Любовь под малиновым закатом

Они жили в самом конце тихой улицы, где асфальт переходил в укатанную грунтовку, а фонари светили так редко, что небо над головой казалось сплошным звездным покрывалом. Их дома стояли через один огород. Юнги — в синем доме с покосившимся крыльцом, Чимин — в белом, под черепичной крышей. Они росли вместе, лазали через одни и те же дыры в заборе и делили пополам всё: от пойманного на удочку карася до последней клубники в миске. Это было удобно. Они никогда не говорили о дружбе громких слов, никогда не давали обещаний «друг на друга». Просто если у Чимина тек шланг для полива, Юнги молча приходил с изолентой. Если у Юнги болела спина после рабочего дня, Чимин появлялся рядом и делал ему массаж. Так прошло двадцать лет. Но в последнее время что-то начало трещать по швам. Беззвучно, но неумолимо. Чимин ловил себя на том, что ищет Юнги взглядом каждые пять минут. Смотрит, как тот в тени старой шелковицы поправляет козырёк бейсболки, как закатывает рукава серой кофты, обнажая бледные предплечья с тонкими венами. И сердце начинало биться с таким глухим, обморочным стуком, что Чимину становилось страшно: вдруг это слышно на всю улицу? Юнги, в свою очередь, словно потерял контроль над своими руками. Раньше он никогда не трогал Чимина просто так. А теперь, проходя мимо, вдруг поправлял на нём воротник — вроде бы небрежно, но пальцы задерживались на секунду дольше необходимого. Или, подавая кружку с чаем, накрывал ладонь Чимина своей и сжимал чуть крепче, чем должен был друг. Они молчали, но взгляды говорили за них. Июль дал жару — липкую, томную, как мед, стекающий по ложке. Дорога прогрелась так, что сквозь подошву кроссовок чувствовался жар. Чимин ехал с магазина на старом скрипучем велосипеде, позаимствованном у тётки из двадцать второго дома. В полиэтиленовом пакете, болтающемся на руле, теснились продукты: пачка пельменей, молоко, хлеб и большая полуторалитровая бутылка воды. Солнце стояло над полями. Где-то вдали косил трактор, и запах нагретой зелени смешивался с бензином. Чимин думал о Юнги. О том, как вчера тот сидел на крыльце, грыз семечки и неотрывно смотрел на закат. Профиль у него такой резкий, что кажется — если провести пальцем по скуле, можно порезаться. Чимин тогда стоял у калитки, держался за столбик и ничего не мог с собой поделать: в груди распускался какой-то горячий, болезненный цветок или кто-то выпустил стаю бабочек, которые собрались роем где-то в районе груди. Именно от этих мыслей он и пропустил камень. Серая глыба, вросшая в пыльную дорогу так, что её почти не видно. Переднее колесо дёрнулось. Чимин не успел даже вскрикнуть — мир перевернулся. Рукоятка руля вырвалась из ладоней, пакет со всей дури шмякнулся о землю, и что-то разбилось, скорее всего бутылка воды. А следом — собственная боль. Он прокатился по дороге метра два, наверное. Коленями, потом ладонями. Гранитная крошка впилась в кожу как тысячи раскалённых игл. — А-а! Чёрт! — выдохнул Чимин, садясь прямо в пыль на раскалённом асфальте. Из содранных коленей сочилась сукровица, смешиваясь с дорожной грязью. Адски жгло. К тому же проклятая бутылка воды — единственная жидкость, которой можно было промыть раны — разбилась, и последние капли уходили в пересохшую землю. — Да ёбаный... — прошептал Чимин, морщась и пытаясь согнуть ногу. Надо было надеть джинсы, а не гребаные шорты. Слезы навернулись не столько от боли, сколько от унижения. Он, Пак Чимин, двадцать один год, разбил колени как первоклашка. Спереди раздался лязг — велосипед всё ещё крутил заднее колесо, лежа на боку. И тут он услышал шаги. Быстрые, тяжелые. Не шаркающие, как у деревенских бабулек, а уверенные, мужские. По гравию. — Ты чё, совсем долбанулся? — голос Юнги ударил по ушам резче пощёчины. Чимин поднял голову. Перед ним стоял сосед — бледный, злой, с перекошенным от ярости лицом. В старой кепке набекрень, в выцветших чёрных шортах. В руке — синяя авоська с какими-то банками. — Это камень... Я не заметил, — попытался оправдаться Чимин, но Юнги уже присел на корточки. — Двадцать лет по этой дороге ездишь, идиот! — не повышая голоса, но так, что кровь стыла в жилах, прорычал Юнги. Он схватил Чимина за лодыжку — осторожно, но властно — и повернул ногу. Осмотрел колено. — Ты смотришь на дорогу? Или глаза закрыл и вслепую ебашишь? — Не трогай, больно! — А кто тебя просил в магазин на этой развалине ехать? Пешком нельзя было, да? Пешком для принцессы далековато? Чимин обиженно закусил губу. Он чувствовал, как грязь на коленке медленно запеклась, стягивая кожу. — Не рыпайся, — буркнул Юнги и встал. Он быстро огляделся, поднял рассыпавшиеся продукты и запихнул остатки в авоську, а потом исчез за углом собственного дома. Чимин остался сидеть на дороге, чувствуя себя жалко и растерянно. Вернулся Юнги через три минуты, которые растянулись в вечность. В одной руке — пачка пластырей, перекись водорода и полотенце, в другой — тазик с водой. — А ну давай, — скомандовал он, плюхаясь рядом прямо в пыль, не боясь испачкать шорты. — Вытягивай ноги. Чимин послушно вытянул. Юнги скинул кепку на землю. Его влажные волосы упали на глаза. Он молча намочил полотенце и начал смывать грязь с Чиминовых коленей — очень осторожно, едва касаясь, но одновременно жёстко. Каждое движение было точным, как у фельдшера, который делает перевязку в полевом госпитале. — Ну и дурень, — бормотал он себе под нос, отрывая вату. — Такой красивый и такой тупой. Как тебя мама растила, а? Чимин хотел огрызнуться, но слова застряли в горле. Потому что Юнги наклонился очень близко. Так близко, что Чимин почувствовал запах его шеи — смесь мыла, табака и чего-то своего, родного, теплого, как печка. Он открыл пузырёк с перекисью, и резкий медицинский запах ударил в нос, перебивая всё. — Потерпи. Будет щипать. Перекись зашипела на ранах белой пеной. Чимин зажмурился, вцепившись пальцами в его предплечье. Было больно. Но еще больнее было от того, что он сейчас увидел, когда приоткрыл глаза. Юнги дул на его колено. Серьёзно — просто дул, чтобы облегчить боль. И в этот момент Чимин безнадёжно, бесповоротно потерял нить реальности. Он уставился на губы Юнги. Тонкие, бледные, чуть потрескавшиеся от ветра. Нижняя пухлее верхней. Когда Юнги дул, его губы складывались в мягкую трубочку, и в уголках появлялась такая нежная, едва заметная складка, что Чимину захотелось прикоснуться к ней языком. Он сглотнул. Горло пересохло. В висках зашумело. — Чего уставился? — не поднимая глаз, спросил Юнги, аккуратно накладывая пластырь на самую глубокую ссадину. Чимин не ответил. Не мог. Он просто смотрел, как эти губы двигаются, как язык на секунду высовывается, чтобы смочить пересохшую нижнюю губу. Он отпустил его руку. — Болит сильно? — Юнги наконец поднял голову. И всё замерло. Чимин понял, что его взгляд выдан с головой. Потому что в чёрных, глубоких глазах Юнги, обычно спокойных как омут, вспыхнуло что-то хищное, предупреждающее. Юнги заметил. Конечно, он заметил. Он всегда всё замечал. — Чимин, — тихо сказал Юнги, и в этом голосе не было ругани. Только накалённый, опасный вопрос. Чимин мотнул головой, пытаясь отвести взгляд, но не смог. Его глаза предательски скользнули обратно — на эти губы, на капельку пота, застывшую в уголке рта. В следующую секунду Юнги схватил его за затылок. Жестко. Пальцы запутались в коротких волосах на затылке, дернули голову Чимина вверх, и их губы столкнулись. Никакой нежности. Никакого сладкого киношного поцелуя. Это было грубо, мокро и неловко — Юнги промахнулся и поцеловал край губ, потом тут же прикусил Чимину нижнюю губу, словно наказывая за то, что тот так долго смотрел, так долго провоцировал, так долго молчал. Чимин всхлипнул — то ли от боли в коленях, то ли от этого неожиданного, оглушающего «наконец-то». Он не ответил сразу, растерялся, но когда Юнги уже начал отстраняться, Чимин вцепился ему в футболку на плечах и притянул обратно. Поцелуй стал глубже. Юнги облизал его губы, а потом замер. Их лбы соприкоснулись. — Идиот, — прошептал Юнги прямо в его рот. Голос сел. — Ты… это… давно? Чимин не смог вымолвить ни слова. Просто покачал головой и уткнулся носом в щеку Юнги. От него пахло летом, перекисью и чем-то горьковатым, как полынь. Юнги тяжело вздохнул, ещё раз быстро, отрывисто чмокнул его в уголок рта и поднялся на ноги. — Ладно. Хватит валяться. Не говоря ни слова, он сгрёб Чимина на руки. Одной рукой под лопатки, другой — под колени.Чимин зашипел от боли, но Юнги нахмурился и только крепче прижал его к груди. — Юнги, я тяжёлый! — запротестовал Чимин, чувствуя, как его заливает краской от макушки до пяток. — Легче пуха, — буркнул Юнги, шагая к калитке белого дома. — Ты вообще ни грамма не весишь. Есть перестал? — Неправда, я ем… — Заткнись. Дома тебя покормлю. И перевяжу нормально. Этот твой пластырь дерьмовый через час отвалится. Чимин обхватил его за шею и уткнулся лицом в плечо. Грудь Юнги была узкой, но надёжной. Он шагал ровно, не сбиваясь, неся свою ношу — как самую дорогую в жизни. У крыльца Юнги поставил его на ноги, но не отпустил. Прижал спиной к дверному косяку и долго смотрел. Потом провёл большим пальцем по Чиминовой скуле, стирая дорожную пыль. — Ещё раз упадешь, — сказал он тихо, — я тебя лично к дому пристегну. Будешь рядом ходить. Чтобы видеть. Чимин открыл рот, чтобы ответить какой-нибудь ерундой, но не успел. Юнги поцеловал его на прощание. Медленно, сладко, на выдохе. Так, что у Чимина подкосились колени — уже не от ссадин. — Иди, — прошептал Юнги, отрываясь от его губ. — Зайдёшь вечером. Суп есть. И сам перевяжи, ты же не инвалид. И ушёл к себе, не оглядываясь, но с такой довольной, скрытой улыбкой, которая говорила громче любых слов. Чимин остался стоять у двери, прижимая ладонь к губам. А с губ всё ещё не уходило тепло — земляничное, горьковатое, чужое и одновременно самое родное на свете. Потом развернулся и ушел в себе. Весь оставшийся день Чимин прожил как на иголках. Он зашёл в дом, кое-как дополз до дивана, уронил голову в подушку и… ничего не смог делать. Телевизор работал сам на себя. Телефон выпал из рук трижды. Мать спросила, чего он красный как рак, Чимин соврал про солнце. Но солнце тут было ни при чём. Он переоделся четыре раза. Сначала хотел надеть чистую белую футболку — слишком обычно. Потом старую растянутую майку — слишком по-соседски. В итоге остановился на тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Специально. Чтобы если Юнги снова полезет с поцелуями — а Чимин всей душой надеялся, что полезет — не пришлось ничего отстёгивать впопыхах. Он не мог сидеть на месте. Бродил по кухне. Открывал холодильник, закрывал холодильник. Смотрел в окно на Юнгин дом. Там горел свет в кухне, и через занавеску двигалась тень — высокий силуэт, чуть сутулый, мелькал туда-сюда. «— Готовит, — с замиранием сердца понял Чимин. — Он и правда меня ждёт» В животе запорхало что-то живое и тёплое, будто снова выпустили. «— Зайдёшь вечером. Суп есть», — сказал Юнги. А сам, судя по всему, про суп и не думал. Чимин принюхался к воздуху, тянущему из открытой форточки, и уловил знакомый, дымный, пряный запах — мангал. Горячие угли. Маринованное мясо. Курица, понял он через секунду. Юнги делал шашлык из куриных бёдер — тот самый, с лимоном и розмарином, который Чимин обожал с пятнадцати лет. Бабочки в животе устроили пандемониум. К семи вечера Чимин больше не мог терпеть. Он нацепил сандалии на босу ногу — коленки ныли, но пластыри держались крепко, он их не поменял, — и вышел во двор. Сердце стучало где-то в горле. Прошёл через калитку, мимо Юнгиного старого пса, который даже ухом не повёл — свой, чужой тут не ходит. До заднего крыльца он шёл и чувствовал себя подростком на первом свидании. Ладони вспотели. Он вытер их о джинсовые шорты, поднялся на три скрипучие ступеньки и замер в дверях. Юнги стоял у мангала на заднем дворе. Задняя дверь была открыта, будто приглашая. Юнги стоял в том самом фартуке в клетку, который Чимин считал ужасным. В домашних шлёпанцах. Голые коленки торчали из старых шорт, а на голове — всё та же кепка, только теперь надвинутая так низко, что из-под неё виднелся только кончик носа и напряжённые скулы. Он обернулся. — Стоишь, как неродной. Проходи, — сказал вместо приветствия, но в голосе не было привычной сухости. Только какая-то хрипотца. Чимин прошёл. Сел на край крыльца, покрытого пледом. Ноги положил прямо, чтобы Юнги видел — с коленками всё в порядке, не развалился, жив. Юнги молча кивнул на табуретку рядом с мангалом. — Помогай. — Чем? — Сиди и смотри красиво. Остальное я сам. Чимин засмеялся — нервно, звонко — и тут же зажал рот рукой. Смешно ему не было. Просто всё внутри пело и плясало, и он не знал, куда деть эту сумасшедшую, непривычную радость. Он сел рядом, их бедра соприкоснулись. Юнги ловко переворачивал шампуры. Курица шипела, роняя сок на угли, и белый дым поднимался к вечернему небу, окрашенному в персиковые тона. Запах стоял такой, что у Чимина потекли слюни — чеснок, паприка, копчёный дымок и сок лимона, который Юнги брызгал из половинки прямо на мясо. — На. — Юнги снял первый шампур, ловко стянул мясо в тарелку и протянул Чимину. — Ешь, пока горячее. И не обожгись только, ради бога, не надо мне тут твое нытье. Чимин взял дрожащими руками. Откусил. Мясо таяло на языке — нежное, пряное, чуть сладковатое от карамелизированного маринада. Он зажмурился от удовольствия. — Боже, Юнги. Это лучшее, что я ел в жизни. — Ты это говоришь каждый раз, — отозвался тот, но в голосе пробилась довольная усмешка. Они ели молча. Но молчание было не тяжёлым, а наоборот — плотным, полным. Как одеяло, которым укрываешься в прохладную ночь. Чимин смотрел, как Юнги жуёт, двигая челюстью — крупный, сильный подбородок, тонкая шея, кадык ходит ходуном. И в какой-то момент понял, что больше не голоден. Или голоден совсем иначе. Солнце садилось. Небо за огородом полыхало малиновым и золотым. Тени удлинились, и весь Юнгин двор превратился в театр — свет, тени, запах угля и тишина. Где-то за лесом заливался сверчок-одиночка. Юнги убрал тарелки, залил угли остатками воды из бутылки. Потом сел на лестницу крыльца. Затем протянул руку к Чимину, чтобы подошёл и сел рядом. Чимин встал, положив тарелку на табуретку и взялся за его руку. Потом сел. Близко. Так, что плечо касалось плеча. — Колени не болят? — спросил тихо Юнги, глядя на закат. — Уже нет, — соврал Чимин. На самом деле щипало, но ему было плевать. — Врёшь, — сказал Юнги и, не оборачиваясь, положил ладонь Чимину на колено. Просто так. Сверху на пластырь. Тёплая, тяжёлая ладонь. Чимин выдохнул — и весь воздух вышел из лёгких разом. Повисла пауза. Секунда. Две. Юнги медленно повернул голову. Кепка исчезла с его головы, открывая лицо — и Чимин увидел то, чего никогда раньше не замечал. Или не позволял себе замечать. Как во взгляде Юнги смешались огонь мангала, свет заката и что-то ещё — опасное, голодное и жадное. — Ты пришёл, — сказал Юнги шёпотом. — Я боялся, что не придёшь. — Куда ж я денусь, — так же тихо ответил Чимин. — Ты меня накормил. Теперь я твой должник. — Дурак, — выдохнул Юнги, и это «дурак» прозвучало как «люблю», – Ничего мне от тебя не нужно. Он потянулся первым. Но на этот раз не жестко. Осторожно, как к дикой кошке, будто боясь спугнуть. Пальцы скользнули Чимину в затылок, чуть сжали, подтянули ближе, и губы встретились не сразу. Сначала Юнги просто упёрся лбом в его лоб. Дыхание смешалось. — Можно? — спросил он. И Чимин чуть не заплакал от этого шёпота — от того, что Мин Юнги, который никогда ни у кого ничего не спрашивал, сейчас спрашивает разрешения. — Дурак, — передразнил Чимин — и поцеловал сам. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и мир окрасился в густые сиреневые сумерки. А они всё целовались. Долго. Бесконечно. С передышками, когда отрывались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, посмотреть в глаза и — снова, снова. Чимин сполз на ступеньку ниже, сел между ног Юнги, обхватил его лицо ладонями и целовал так, будто хотел выучить каждую линию губ наизусть. Гладкие, тёплые. С привкусом лимона и дыма. Нижняя губа чуть припухла от его укусов. Юнги запустил руки под его рубашку — на голую поясницу, провёл горячими ладонями по позвоночнику, и Чимин выгнулся дугой, застонав ему прямо в рот. — Тише, — прошептал Юнги, но сам не был тихим. Его сорванный, хриплый голос разбился о шею Чимина. — Соседи услышат. — А мне всё равно, — выдохнул Чимин, целуя его в уголок рта, в скулу, в закрытое веко, в родинку на щеке. — Мне теперь вообще всё равно. Они целовались под звёздами, которые зажигались одна за другой, словно кто-то зажигал лампы специально к их приходу. Где-то лаяла собака. Где-то хлопнула дверь. Но для них мира больше не существовало — только два человека на старом крыльце, четыре руки, спутанное дыхание и вкус курицы с золой. Когда Чимин в очередной раз отстранился — губы горели, опухли и, наверное, выглядели неприлично — он увидел, как Юнги улыбается. По-настоящему. С закрытыми глазами, откинув голову на столб, со счастливым, беззащитным лицом. Чимин никогда не видел его таким. — Чего ты? — спросил он тихо. Как-то мечтательно. — Ничего, — Юнги открыл глаза, чёрные, глубокие, и погладил большим пальцем припухшую Чиминову губу. — Просто ждал этого десять лет. Не знал, что ждал. А теперь понял. — Пять, — поправил Чимин шепотом. — Я ждал пять. Юнги наклонился, притянул его за затылок и поцеловал в макушку — нежно, почти по-отцовски, хотя ничего отцовского в этом не было. — Иди домой, — сказал он. — Завтра снова приходи. Шашлыка не будет. Будет гречка. Но я тебя всё равно накормлю. — А если я просто так приду? — Чимин поднялся на ноги, колени всё же ныли, но он старался не хромать. — Значит, просто так, — ответил Юнги, глядя на него снизу вверх. — Ты всегда просто так можешь приходить. Будто я тебя выгоняю. Они не поцеловались на прощание. Просто Чимин прошел через дом и спустился с крыльца, обернулся у калитки — и поймал взгляд. Юнги стоял в проёме, опершись плечом о дверной косяк, руки скрещены на груди. В слабом свете лампы его волосы казались серебряными, а губы — слишком пухлыми, слишком зацелованными. Чимин улыбнулся. Юнги не улыбнулся в ответ — только кивнул. Мол, иди уже, завтра увидимся. Дома, в своей комнате, Чимин рухнул на кровать и прижал подушку к лицу, чтобы не закричать от переполнявшего счастья. Губы всё ещё помнили вкус Юнги. Пальцы — тепло его спине. «— Завтра, — подумал он, прижимая ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. — Завтра я приду к нему опять. Каждый день. Он от меня не отвяжется». Он уснул с улыбкой, и ему снился шашлык, закат и чьи-то тёплые, мятные губы.