Пока лето не кончилось

      Хёнджин уткнулся лбом в прохладное стекло автобуса и смотрел, как за окном мелькают рисовые поля. Лето здесь пахло иначе, не пылью и бензином, как в городе, а сладким дымком от чьей-то печи и свежескошенной травой. Колёса глухо стучали по старому асфальту, и казалось, что автобус катится в другое время, где всё медленнее и тише. Он уже знал этот поворот, за ним будет маленький магазин у дороги, а потом озеро. Вода там всегда казалась тёмной, даже в солнечные дни. У берега лежала узкая полоса песка, мягкого и тёплого, с которого он в детстве запускал в воду палочки, будто это корабли. Сидевшая впереди женщина обернулась и крикнула водителю что-то про остановку у моста. Хёнджин невольно улыбнулся. В деревне все говорили так, будто друг друга знают. Он приедет к бабушке в деревню и останется там, с тихими вечерами, с комарами, с озером и с тем, что никак не готов вспоминать. А за стеклом сменялись виды, деревья и пейзажи. Автобус остановился на остановке, а Хёнджин ударился головой о стекло, так как не ожидал такого резкого торможения. Он вышел из автобуса, заплатив за проезд, и двинулся по узкой дороге вдоль леса. Лёгкий ветерок щекотал нос и укутывал в объятие под названием "незабытое прошлое" среди полей и тропинок. Ему уже двадцать, но здесь проведённое время он помнит словно было вчера, в упрёк годам. Дорога сменяется на узкую тропинку, он уже видит маленький домик возле старого магазина и стопок сена, куда и направляется. На полу возле входа, кривой коврик, на котором застряло утро. Старая дверь открылась со скрипом. Он замер на пороге, впитывая знакомые запахи: смесь старого дерева, домашнего хлеба, травы, которую бабушка сушила на печи, и варенья, что закатывала вместе с внуком. Половицы шепчут под ногами слова, которые нельзя понять. На лице сразу же появляется улыбка, когда он видит свою бабушку, выходящую из соседней комнаты, она встретила его с широко распахнутыми объятиями и улыбкой до ушей. Старушка невысокого роста, с доброй улыбкой и морщинками вокруг глаз. Её глаза были цвета утреннего кофе, в который случайно упала мушка. Волосы её уже поседели, но глаза всё также искрились как раньше. Она остановилась, широко улыбнулась и распахнула руки для объятий. Он шагнул вперёд, и бабушка крепко заключила его в кольцо своих рук, будто пытаясь вложить в это объятие всё тепло, которого ему так не хватало. — Хён, мой дорогой! — её голос был таким же мягким, как тёплый плед. — Как доехал? Устал? Заходи скорее, я уже чай заварила, — проговорила старушка с широкой улыбкой и зашагала на кухню. На душе стало тепло от слов родного человека, он чувствует, как тяжесть с дороги медленно уходит, а улыбка лишь сильнее расцветает. Он прошёл вдоль по коридору, смотря на старые стены и фотографии на них, которые сам и повесил. Парень остановился, долго смотря на фотографию всей семьи, чьи лица сверкали улыбками, а в глазах отражались лица любимых. Потом перевёл взгляд на ту, что пониже, это была фотография с озера, где маленький Хёнджин заплетал венок из ромашек, улыбка натянулась до ушей, а приятное тепло дурманило разум, всё казалось ностальгическим и возвращало в счастливое прошлое, где не было никаких обязательств, где всё ощущалось по-другому. Даже тот свет, что сочился из окон. Надолго не останавливаясь, он шагнул на кухню, где его уже ждала бабушка, заварившая чай из множества различных трав, что копились у неё на полках. — Долго тебя не было, — прошептала она почти для себя, — дом без тебя пустой казался. Хёнджин сел за стол, а бабушка уже пододвигала к нему чашку с дымящимся травяным чаем. Пар поднимался над горячим напитком, будто утренний туман над озером, в котором прячется солнце, и запах был такой, что казалось, если закрыть глаза, можно провалиться в мягкое зелёное лето. Он осторожно обхватил ладонями горячую кружку, чувствуя, как тепло проходит сквозь пальцы, и сделал первый маленький глоток. Вкус был насыщенным: мята, душица, немного сушёных яблок. — Такой же чай, как раньше, — тихо сказал он, глядя в пар. — Помню, ты мне его давала, когда я начинал болеть… — И он всегда помогал, — бабушка улыбнулась, подливая в свою кружку. — Не от чая всё это, а от того, что дома. Они сидели молча, слушая, как за окном лениво стрекочут кузнечики. Время здесь будто текло в два раза медленнее. Каждое мгновение растягивалось, словно он тонул в радужном болоте из таких же цветастых фантазий. — Я твою комнату совсем не трогала, — сказала она после паузы. — Только пыль вытерла и простыни сменила. Пойдёшь потом глянешь. Хёнджин кивнул и, допив чай, поднялся. По коридору он шёл медленно, будто боялся пропустить хоть одну деталь. Дверь в его комнату была приоткрыта, и, толкнув её, он сразу заметил, что всё на своих местах. На полке у окна всё ещё стоял его старый деревянный кораблик, который он смастерил. В тумбочке пахло дождём, хотя на улице сухо. На стене выцветший плакат с рисунками рыб, а на стуле, у изножья кровати, лежал тот самый шерстяной плед, которым его укрывали зимними вечерами. На одной из стене были вырисованы пушистые медведи и коты-гиганты с выразительными глазами. Он провёл рукой по гладкой, тёплой от солнца поверхности стола и на секунду прикрыл глаза. С улицы донёсся плеск воды и далёкий детский смех, кто-то, должно быть, купался в озере. И ему вдруг захотелось туда пойти, посмотреть, всё ли там осталось таким же, как в те дни, когда он был мальчишкой. Под кроватью пылилась коробка, до которой он пытался дотянуться, старые игрушки, вязаные свитера, что не были закончены, валялись в самых разных углах, окурки и обёртки от любимых конфет. Он дотянулся до коробки, доставая её из-под кровати, а за ней поползла вереница пыли и окурков. Он сдул слой пыли, что пачкал руки, и открыл коробку с разными мелочами: блокнот с рисунками, обёртки от жвачек, камушки с нарисованными звёздами, что повторяли узор с чужих щёк. Он помнил своего друга больше чем друга детства, чьё лицо утопало в созвездиях. Чьё имя — Ли Феликс. Чьим крохотным рукам он умилялься, чьё имя нельзя было называть без румянца на щеках и маленьких светлячков, пархающих где-то рядом; он был уверен, их никто не видел кроме него самого. Браслеты из бисера, обёртки от жвачек, разные окурки, пустой замок от велосипеда, который никогда не снимали, старая аудиокассета с записью разговоров, смеха и песен, которые они вместе пели, маленькая фляжка с песком и цветными камешками с озера, куда они часто ходили вместе. Письмо с фразой «Пока лето не кончилось». Всё валялось там как то, что не вернуть. Время ощущалось по-другому, вплоть до той чашки с трещиной, где застрял свет. В его руки попал кусок ткани. Он вспомнил, как они строили шалаш из старых досок и тряпок, но каждый раз, когда заходил ветер, шалаш превращался в корабль или космическую станцию. Феликс сидел внутри и делал вид, что командует экипажем, а Хёнджин должен был искать «потерянные звёзды», которые кто-то оставил на траве. Хёнджин усмехнулся, зарываясь дальше.                               ⋯❉⋯ 𝑭𝒍𝒂𝒔𝒉𝒃𝒂𝒄𝒌 ⋯❉⋯       Феликс почему-то был в зимней шапке, хотя на улице стояла жара. Он объяснил, что так «голова думает лучше», и побежал вперёд, размахивая сачком, как саблей. Его белые волосы торчали из-под шапки — сожжённые перекисью. Ветер тянул за собой запах речной воды и резины от старой камеры, которую они таскали как плот. Хёнджин бежал за ним, спотыкаясь о корни, и видел, как Феликс подпрыгивает через лужи, в каждой отражалось небо, перевёрнутое и глубокое. — Быстрее, Хён, пока никто не занял наше место, — крикнул Феликс. — Ну ты идёшь? Хёнджин прикрыл лицо от палящего солнца и ускорил шаг, плюхаясь на тёплый песок. Сверху нависали ветки дерева, поэтому было не так жарко. Феликс прибежал и сел на большой камень, окунув ноги в прохладное озеро, что так и манило кого-то туда скинуть. Хорошо, что он умеет плавать. Рукой он держался за свитер, что подарил ему Хёнджин ещё прошлым летом. Явно что-то в нём пряча. На рукавах торчали ленточки и нитки, уже выцветшие пуговицы блестели, имитируя солнце, а на груди были вышиты котята и сердечки, чуть искривлённые. Феликс говорил, что каждый шов и узор хранил смех, падение в траву и жаркие дни, поэтому и отказывался его снимать вопреки потному телу и жару внутри. Из свитера он достал маленькую баночку с плотно закрытой красной крышкой, которую стащил у бабушки, когда она открывала закатки; поэтому немного пахнет малосольными огурцами. — Смотри! — Феликс держит в руках банку с зажжёнными светлячками, что еле видны и лишь блестят в банке от солнечных бликов. Иногда они садятся на стенки банки, и солнечные лучи делают их тела почти прозрачными, как маленькие лампочки. — Я собрал себе галактику. — Это не галактика, — фыркает Хёнджин. — Ты просто поймал шесть жуков и пихнул их в стекло. — А ты просто ворчишь, потому что не умеешь их ловить, — усмехается Феликс, корча рожицы и высовывая язык. Они хохочут. Потом лежат на траве, а банка с наступлением темноты светится между ними. Звёзды на небе отражаются в ней, и всё кажется большим, важным и вечным. Они лежали молча, и слышно было только, как где-то в камышах стрекочет кузнечик и как тихо потрескивает крышка банки, нагретая солнцем. Феликс прищурился, глядя в небо, и начал медленно показывать пальцем на созвездия, свои, выдуманные. — Вот это — Зубастый Кит. А рядом — Крылатый Пёс. Видишь? Хёнджин, конечно, не видел, но кивал. Ему нравилось слушать, как Феликс придумывает. — А это что? — спросил он, ткнув в самый яркий свет в небе. — О, а это наша звезда, — уверенно сказал Феликс. — Она следит, чтобы мы не потерялись. Хёнджин усмехнулся, но ничего не ответил. Светлячки в банке уже светились ровно, будто тоже слушали их разговор. Ветер донёс запах тёплой воды с озера, и Феликс внезапно сел. — Пошли купаться. — Уже темно. — замялься Хёнджин — Темно, значит лучше. Рыбы спят, и никто не увидит, как мы ныряем. Он встал, стянул свитер и положил его на траву рядом с банкой. Хёнджин заметил, что на одном из котят вылезла нитка, и мысленно пообещал потом зашить. Феликс рванул к воде, плюхнулся с криком, и брызги залили тёплый песок. Хёнджин побежал следом, едва успевая не споткнуться о корни деревьев, и тоже плюхнулся в озеро. Вода была тёплая, почти как суп, и пахла травой, чуть сладковатая. А лягушки стрекотали, как крошечные барабаны. Феликс пускал под водой пузыри и показывал их Хёнджину: каждый пузырёк казался крошечной планетой, которая вот-вот взорвётся смехом. Он сыпал на Хёнджина мокрые листья и крикнул: — Лови, это космические метеоры! Хёнджин пытался нырнуть, но вода тут же заливалась в нос и глаза, и он плеснулся обратно, смеясь так, что у него дрожали плечи. Феликс подпрыгнул на камне, забрызгал Хёнджина снова, и они оба оказались в воде, где их смех смешался с шуршанием светлячков, что порхали рядом, освещая тёмную воду. Небо отражалось в воде, и звёзды казались ближе, как будто можно было достать руку и потрогать. В свете луны баночка со светлячками, которую Феликс держал на песке, мерцала вместе с ними, и вода вокруг казалась полна странных мерцающих огоньков. Феликс завалился на спину и плыл по воде, а Хёнджин лёг рядом, и они молчали, но это молчание было лёгким, будто само лето держало их на плаву. Смех постепенно затихал, ветер приносил прохладу с леса. Феликс вытряхнул остатки воды из волос, сел на песок и обнял колени. Хёнджин вышел из воды и сел рядом, перебирая в руках кольцо с выцарапанными узорами. Они оба смотрели на тёмную гладь озера. — Пойдём, — сказал Хёнджин, — бабушка ждёт. Феликс кивнул, схватил баночку со светлячками и вместе пошли по узкой тропинке. Камни скрипели под ногами, где-то в кустах шуршали маленькие животные. Иногда Феликс наступал на мокрые листья, и они хлюпали под ногами, будто смеялись вместе с ними. А луна наблюдала за ними, смущалась и прятала половину лица. На полянке перед домом светлячки из баночки вдруг вырвались наружу и замерцали в ночи. Феликс хлопнул в ладоши, пытаясь их поймать обратно, а Хёнджин просто стоял рядом и улыбался, чувствуя, как лёгкость ночи остаётся с ними, даже когда они поднимаются по тропинке каждый к себе домой. — Завтра выйдешь? — спросил Феликс, и его голос прозвучал смешно, потому что светлячки подсветили его лицо жёлтым пятном. — Выйду, — ответил Хёнджин и присел на траву, чтобы наблюдать, как баночка снова наполняется маленькими лампочками. Феликс лишь оставил лёгкий поцелуй на чужой щеке и, словно растворившись в воздухе, побежал вдоль узкой тропинки, сворачивая за поворот, где сразу же находился его дом, и бежал быстрее, чтобы бродячие собаки не отгрызли кусок от его свитера. Проводив взглядом Феликса, Хёнджин улыбнулся и направился домой; ноги ломились от усталости, но это не мешало. Он остановился у старых ворот, что ограждали его дом, и присел На траву рядем с кучкой камней, трава колет коленки и смеётся сквозь шорох, смотря на небо, где переливались изумруды. Лето скоро кончится, и он уедет из деревни, не желая расставаться с веснушчатым мальчиком, чьи веснушки любил соединять в созвездия, пока тот не видит. Он будет умалчивать как втихоря наблюдает за ним, пока собственные глаза светятся, а сердце постучивает все чаще. Солнечный мальчик наполняет души теплом, и Хёнджин чуствует это каждый раз когда не него смотрит. Начнётся нудная четверть, где он будет спать на задних партах либо слушать оскорбления в свой адрес и летящие бумажки, где застревают бессонные ночи. Насмешки как от одноклассников, так и от учителей, что не взлюбили его с самого первого дня учёбы. Он знает, что Феликса тоже не особо принимают, хоть тот и не говорит этого. Это видно по взгляду. Хёнджин уверен, что может прочитать в глазах солнечного мальчика ещё что-то кроме блеска луны. После лето он уедет в другой город, другую школу, в другую жизнь. Он хочет проводить с ним больше времени, пока лето не кончилось. «Пока лето не кончилось». На следующий день он снова идёт к озеру, подкидывая в руках яблоко, что дала ему бабушка, всё также не решаясь его откусить. В правом кармане валялся пустой конверт, что непонятно откуда взялся, а в левом, пачка разноцветных мелков, такая же, как пачка хлопьев, которые любит есть Феликс на завтрак. На краю его футболки висела булавка, болтаясь из стороны в сторону. Феликс уже сидел на большом камне у озера, глядя в глубину и разглядывая блики на воде. Кажется, что если прыгнуть с камня, можно приземлиться на солнце, хотя оно далеко. Солнечные лучи впивались ему в глаза и освещали веснушки. Хёнджин положил яблоко на камень рядом с Феликсом и сел, свесив ноги в воду. — Смотри, — сказал Феликс, — я вчера видел, как камни в озере стали холоднее там, где солнечные блики. Мне кажется, они прячут что-то своё. — Хм… — Хёнджин наклонился, разглядывая воду. — Как будто там живут маленькие гномики, и прячут тайны. Хёнджин вытащил пачку мелков из кармана, а глаза Феликса лишь засветились с идеей порисовать. — Давай что-нибудь нарисуем, — предложил он. — На камнях. Посмотри, они как маленькие доски, только холодные. Хёнджин рассмеялся. — Ладно, но если я сломаю один камень, я скажу, что это Феликс виноват. Они начали рисовать: маленькие фигурки, странные символы, линии, которые сами себе казались забавными. — Смотри на эту черепаху, — сказал Феликс, — у неё нос как морковка, а хвост как спагетти. — Она вроде улыбается, — заметил Хёнджин, — даже если не умеет. — А этот человечек? — Феликс ткнул мелком в маленький силуэт. — У него глаза на ушах. — Конечно! — Хёнджин прыснул, — иначе как он увидит всю эту странную планету? Они смеялись, спорили, кто смешнее нарисовал, и никто не хотел останавливаться. Солнце постепенно садилось, свет становился мягким и рыжим, и листья, упавшие с камней, вдруг меняют цвет и начинают тихо мурлыкать. Хёнджин, держа в руках пачку мелков и яблоко, улыбался сам себе. Солнце садилось медленно, оставляя на воде полосы медного света, словно кисть рисует странный рисунок. — Завтра снова увидимся, — сказал он Феликсу, сидя на камне. — Последний день лета, не пропустишь, да? Феликс хихикнул, засунул банку со светлячками в рюкзак и подтянул ноги к груди. — Обязательно, — ответил он, глаза блестели. — Пока лето не кончилось. Они ещё немного рисовали на камнях, делали странные узоры, которые, казалось, сами по себе мигали под солнцем. Смех, маленькие шёпоты и звон капелек воды создавали собственный ритм. Когда солнце начало клониться к закату, они встали и медленно пошли обратно по тропинке, спотыкаясь о камни и шуршащие листья. — Завтра обязательно принесу новые мелки, — сказал Феликс, подпрыгивая. — И будем рисовать ещё. — Договорились, — кивнул Хёнджин. В ту ночь он лёг спать с ощущением, что завтра будет самый длинный, самый яркий день лета. На следующий день Хёнджин пришёл к озеру вечером, к закату. Он сел на большой камень, а в руках крутил всё то же яблоко, что было жалко надкусить из-за красивой и ровной формы. Солнце уже садилось, и свет заходящего солнца просачивался сквозь трещины камней и превращался в маленьких сияющих существ. Он лёг на песок, смотря на звёзды в небе, что только начали проступать сквозь бледный свет, виднеющийся человеческому глазу. А Феликса всё также не было. Он начал его звать, вдруг он уже идёт и где-то рядом, но отклика не последовало. Хёнджин долго брёл по полю, где трава уже казалась выше колен, и каждый её шорох отзывался в груди надеждой, а вдруг это шаги? Он заходил к старому сараю, заглядывал в полузасохший сад, шёл по тропинке к дороге, но везде его встречала лишь пустота, чуть влажный воздух и стрёкот насекомых. Иногда казалось, что он вот-вот увидит знакомую фигуру впереди, но приглядевшись, только тень дерева, колышущаяся от собственного веса. Он звал Феликса снова и снова, и голос его всё больше ломался: то был зов, то уже почти крик, то шёпот, растворяющийся в траве. Когда стало ясно, что искать больше негде, Хёнджин обернулся и впервые ощутил, что мир вокруг слишком велик без него. Он медленно пошёл домой, сжимая яблоко, в котором так и не решился сделать первый укус. А в голове настойчиво звенело: «Завтра. Мы ведь договорились на завтра». Но завтра уже не наступало. Позже, придя домой, он спросил у бабушки, что сидела на крыльце с чашкой чая. — Его забрали пораньше, — сказала она мягко, словно боялась сломать надежду. — На зиму, как всегда… Только в этот раз без прощаний. Хёнджин кивнул. Он сел на старую скамеечку возле ворот, держа в руках яблоко и мелки. Лёгкий ветерок шёлестел травой, камни под ногами казались теплее, чем обычно, а солнце садилось, окрашивая всё в мягкий золотой свет. Он тихо повторил про себя: — «Пока лето не кончилось…»                                           ⋯❉⋯ Следующее лето Хёнджин официально может назвать отстойным. На календаре красиво красовалась уже середина июня, словно само лето забыло наступить. Но Феликса всё ещё не было. Его семья уехала раньше обычного, и вернуться на каникулы он не смог. В тот вечер бабушка сказала это почти шёпотом, будто боялась разбить хрупкую надежду. Теперь каждый день казался одинаковым: он приходил к озеру, садился на камень, но вода отражала только его собственное одиночество. Даже небо с редкими облаками будто спрашивало: «Зачем ты всё ещё ждёшь?» Он пытался занять себя чем-то, помогал бабушке в огороде, таскал воду из колодца, иногда читал старые книги, найденные на чердаке. Но всё это было каким-то чужим, ненастоящим. Смеялся, когда соседи заходили в гости, а внутри у него стояла тяжесть. Иногда ему казалось, что он всё ещё слышит шаги Феликса где-то позади, на тропинке к озеру, на скрипучем полу сеней. Он резко оборачивался, сердце подпрыгивало, но там никого не было. К концу июня Хёнджин перестал звать его вслух. Только мысленно, глядя на воду, он повторял: «Ну когда же ты вернёшься?» А озеро хранило молчание. Как и шёпот камней, что не раскрывал чужие имена.                          ⋯❉⋯End of flashback⋯❉⋯       Руки так и застыли. Глубины воспоминания больно ударили по холодному рассудку, заставляя его вынырнуть обратно в реальность. После долгого погружения в прошлое, в то, что он сам когда-то называл «счастливым детством», настоящее казалось особенно пустым и чужим. Он сидел в комнате с картонной коробкой, полной детских мелочей. Пожухлый кораблик из бумаги, высохший браслет из резинок, несколько гладких камней с неровными рисунками. Всё это лежало на дне вперемешку, будто чужой мусор, а не его жизнь. Хёнджин резко захлопнул картонную коробку, словно запечатал дверь в прошлое, и не стал задвигать её под кровать. Пусть стоит здесь не пылится, а напоминает о том, что прячется в углах. Выйдя из комнаты, он медленно двинулся по коридору, где скрипучие половицы уже не шептали колыбельную, а звучали как предупреждение. Он вышел на крыльцо. Бабушка сидела там, сгорбившись над чашкой кофе. Хёнджин опустился рядом и осторожно взял её руку, чувствуя хрупкость тонкой кожи. В этот момент его пронзила мысль, холодный, леденящий страх. Он потерял Феликса, его солнечное созвездие, внезапно, без прощания. Разрыв, который оставил в нём пустоту, куда засасывало весь свет и смех. Он смотрел на морщинки вокруг её глаз, на её седые волосы, и в его груди поднималась паника. А вдруг и она тоже исчезнет? Растворится, рассыплется сквозь пальцы? Ведь единожды он уже потерял дорогого человека, над чьей головой вставало солнце. Хёнджин должен быть бдительнее. Он ведь учиться на своих ошибках. Или нет же нет? Он сжал её руку крепче. Он будет сидеть здесь, рядом, впитывая запах кофе и тепла, не позволяя ни единому мгновению проскользнуть мимо. Он не знал, можно ли научиться на своих ошибках в этой гонке со временем, но он знал одно. он не позволит пропустить себе ещё одно прощание.