Случайность

Полгода назад. Район доков. Дождь лил как из ведра. Сонар шёл по краю крыши, не глядя под ноги. Ботинки скользили по мокрому шиферу, но он держал равновесие — привычно, автоматически. Пиджак промок насквозь, прилип к плечам, вода стекала за воротник и холодными пальцами ползла по позвоночнику. Он не спал вторые сутки. Команда только что вернулась с вылазки — кто-то из старых врагов решил напомнить о себе. Малевола уехала разбираться с последствиями, а он остался один. Как всегда. Внизу, в переулке, кто-то крикнул. Коротко, обрывисто — и сразу стих. Сонар спрыгнул. Приземлился на асфальт, согнув колени, и тут же выпрямился — неловко, потому что пиджак задрался, а крылья, сложенные за спиной, дёрнулись, пытаясь раскрыться для равновесия. Он подавил это движение привычным усилием — сейчас не время. Трое. Женщина. Сумка, которую она прижимала к груди, и шарф — рыжий, с длинной бахромой, промокший насквозь. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на ближайшего мужчину, который занёс руку для удара. Сонар не думал. Он просто вошёл в эту сцену, как нож в масло. Первый даже не понял, что его ударили. Кулак Сонара вошёл ему в солнечное сплетение — глухой удар, выдох, и тело рухнуло на мокрый асфальт, поднимая фонтан брызг. Второй обернулся — слишком медленно. Сонар перехватил его руку, вывернул, услышал хруст (запястье, мелкие кости, неприятный звук, похожий на треск льда под ногами) и оттолкнул. Тот упал лицом в лужу и не двигался. Третий побежал. Сонар смотрел ему вслед — не догоняя. Не нужно. Главная угроза устранена. Он выпрямился. Поправил пиджак — привычка, от которой не мог избавиться. Кровь на костяшках — чужая, не его. Дождь тут же смыл её, оставляя розовые разводы на белой коже. Он повернулся к женщине. Она не дрожала. Стояла, сжимая лямку сумки так, что побелели костяшки. Шарф съехал набок, открывая шею — бледную, с выступающей ключицей. Под глазом — царапина, неглубокая, но кровоточащая. Капли дождя смешивались с кровью и стекали по щеке, как слёзы. — Вы целы? — спросил он. Голос прозвучал глухо — из-за дождя, из-за усталости, из-за того, что он уже не помнил, когда в последний раз говорил с кем-то не по делу. Она кивнула. Один раз. Медленно. Он ждал, что она что-то скажет. Попросит вызвать полицию. Помочь дойти до дома. Спросит, кто он такой. Она молчала. Он развернулся и пошёл. Потому что не знал, что делать с тишиной. Потому что привык уходить первым. Потому что, если остаться — придётся говорить, а говорить он не умел. — Спасибо, — сказала она в спину. Он вздрогнул. Не обернулся. Кинул руку в прощальном жесте — не глядя. И шагнул в темноту. Дома он снял пиджак. Ткань отяжелела от воды, отдавая запахом дождя и чуть слышно — почему-то — чем-то сладковатым. Он повесил его на спинку стула. Сел на койку. В голове крутилось чужое «спасибо». Он не мог его выкинуть. Оно застряло где-то под рёбрами, пульсировало, как пуля. Он не помнил её лица. Только шарф — рыжий, с потёртой бахромой. И царапину под глазом, из которой текла кровь, смешиваясь с дождём. Ночью он не спал. Сидел у окна, смотрел на пустую улицу, и чувствовал, как внутри — там, где обычно была пустота — что-то шевелится. Не страх. Не голод. Что-то другое, чему у него не было названия. На третью ночь он проснулся в холодном поту. Снилось, что она стоит под дождём и смотрит на него. А он не может подойти. Ноги вросли в асфальт. Крылья не слушаются. Он сел на койке, обхватив голову руками, и просидел так до утра. «Ты сходишь с ума, — сказал он себе. — Из-за девушки, которую даже не запомнил». Но шарф — рыжий, мокрый, с бахромой — он помнил до мельчайших деталей.