьержкой, Харви прошел к лифтам, а Майк замотался на месте, будто пытаясь всунуть аркебузу в горло винной бутылки.       Харви нетерпеливо потопал ногой по полу.       Майк занес консьержке шоколадку с лимоном.       Когда они зашли в вакуум лифта, Харви изрек:       — Лучше бы мне оставил.       Когда они зашли в квартиру, Харви стал серьезный и пожелтел, как веленевая бумага, и сделался весь склеенным, как брюссельский картон.       — Ты чего? — насмешливо спросил Майк, бодаясь с ним плечами.       Харви молчал и сутулился, что было для него непривычно и совсем ему не шло. Его лицо из гладкого мрамора превратилось в кусок войлочного шарфа.       — Ты чего? — повторил Майк уже робко и волнительно.       Харви не стал бросаться в него обидчивым «Ничего» или уничижительным взглядом, поэтому повесил связку ключей (с миниатюрным баскетбольным мячом) на крючок и бессильно прошагал к дивану. Потом рухнул на него и закрыл лицо руками.       — Я ничего не хочу в этой жизни, — таков был взрыв его сознания.       — Ох, — таков был Майк.       Он подошел к дивану и без стеснения опустился на пол. В таком состоянии его штаны долго не протянут и вскоре образуются уродливые выступы, когда он встанет.       Майк взял Харви за запястье. Харви не двигался.       — Необязательно чего-то хотеть, — неуверенно начал Майк. — Как по мне, так лучше вообще ничего не хотеть. Это безопаснее. Когда ты ничего не хочешь, ты ни от кого ничего не ждешь, и от себя тоже ничего. Это спокойно.       — Мне неспокойно, — гнусно ответил Харви.       — Значит ты все же чего-то хочешь.       — Я не нарцисс и не психопат, — внезапно выдал Харви. — Я не хочу величия, мировой власти или бессмертия. Или чтобы мой бюст стоял у каждого в доме, или чтобы моя прическа стала символом адвокатского возмездия и великой капиталистической империи… И так далее. Я люблю побеждать, безусловно, это я люблю. Но мне кажется, что только на работе я и побеждаю. У меня нет других дел. Я работаю, и работаю, и это перестает ощущаться как единая победа. Я глубоко несчастный человек.       — Почему?       — Потому что я не знаю, зачем я здесь.       — Счастливые люди тоже этого не знают.       — А мне для счастья только это и нужно. Понять, в чем смысл моего существования. Я не могу принять бессмысленность или неведение.       — Почему?       — Да хватит! — Харви вырвал руку. — Ты меня бесишь. Иди в другую комнату.       Майк вздохнул.       — Тебе не станет легче, Харви. Даже ответы на все вопросы не приведут к тебе счастье. Ты должен принять для начала это.       — Не-е-т, — настырно тянул Харви. — Иди в другую комнату.       — Счастье неделимо, и оно не достигается какими-то понятными нам методами, — говорил Майк, идя в другую комнату.       — Херовый из тебя житейский психолог! Ты ничего не знаешь о жизни, — ворчал Харви и гневался.       Спали они в разных позах, но пришли к одному заключению: спать в одиночестве было плохо.       На следующий день общались только по работе. Майк почему-то боялся разозлить Харви, хотя тот был абсолютно спокоен и вел себя так, как вел себя каждый рабочий день, при этом с амбровой нотой непредсказуемости, какая была доступна только ему. И еще десяткам подобных мужчин.       Майк на обеденном перерыве сидел с Рейчел, но смотрел корриду со старого испанского телевидения в записи.       — Ты бы хотела завалить быка? — спросил Майк, не отвлекаясь от просмотра и салата.       — С тобой все хорошо? — Рейчел двинулась вперед.       — Я в дисбалансе, — глухо отозвался Майк.       Они закончили обедать, и позвонил Харви.       — Привет, салат я уже съел, — сказал ассоциат по пути в уборную.       — Привет, мне все равно. Надо поговорить, — серьезно ответил его начальник.       Говорили они в хорошем ресторане на хорошей улице. Кутеж.       Сначала Харви обсуждал с Майком Фреда Перри, потом Майк обсуждал с Харви документацию дела Фреда Перри и все основные события, потом они вместе проговаривали стратегию. И когда Харви процитировал Макиавелли, а Майк закатил глаза, за панорамным окном в здание напротив ударила молния, и начался пожар.       В мире делается все, чтобы предотвращать пожары, но этот был неукротим. Он обиделся на все брандмауэры мира и теперь властвовал над людьми в своей продолжительной трагической мести. И так далее.       В квартальной суматохе они добрались до квартиры Харви, чуть подернутые дымом. Вместе с запахами вина и духов это все превратилось в летящий на крыльях ночи ужас Фрагрантики.       Харви неистово кашлял. Он задыхался. Он сел на ковер и стал кашлять еще сильнее. Майк был растерян. Катастрофа. Он хотел вызвать скорую, но ему казалось, что пока она приедет, а он будет стоять в бездействии, Харви уже вымрет как особо заносчивый вид хомо сапиенс.       Но через тридцать секунд, за которые Майк успел постучать его по спине и принести воды, Харви уже перестал кашлять.       — Это психологическое, — поспешил оповестить он, когда смог говорить, а водный баланс был восстановлен.       — В смысле? — нелепо спросил Майк.       — Ты простишь меня за травмадампинг позже, — Харви осоловело погладил свои волосы, — но я, можно сказать, пережил пожар в детстве.       — Мне жаль.       — Не надо. Сделай вид, что тебе не жаль. Я ненавижу жалость, — Харви с сильным лицом говорил ужасные вещи. — Я почти ничего не помню. Только огонь. Иногда это приходит ко мне отрывками, и я будто вспоминаю что-то еще. В целом мне было очень страшно. Никто не умер, но папа потерял сознание. Он дольше всех был в доме и больше всех надышался дымом.       — Это ужасно, Харви, — Майк положил ему руку на плечо.       — Я тебе сказал, не жалей меня, — грубо отчеканил Харви и скинул его ладонь.       Тогда они просто сидели на полу и молчали.       Спали вместе, но ничего не делали и не касались друг друга. Летняя тишина плыла по комнате.       — Извини, — внезапно произнес Харви.       — К чему это? — спросил Майк и потянулся к нему рукой.       — Я в последнее время в дисбалансе, — сказал Харви и сглотнул. Ему было неспокойно и тяжело.       Они еще какое-то время молчали, Майк про себя пересчитывал «Раз, два, три».       — Я люблю тебя, — сказал Майк.       — Я тебя тоже люблю, — ответил Харви.       Они стали молчать очень по-взрослому. Теперь была очередь Харви вести себя по-детски.       — Во мне словно что-то изменилось, — признался он.       — В лучшую сторону?       — Пока не знаю. Посмотрим, к чему это приведет.       — Ты судишь по результату, а не по процессу?       — Слушай, — Харви повернул к нему голову с характерным мягким звуком подушки. — Если мы расстанемся и устроим в честь этого дуэль…       — Как тебе вообще пришло это в голову? Мы так мило говорили.       — Ладно, — сказал Харви. — Буду наслаждаться процессом.       — Отныне и впредь.       Их руки соприкоснулись. Майк сонно сказал:       — Ты больше не в дисбалансе.       — Это как-то не похоже на вопрос.       — Я и не планировал.       Серое облако сошло с месяца. Харви почувствовал это где-то в районе солнечного сплетения.