Вредные привычки

К горлу подкатывает тошнотворный ком. Душенька сжимает кулаки — ногти продавливают кожу, пронзают физически ощутимый слой пульсации на расчёсанных ладонях. Плохая привычка, вредная — любая привычка, занимающая руки, вредная — но избавиться от неё сложновато. Обси — привычка тоже вредная, и вреднее всего то, что привычкой он и не является. Привычка — это что-то стабильное, постоянное, а отношение к Обси у Душеньки колеблется так сильно и так часто, что впору идти к мозгоправу. Это ненормально, это не должно ощущаться так — и ощущать себя ненормальным Душенька ненавидит. Виски ломит острым приступом боли. Хочется либо побиться лбом о булыжник, либо с кем-нибудь подраться — словом, на месте сидеть нельзя. Ни в коем случае. Душенька, как будто окаменев, даже не двигается и дышит через раз. На один успешный выдох приходится где-то два поломанных, рваных вдоха, когда воздух становится таким густым, что и дышать невозможно. В груди печёт, и Душенька мог бы даже расплакаться, но лить слёзы для него табу. Тем более по таким несуразным поводам. Можно подумать, кто-то умер! Умер не кто-то, а что-то. Вера в Обсидиана, например. В то, что он хоть когда-нибудь говорил правду, в то, что на Душеньку ему не наплевать, в то, что в этом их общении есть хоть какой-нибудь смысл. Но смысла нет, и Душенька ищет его зря. Он вообще зря что-то ищет в этом туманном «мы», потому что «их» как единого целого никогда и не было. Это Душеньке так хотелось думать; это он ловил каждое «мой», «мы» и «ты у меня», даже если вслух никогда не признается, что да, это было приятно, да, это было ценно, да, это было ему нужно. Но не сейчас — сейчас Душенька спишет всё на вежливость, на стиль общения. У Обси так со всеми, а он просто надумал себе, что особенный. Что занимает в чужом мире места побольше, чем спичечный коробок, что вызывает какой-то интерес. Напрасно. Как и напрасно позволил себе надеяться, что на самом деле нужен и важен — а Душенька вообще не любит надеяться, потому что больно, когда надежды не оправдываются, а с Обси такое происходит слишком часто. Он не дурак, он всё понимает — проблема в том, что голодная одинокая гадина по прозвищу «Обида» и не планирует его покидать. Вцепилась в Душеньку и радостно его ломает. Признать это оказывается проще, чем он думал. — Душ, вот ты где! — Радостный голос Обсидиана вообще не вписывается в депрессивную картину мира, но раздражения нет. Только внезапно сильная усталость. — Ты прикинь, я сейчас… Слова Обси тонут в шуме от бешеного пульса — Душенька сейчас как будто не стоит, а карабкается на гору, в любой момент готовый сорваться, и от смеси адреналина и ветра глохнет. Но ветра нет — адреналина, наверное, тоже — и сердце грохочет просто так. Без причины. — Ага, — бормочет Душенька, поняв, что от него ждут ответа, — здорово. — Всё хорошо? — Обси заглядывает в его лицо, и Душенька трусливо жмурится, желая прямо сейчас отрастить длинные уши и закрыться ими. — Родной… Одно это слово ощущается как удар в живот — Душенька носом втягивает воздух, давится им же и шокированно распахивает глаза, когда Обси его обнимает. — Отстань! — Противореча своим же словам, Душенька жмётся к Обси ближе. Большие ладони медленно гладят его по спине — это не должно вызывать желание вырвать ему руки. — Что случилось? Тебя обидел кто-то? Да, обидел, ОбсидианТайм. Ты и обидел — своей щедрой, готовой всем помочь душой — обидел своим враньём, в котором нельзя уличить, потому что Душенька просто всё себе придумал. Обси никогда не говорил, что Душенька у него такой один; никогда не обещал, что будет только с ним; никогда не замечал, как Душеньку ломает от ревности и желания вырвать кадык каждому, кто смеет мечтать о том, чтобы получить внимание Обси. Всё это звучит чересчур отвратительно, слишком уязвимо, поэтому Душенька открывает рот, чтобы ответить простое «нет», но с губ срывается всхлип. Он не хочет плакать — много чести! — но слёзы упрямо собираются на ресницах, и контролировать их нет никаких сил. — Душенька, — взволнованно окликает его Обси, — кто тебя до этого довёл? Давай я его воспитаю, хочешь? Душенька мотает головой. Глотку бьёт спазмом подступающих всхлипов, и он сдаётся, перестаёт запрещать себе слёзы. Да, Душенька очень хочет, чтобы Обсидиан себя перевоспитал. Чтобы ни на кого не смотрел так, как смотрит на него; чтобы всем говорил, что занят, потому что у него есть Душенька; чтобы ставил его, Душеньку, в приоритет, чтобы думал о нём, даже когда его нет рядом. Требовать он этого ни за что не будет, как и говорить вслух — если самому Обси ничего из этого не нужно, то зачем его принуждать к чему-то? Если самому Обси Душенька не нужен, то Душенька навязываться не будет — не будет до такой степени унижаться, чтобы просить о внимании. Даже если оно очень нужно. Даже если иногда кажется, что он без него задохнётся и не выживет. — Душенька, — Обсидиан берёт его лицо в свои руки, — случилось что-то серьёзное? — И тут же добавляет: — Ты можешь не отвечать, плачь на здоровье! Я буду рядом, пока ты не успокоишься, хорошо? От ненависти сердце сжимается и хрустит, как маленький мячик для настольного тенниса в кулаке. Зачем — нет, правда, зачем?! — Обси ведёт себя вот так? Зачем даёт понять, что ему не всё равно, если потом опять отстранится, опять исчезнет, опять променяет на дела поважнее и друзей повеселее? — Они все получат по заслугам, — так убеждённо говорит Обсидиан, что Душеньке почти смешно. — Я за тебя отомщу. Душенька всё-таки хихикает сквозь слёзы — Обси, кажется, считывает это за хороший знак. Напрасно. Посмотреть бы на то, как он мстит сам себе — зрелище было бы интересное. Надо прогнать Обсидиана, потому что от его участия, от бережных рук, от утешающего голоса становится только хуже; потому что против воли Душенька растворяется в нежности, которой его окружают. Он, как нищенка, жадно хватает каждую крошку хлеба. Но зачем ему вообще хлеб, если он может питаться пирогами, ещё и собственного приготовления? Слёзы всё ещё душат, и Душеньку трясёт, как от лихорадки. Обси почти баюкает его в своих объятиях, и до зуда хочется вырвать ему руки, а ещё прижаться сильнее и никуда никогда не отпускать. Привязать к себе, и будь что будет. Уходить не хочется, но уйти нужно, иначе Душенька не успокоится. Трудно перестать чихать, когда у тебя аллергия на пыль, а тебе в попытке помочь впихивают пыльный платок. — Расскажи, — просит Обсидиан, когда Душенька набирается сил хоть немного отстраниться. Его тёплые, чуть шершавые пальцы вытирают слёзы с щёк, и воздух застревает в горле, как прилипшая таблетка. — Тебе станет легче, вот увидишь. Душенька никак не реагирует. Он может многое сказать прямо в лицо, но не такое. Ведь, в сущности, сам Обсидиан ни в чём не виноват. Он ему ничего не должен, ничем не обязан, и если его самого всё устраивает, то так тому и быть. Душенька уже намекал — да даже прямо говорил! — что ему не нравится и почему он так себя ведёт, но раз ничего не меняется, значит, Обсидиану всё равно, и с этим стоит смириться. Больно надо Душеньке навязываться и выпрашивать внимание человека, для которого он ничего не значит. — Прости, — бормочет он, остервенело вытирая лицо, — я что-то расклеился. — Ты за это извиняешься? — Обсидиан приподнимает брови и не даёт ему уйти, сжимая плечи. — Душенька, ты же человек. У всех бывают плохие дни и всё такое… — Ну да, — торопливо соглашается он. — Ты прав. Тогда не извиняюсь. Обсидиан настороженно смеётся, всё ещё не выпуская его из объятий. Душеньке хочется исчезнуть, просто пропасть из чужой жизни и оставить после себя белый лист — о нём всё равно вспоминать будут только тогда, когда он появится в поле зрения. И никто ничего не потеряет. — Спасибо, — выдавливает он из себя и старается не встречаться с Обсидианом взглядами. — Или благодарить тоже не нужно? — Тебе не нужно. Душеньке хочется Обсидиана ударить. За все слова, которые заставляют чувствовать себя особенным — это враньё,                               враньё от первого                                           до последнего                                                             звука,       и верить нельзя,                         ни за что нельзя,       пусть даже очень,                               очень,                                     очень сильно                                                 хочется. — Нет, ну ты можешь, конечно… — спустя небольшую паузу добавляет Обсидиан. — Если хочешь. — Позволяешь мне исполнять мои желания? — усмехается Душенька, и Обсидиан совершенно серьёзно кивает. — Да я как-то обойдусь, знаешь. — Ну как хочешь. Заставлять не буду! Душенька старательно смеётся, и притворство прилипает к зубам, как приторная патока. От себя самого становится противно. За свою злость — стыдно, потому что Обсидиан ничего не делает намеренно. Обсидиан даже не подозревает, до какого состояния он Душеньку доводит, и он просто не может специально вызывать ревность с обидами. Ну, или Душенька просто плохо разбирается в людях. — Ты точно в порядке? — В полном, — фальшиво заверяет его Душенька. — Можешь не волноваться. — Трудную задачку ты мне даёшь, — смеётся Обсидиан и всё-таки убирает руки. — И с чего бы тебе за меня волноваться? Я вроде взрослый мальчик, — он улыбается, — сам за себя могу постоять. — Это да, — как-то потерянно вздыхает Обсидиан, — но… Ну, мне грустно, когда тебе грустно. — Тяжело вам, эмпатам! Обсидиан смотрит на него так странно, что Душенька чисто из принципа не отводит взгляд, гася желание зажмуриться. Он же не трус, правда? Просто у него есть гордость, и он себя уважает. Он больше ни за что не будет унижаться, волевым усилием перебарывая себя. Ни за что не будет, честно. — А я сегодня новый орган эволюции построил, — обрывает молчание Обсидиан. — Пойдём, покажу? — Ладно, — пожимает плечами Душенька, — покажи. Обсидиан радостно улыбается, тянет его за собой, на ходу начинает говорить, и Душенька запрокидывает голову, часто-часто моргая. Слабая надежда, что Обсидиан ну хоть что-нибудь понял, гаснет, как пламя свечи от сквозняка. И, наверное, это просто опыт. И, наверное, это правильно. И, наверное, это пройдёт. И, наверное, это с Душенькой что-то не так, раз этот опыт он получать не хотел и не хочет; раз от этого опыта его тошнит. И, наверное, это просто вредная привычка. И, наверное, это тоже пройдёт.