Плен сердца

Утро выдалось туманным. Влажный воздух окутывал сад, превращая каждую ветку и лист в хрупкое произведение искусства, покрытое бисером росы. Элиана шла по гравиевой дорожке, стараясь ступать бесшумно. В кармане её простого льняного платья лежали засушенные цветы — лаванда и ромашка, собранные ещё в деревне. Они почти утратили аромат, но оставались единственным осязаемым напоминанием о прежней жизни. Она остановилась у старой яблони, чьи ветви склонялись над каменной скамьёй. Здесь, в укромном уголке сада, где редко появлялись слуги, Элиана чувствовала себя чуть свободнее. Достав из рукава сложенный лист бумаги и угольный карандаш, она села и начала писать. Строки выходили неровными, дрожащими: "Дорогая Анна, если это письмо дойдёт до тебя… Я не знаю, как описать, что со мной происходит. Дни здесь тянутся, как вечность. Я стараюсь быть сильной, но иногда кажется, что я теряю себя. Помнишь, как мы с тобой собирали цветы у реки? Теперь у меня остались только засушенные лепестки — всё, что связывает меня с домом…" Элиана замерла, подбирая слова. Она хотела рассказать подруге о Гилберте, о разговоре с лордом Виктором, о том, как страх и надежда сплетаются в её душе в один тугой узел. Но как передать это на бумаге, не подвергая Анну опасности? Она склонилась над листом, выводя последнюю фразу: "Если ты получишь это, знай — я думаю о тебе каждый день. И молюсь, чтобы однажды мы снова увиделись…" В этот момент за спиной раздался хруст гравия. Элиана вздрогнула, резко обернулась и увидела Виктора. Он стоял в нескольких шагах от неё, в утреннем свете его лицо казалось особенно строгим. Взгляд его мгновенно упал на бумагу в её руках. — Что это? — спросил он, делая шаг вперёд. Элиана поспешно сложила лист, прижимая его к груди: — Ничего, милорд. Просто… набросок. Виктор подошёл ближе, его шаги звучали твёрдо и неумолимо. — Покажи, — он протянул руку. Девушка заколебалась, но перечить не посмела. Дрожащими пальцами она протянула ему письмо. Виктор развернул лист, пробежал глазами по строкам. Его лицо потемнело. — Анна? — произнёс он с холодной усмешкой. — Кто это? Подруга из деревни? Элиана молчала, опустив глаза. — Значит, ты всё ещё цепляешься за прошлое, — его голос стал жёстче. — За тех, кто остался там, за стенами замка. — Он сложил лист пополам, затем ещё раз — и резким движением разорвал его на две части. Потом ещё и ещё, пока бумага не превратилась в клочки, которые он бросил на землю. Ветер подхватил их, разметав по мокрой траве. — У тебя нет прошлого, — произнёс Виктор, глядя ей прямо в глаза. — Есть только я. И настоящее, которое я даю тебе. Элиана почувствовала, как к горлу подступает ком. В кармане пальцы невольно сжались вокруг засушенных цветов — крошечного символа её прежней жизни. Она не подняла глаз, боясь, что в них он увидит то, чего не должен: боль, обиду, бунт. Виктор сделал шаг ближе, взял её за подбородок, заставляя поднять голову. — Посмотри на меня, — приказал он. Она подчинилась. В его взгляде читалась смесь властности и чего‑то ещё — чего‑то, что она не могла определить. Нежность? Вина? Или просто новое проявление власти? Не говоря больше ни слова, он наклонился и поцеловал её. Не нежно, но уже не так грубо, как в первый раз. В этом поцелуе была не только сила, но и странная, почти болезненная настойчивость — словно он пытался не просто подчинить, а убедить её в чём‑то. Убедить, что его мир — единственный, который имеет значение. Элиана стояла неподвижно, чувствуя, как его руки скользят по её плечам, спускаются вдоль спины. Она не сопротивлялась, но внутри всё сжималось. Пальцы в кармане всё ещё сжимали засушенные цветы, и это прикосновение к чему‑то родному, далёкому, давало ей силы не сломаться окончательно. — Милорд, — прошептала она, опуская глаза, щёки вспыхнули румянцем. Виктор смотрел на Элиану, а потом резко сократил дистанцию. В его облике, сочетавшем в себе мужскую силу и женственную грацию, вспыхнула властная решимость. Он не терпел промедления. — За дерево, — прорычал он властно, указывая на огромный дуб в укромном углу сада, где густая листва скрывала от посторонних глаз. Его голос был как удар хлыста — не терпел возражений. Элиана задрожала, но ноги сами понесли её туда, сердце колотилось в груди. За стволом дуба она остановилась, прижавшись спиной к шершавой коре, платье намокло от росы. Виктор подошёл вплотную, его мускулистое тело в расшитом камзоле нависло над ней. Руки грубо схватили её за талию, прижимая к себе. Его действия не были нежными, в них сквозила доля болезненной настойчивости, словно в этот критический момент ему нужно было закрепить свою власть над ней физически. — Ты моя любовница, Элиана. Твоë тело создано для меня. Поняла? — прошептал он в ухо, дыхание обожгло кожу. Она кивнула, губы дрожали: — Да, милорд... Я ваша... Он рассмеялся низко, животно, и одной рукой задрал её платье и фартук, обнажив белые ягодицы в кружевных трусиках. Пальцы грубо потянули ткань в сторону, не снимая — он решил трахать её в одежде, чувствуя, как она пачкается от его похоти. Его ладонь шлёпнула по заднице, оставляя красный след. — На колени, Элиана. Обслужи господина. Элиана опустилась на траву, колени утонули в мягкой земле. — А теперь отсоси мне, — велел он. — Я... Это как-то... — Элиану передëрнуло от его приказа. — Давай, милая. Я жду. Ты обещала быть послушной. Она дрожащими руками расстегнула его штаны, и длинный, толстый, венозный член вырвался наружу, упираясь в её губы. Запах мускуса ударил в ноздри — солёный, животный. — Соси его глубоко, до глотки, — приказал он, схватив за волосы. Она послушно раскрыла ротик, губы обхватили головку, язык медленно закружил по уздечке. Виктор толкнулся вперёд, член вошёл в горло, вызывая слюни и кашель. — Да, вот так, глотай мою сперму, служанка. Ты для этого рождена. — Он трахал её рот ритмично, слюна стекала по подбородку на фартук, пачкая белую ткань. Элиана давилась, но не смела отстраниться — подчинение было её сутью. Наконец, он выдернул член, блестящий от её слюны. — Встань раком, лицом к дереву. Покажи свою мокрую щель. Она повиновалась, уперевшись руками в ствол, задрав задницу. Виктор сорвал трусики в сторону, пальцы нырнули в её нутро — она была насквозь влажной, соки текли по бёдрам. — Какая же ты мокрая, Элиана. Весна тебя разжижила, да? Хочешь, чтоб я проник в тебя? — Да, милорд, пожалуйста... Овладейте мной, — простонала она, виляя задом, хотя в глубине души хотелось отказать, но он ждал еë послушания. Он не стал медлить: головка члена упёрлась в губы вагины, и одним толчком вошёл до упора. Элиана вскрикнула, тело пронзила сладкая боль — его фаллос растягивал стенки, заполняя полностью. Виктор схватил её за бёдра, впиваясь пальцами, и начал долбить яростно, шлёпая яйцами по клитору. Платье задралось, чулки порвались от трения о кору, фартук болтался, пропитываясь потом и соками. — Твоë тело — моë, слышишь? Сжимай его, я сказал! — рычал он, ускоряя темп. Она стонала, впиваясь ногтями в дуб: — Ваша, милорд... Двигайтесь сильнее... Я ваша! Сад наполнился влажными шлепками, её соки брызгали на траву, смешиваясь с росой. Весенний ветерок ласкал разгорячённые тела, цветы вокруг качались, будто в такт их соитию. Виктор шлёпал по ягодицам, оставляя следы, тянул за волосы, заставляя выгибаться сильнее. — Кончай, Элиана, на мой член! Оргазм накрыл Элиану волной — тело затряслось, лоно сжалось спазмами, сперма брызнула на его штаны. — Дааа! — завыла она. Виктор не выдержал: с рёвом вонзился глубже и залил её спермой — горячие струи хлестали внутрь, вытекая по чулкам. Он вышел, член обтекал их смешанными соками. Элиана тяжело дышала от пережитого, сама от себя такого не ожидая. Это был акт обладания, совершённый с сухой, почти деловой жестокостью, лишённой грубости, но полной неоспоримого приказа. Элиана не сопротивлялась; она лишь плотно зажмурилась, подчиняясь его воле и тяжести его тела. В этом вторжении не было страсти, лишь ледяное утверждение его права распоряжаться ею так же, как и этими опасными бумагами. Когда он отстранился, её дыхание было прерывистым. Виктор провёл большим пальцем по её щеке. — Ты будешь помнить только это, — тихо сказал он. — Только здесь. Только со мной. — Он отпустил её, оправил свою одежду и сделал шаг назад. — Возвращайся в замок, — приказал он уже обычным тоном. — И чтобы больше никаких писем. Элиана кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она подобрала с земли угольный карандаш, оправила платье и направилась к дворцу. В кармане по‑прежнему лежали цветы — маленькие, хрупкие, но всё ещё целые. Отойдя на несколько шагов, она оглянулась. Виктор стоял у яблони, глядя ей вслед. Его фигура в утреннем тумане казалась почти призрачной. Элиана сжала цветы в кулаке, ощущая, как их сухие лепестки оставляют слабый след на коже. "Они не могут забрать всё, — подумала она. — Пока я помню, пока держу это в руках, часть меня остаётся свободной". Туман сгущался, скрывая сад, но в душе Элианы что‑то начало меняться. Не бунт — ещё нет. Но и не покорность. Что‑то среднее: тихая, упрямая решимость сохранить хотя бы крупицы себя. Она шла к замку, а за её спиной ветер разносил по саду клочки разорванного письма — как пепел сожжённых воспоминаний. *** Ближе к полудню замок наполнился гостями — в честь приближающегося праздника лорд Виктор устраивал приём. Элиана, помогая Маргарет в парадной зале, старалась держаться в тени, но чувствовала на себе любопытные взгляды. В дальнем углу зала, возле большого гобелена с изображением охоты, собралась группа знатных дам. Среди них выделялась Изабелла — высокая, с горделивой осанкой и острым взглядом. Бывшая любовница Виктора, она так и не смирилась с тем, что он перестал уделять ей внимание. — Вы слышали? — донёсся до Элианы её голос, намеренно громкий и язвительный. — Лорд Виктор держит у себя в замке какую‑то крестьянку. Говорят, он собирается сделать её своей любовницей! Дамы переглянулись, зашептались, прикрывая рты веерами. Одна из них, молодая графиня с рыжими кудрями, приподняла бровь: — Неужели? Но она же совсем простая… — Вот именно! — подхватила Изабелла. — И это после всех его речей о благородстве и чести! Представляете, он даже позволяет ей находиться рядом во время трапез. А вчера я видела, как он смотрел на неё… Совсем не так, как на нас, леди высшего света. Элиана замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она опустила голову, пытаясь сосредоточиться на вазе с цветами, которую держала в руках, но слова продолжали долетать до неё: — Бедняжка, — вздохнула другая дама. — Наверняка запугал её до смерти. — Или пообещал богатства, — фыркнула Изабелла. — Но долго она не продержится. Виктор быстро теряет интерес к игрушкам. Одна из дам, обернувшись, бросила на Элиану презрительный взгляд — холодный, оценивающий, полный нескрываемого осуждения. Девушка невольно отступила, чуть не выронив вазу. Маргарет, заметив её смятение, подошла ближе и тихо шепнула: — Не слушай их, дитя. Эти дамы только и умеют, что клеветать. Их слова — как осенний ветер: шумны, но пусты. Но Элиана всё равно ощущала на себе взгляды — колючие, насмешливые, любопытные. Когда она проходила мимо группы гостей, разговоры на мгновение смолкали, а затем возобновлялись с новой силой. Кто‑то демонстративно отодвигался, кто‑то шептал что‑то на ухо соседу, бросая на неё косые взгляды. В груди всё сжалось. Раньше она чувствовала себя невидимой — теперь же стала объектом всеобщего внимания, и это внимание было отравлено ядом слухов. Элиана крепче сжала стебли цветов в вазе, стараясь унять дрожь в руках. "Пусть говорят что хотят, — мысленно твердила она. — Это не изменит того, кто я есть". Но когда она подняла глаза, то встретилась взглядом с Изабеллой. Та улыбнулась — холодно, победно, — и что‑то шепнула на ухо графине. Обе женщины рассмеялись. Элиана опустила глаза и поспешила прочь, стараясь не замечать, как шепотки и смешки следуют за ней, словно тени. В кармане платья по‑прежнему лежали засушенные цветы. Она сжала их в кулаке — единственное, что пока оставалось её собственным, неподвластным чужим словам и суждениям. *** Позже, в галерее, украшенной портретами предков Виктора, Изабелла всё же сумела поймать его одного. Она подошла бесшумно, шурша тяжёлой парчой платья, и остановилась в шаге от него. — Виктор, — её голос звучал сладко, но в нём звенела сталь. — Ты действительно не видишь, что происходит? Виктор, рассматривавший старинный доспех, обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло раздражение. — О чём ты, Изабелла? — холодно спросил он. Она сделала шаг ближе, понизила голос, хотя в галерее, кроме них, никого не было: — О ней. О твоей крестьянке. Неужели ты всерьёз думаешь, что она тебя любит? Она просто хочет использовать тебя, чтобы выбраться из грязи, занять место рядом с лордом. Ты для неё — лестница, не более. Виктор слегка прищурился. Он сложил руки на груди, всем видом показывая, что не намерен поддаваться на провокации. — Ты так много знаешь о её чувствах? — в его тоне сквозила ирония. — Или это просто зависть говорит в тебе? Изабелла вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Её губы изогнулись в горькой улыбке. — Зависть? Нет, Виктор. Я беспокоюсь о тебе. Помнишь, как она смотрела на тебя вчера за ужином? В её глазах не было любви — только расчёт. Она играет тобой, а ты слишком ослеплён, чтобы это заметить. Он отвернулся к окну, за которым раскинулся парк. Солнечный луч упал на его профиль, подчеркнув мягкую линию челюсти. — Ты ошибаешься, — произнёс он глухо. — И слишком много себе позволяешь. — Но подумай сам! — Изабелла не сдавалась. Она коснулась его рукава, пытаясь привлечь внимание. — Она из деревни, она не знает наших правил, наших традиций. Что будет, когда она получит то, что хочет? Бросит тебя, как только появится возможность. Или ещё хуже — втянет в какой‑нибудь скандал, который запятнает твоё имя. Виктор резко повернулся к ней, и в его взгляде вспыхнула сталь: — Хватит, Изабелла. Я сам разберусь, кому доверять. Твои домыслы не имеют ничего общего с реальностью. Она отдёрнула руку, но не отступила: — Ты пожалеешь об этом, Виктор. Когда она разобьёт тебе сердце, вспомни мои слова. Лорд сделал шаг вперёд, нависая над ней: — Если я и пожалею о чём‑то, то лишь о том, что потратил время на этот разговор. Больше не поднимай эту тему. И не смей оскорблять Элиану в моём присутствии. Изабелла побледнела. На мгновение в её глазах мелькнула настоящая боль, но она тут же сменилась холодной яростью. — Как пожелаешь, — процедила она сквозь зубы. — Но когда всё рухнет, не говори, что я не предупреждала. Развернувшись, она стремительно направилась к выходу, шурша юбками. Её спина была прямой, как струна, а шаги — резкими и чёткими. Виктор проводил её взглядом, затем снова повернулся к окну. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть наваждение. В голове крутились слова Изабеллы, но перед глазами стояло другое — лицо Элианы, когда он разорвал письмо, а потом снова овладел ею. Её глаза, полные боли и сдерживаемых слёз. "Она не такая", — мысленно повторил он. Но тень сомнения, брошенная Изабеллой, всё же зацепилась где‑то внутри, как колючка, которую не так просто выдернуть. Он отошёл от окна и направился вглубь галереи. Мимо портретов предков, чьи строгие лица, казалось, осуждающе смотрели на него. Виктор замедлил шаг у изображения своего деда — того самого, кто учил его никогда не поддаваться эмоциям и всегда ставить интересы рода выше личных желаний. "Что бы ты сказал сейчас, дед? — подумал Виктор, вглядываясь в суровое лицо на полотне. Но ответа не последовало. Только тишина старинной галереи и далёкие голоса гостей, доносившиеся снизу, напоминали, что жизнь идёт дальше — со всеми её интригами, страхами и надеждами. *** Тем временем Элиана, укрывшись в небольшой нише у лестницы, пыталась прийти в себя. Она прислонилась к прохладной каменной стене, глубоко вдыхая, чтобы унять дрожь. Пальцы всё ещё сжимали стебли цветов в вазе — она так и не успела поставить их на место. Рядом послышались лёгкие шаги. Элиана подняла глаза и увидела Маргарет, которая подошла к ней с заботливой улыбкой. — Всё хорошо, дитя? — тихо спросила пожилая женщина, коснувшись её плеча. Элиана кивнула, но её губы дрожали. — Они… они говорят обо мне ужасные вещи. Будто я какая‑то хищница, которая охотится на лорда Виктора. Но это неправда! Я даже не знаю, чего он от меня хочет… Маргарет вздохнула и поправила выбившуюся прядь волос Элианы. — Знаю, милая. Знаю, что это не так. Ты — добрая душа, и сердце у тебя чистое. А эти дамы… Они просто не могут смириться с тем, что Виктор обратил внимание не на одну из них. — Но почему именно я? — прошептала Элиана. — Я не просила об этом. Я просто хочу вернуться домой… — Тише, тише, — Маргарет притянула её к себе, обнимая за плечи. — Всё образуется. Нужно только набраться терпения. И помни: не все здесь враги. Есть и те, кто готов помочь. Элиана отстранилась и вытерла невольные слёзы. — Спасибо вам, Маргарет. Вы так добры ко мне… — Просто я вижу в тебе то, чего не замечают другие, — улыбнулась женщина. — Силу и достоинство. И поверь, рано или поздно это увидят и остальные. Они помолчали немного. Затем Маргарет мягко подтолкнула Элиану к лестнице: — А теперь давай вернёмся к работе. Не стоит давать им повод думать, что их слова тебя сломили. Покажи им, что ты выше их сплетен. Элиана глубоко вздохнула, расправила плечи и кивнула. В кармане платья она нащупала засушенные цветы — маленький талисман, напоминание о доме. Сжав их на мгновение, она почувствовала, как к ней возвращается решимость. "Они не победят, — подумала она. — Я не позволю". Поднявшись по лестнице, Элиана бросила взгляд вниз, в главный зал, где гости продолжали перешёптываться и бросать на неё косые взгляды. Но теперь она не опустила глаза. Вместо этого она распрямила спину и пошла вперёд — уверенно, с высоко поднятой головой. В этот момент где‑то в глубине замка Виктор, всё ещё стоявший у портрета деда, вдруг ощутил странное спокойствие. Он отвернулся от полотна и решительно направился к выходу из галереи. "Хватит сомнений, — твёрдо решил он. — Я знаю, что правильно. И я буду защищать то, что считаю важным". Его шаги зазвучали увереннее, эхом отдаваясь в старинном коридоре. Впереди его ждали гости, приём и множество лиц, но теперь он знал, что должен сделать. Виктор решительно зашагал по коридору, его шаги эхом отдавались от каменных стен. Он свернул в боковой проход, ведущий к парадной лестнице, и замер на мгновение, глядя вниз. В главном зале кипела жизнь: гости переходили от группы к группе, звенел смех, шуршали платья, позвякивали бокалы. В дальнем конце зала он заметил Элиану. Она стояла у колонны, держа в руках поднос с напитками, и старалась быть как можно незаметнее. Но даже так она притягивала взгляды — не нарочитой красотой, а какой‑то внутренней чистотой, которая пробивалась сквозь её скромность. — Милорд, — раздался рядом голос дворецкого. — Граф Орлейский спрашивает, когда вы присоединитесь к гостям. Виктор оторвал взгляд от Элианы и повернулся к слуге: — Передай графу, что я буду через минуту. И попроси мажордома подать моё любимое бордо — то, что из подвала 1582 года. Дворецкий поклонился и отошёл. Виктор ещё раз посмотрел вниз, но Элианы уже не было на прежнем месте. Вместо неё у колонны стояла Изабелла и смотрела прямо на него — с вызовом, с затаённой обидой во взгляде. Он стиснул зубы и начал спускаться по лестнице. *** Элиана, оставив поднос на боковом столике, пробиралась вдоль стены к выходу из зала. Ей хотелось глотнуть свежего воздуха, прийти в себя после всех этих взглядов и перешёптываний. — Куда же ты так спешишь? — раздался за спиной знакомый голос. Она обернулась и увидела сира Гарольда, верного друга и оруженосца лорда Виктора. Он стоял, прислонившись к стене, и улыбался — не насмешливо, а скорее сочувственно. — Сир Гарольд… — Элиана невольно оглянулась, проверяя, не слышит ли кто их разговора. — Мне нужно выйти. Здесь слишком душно. Он выпрямился и сделал шаг к ней: — Я провожу тебя. Ты выглядишь… напряжённой. Что случилось? Элиана вздохнула: — Ничего такого, чего бы вы не знали. Все вокруг шепчутся, осуждают, смотрят так, будто я совершила какое‑то преступление. Сир Гарольд нахмурился: — Это из‑за Виктора? Она опустила глаза: — Да. Изабелла распускает слухи, дамы повторяют… А я даже не понимаю, чего от меня хочет сам лорд Виктор. Сир Гарольд помолчал, потом тихо сказал: — Виктор — человек долга. Он привык всё взвешивать, рассчитывать, не любит неожиданностей. Но он справедлив. И уж точно не станет мучить кого‑то просто ради забавы. — Тогда почему он так со мной? — в голосе Элианы прозвучала боль. — То отталкивает, то… — она запнулась, вспомнив утренний поцелуй и то, что последовало дальше, — …то ведёт себя так, будто я для него что‑то значу. Сир Гарольд положил руку на эфес меча — старая привычка, выработанная годами службы: — Дай ему время. И себе тоже. Виктор редко меняет свои решения, но если уж решает что‑то для себя — идёт до конца. Он не из тех, кто играет чужими чувствами. — А если его решение мне не понравится? — тихо спросила Элиана. — Тогда ты всегда можешь сказать "нет", — сир Гарольд слегка сжал её плечо. — Ты не безвольная кукла, Элиана. Ты — человек со своим сердцем, своими желаниями. Не позволяй никому лишить тебя этого. Она подняла глаза и впервые за день улыбнулась — искренне, благодарно: — Спасибо, сир Гарольд. Вы добрый человек. — Просто стараюсь быть верным другом — и Виктору, и тем, кто рядом с ним, — он улыбнулся в ответ. — А теперь идём. Я провожу тебя до сада, там сейчас тихо и прохладно. Они двинулись к боковой двери, но у самого выхода Элиана остановилась: — Сир Гарольд, обещайте мне одну вещь. — Какую? — Не вмешивайтесь в это. Не спорьте с лордом Виктором из‑за меня. Я не хочу, чтобы между вами возникла вражда. Он серьёзно посмотрел на неё: — Обещаю. Но знай: если тебе понадобится помощь, ты всегда можешь на меня рассчитывать. Как друг и как рыцарь, давший клятву защищать слабых. Элиана кивнула, и они вышли в полутёмный коридор, ведущий в сад. *** Тем временем Виктор, спустившись в зал, сразу оказался в окружении гостей. Граф Орлейский, высокий седовласый мужчина с орлиным носом, тут же подхватил его под руку: — Ах, Виктор! Наконец‑то ты соизволил к нам присоединиться. Мы уже начали думать, что ты решил пропустить собственный приём. — Простите, граф, — Виктор вежливо улыбнулся. — Были неотложные дела. — О, я наслышан о твоих новых… увлечениях, — Орлейский понизил голос. — Говорят, ты держишь в замке какую‑то деревенскую девушку? Виктор почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения, но сдержался: — У меня есть подопечная, граф. Это всё, что вам нужно знать. Орлейский поднял брови: — Подопечная? Звучит благородно. Но свет судачит иначе. Говорят, ты потерял голову из‑за какой‑то простушки. — Свет часто судит поспешно, — холодно ответил Виктор. — Давайте сменим тему. Как поживает ваша дочь? Я слышал, она собирается в паломничество к святым местам? Граф тут же переключился на рассказ о дочери, а Виктор, слушая вполуха, незаметно окинул взглядом зал. Изабеллы нигде не было видно, зато у окна мелькнули рыжие кудри графини — той самой, что смеялась над Элианой. "Хватит, — твёрдо решил он. — Сегодня же вечером я поговорю с Элианой. Раз и навсегда расставлю все точки над i". Он вежливо распрощался с графом и направился к выходу — туда, где за дверями начинался сад, где сейчас, возможно, находилась та, о ком он не мог перестать думать. *** В саду Элиана и сир Гарольд остановились у небольшого фонтана. Вода тихо журчала, разбиваясь о камни, в воздухе пахло цветами и влажной землёй. — Здесь хорошо, — вздохнула Элиана, опускаясь на скамью. — Так спокойно… Сир Гарольд сел рядом, поправив перевязь с мечом: — Иногда мне тоже хочется сбежать от всех этих приёмов, титулов, правил. Просто сесть вот так и слушать, как течёт вода. — Вы счастливы здесь? — неожиданно спросила Элиана. — В замке, среди всего этого… блеска? Сир Гарольд задумался: — Когда‑то я думал, что счастье — это слава, подвиги, признание. Но чем старше становлюсь, тем яснее понимаю: счастье — в верности долгу и друзьям. В возможности защищать тех, кто нуждается в защите. Элиана посмотрела на него с благодарностью: — Вы мудрый человек, сир Гарольд. — О нет, — он рассмеялся. — Просто я давно знаю Виктора. Он слишком долго учился не доверять людям. Ему кажется, что слабость — это позволить себе кого‑то полюбить по‑настоящему. — Но разве любовь — это слабость? — тихо спросила Элиана. — Для рыцаря — нет, — сир Гарольд встал и протянул ей руку. — Для рыцаря любовь — это источник силы. Но Виктору нужно время, чтобы это понять. Пойдём обратно. Скоро начнут искать и тебя, и меня. А я обещал не вмешиваться, но не обещал не помогать советом: будь терпелива. И будь честна — прежде всего с собой. Элиана приняла его руку и поднялась: — Спасибо, сир Гарольд. Вы настоящий друг. Они направились обратно к замку, а за их спинами фонтан продолжал тихо журчать, словно нашëптывая что‑то древнее и мудрое — о любви, терпении и надежде. Элиана и сир Гарольд шли по тропинке, усыпанной гравием, в сторону замка. Воздух наполнялся ароматами цветущих роз и лаванды — сад готовился к вечерней прохладе. — Сир Гарольд, — тихо произнесла Элиана, замедляя шаг, — а вы когда‑нибудь любили? По‑настоящему? Оруженосец слегка улыбнулся, глядя вперёд: — Было дело, много лет назад. Дочь кузнеца из соседней деревни. Мы были совсем юны, и чувства казались такими яркими… Но судьба распорядилась иначе — меня призвали на службу к лорду Виктору, а её выдали замуж за другого. — И что стало с вашими чувствами? — спросила Элиана с неподдельным интересом. — Они не исчезли, — задумчиво ответил Гарольд. — Просто… изменились. Из пылкой юношеской страсти превратились в светлую память. Я благодарен судьбе за тот опыт — он научил меня ценить искренность и понимать, что любовь не всегда означает совместное будущее. Главное — чтобы она делала человека лучше. Элиана опустила взгляд на свои руки: — А если любовь причиняет боль? Если ты не знаешь, взаимна ли она, и боишься сделать шаг навстречу? Сир Гарольд остановился и повернулся к ней: — Тогда спроси себя: что хуже — рискнуть и, возможно, ошибиться или никогда не узнать ответа? Страх — плохой советчик, Элиана. Особенно когда речь идёт о сердце. Они продолжили путь. У самых дверей замка Гарольд мягко коснулся её руки: — Помни мои слова. И будь сильной. Элиана кивнула, благодарно улыбнувшись, и вошла внутрь. *** Тем временем Виктор шёл по саду, направляясь к фонтану, где недавно были Элиана и Гарольд. Его шаги были размеренными, но в душе бушевала буря. Он всё ещё видел перед собой лицо Элианы, когда разорвал её письмо и овладел ею, — глаза, полные боли и сдерживаемых слёз. У фонтана он остановился, опëрся рукой о каменную ограду. Вода журчала, словно насмехаясь над его смятением. — Милорд? — раздался за спиной голос. Виктор обернулся. Перед ним стоял старый садовник Трой, держа в руках секатор и корзину с увядшими цветами. — Трой, — кивнул Виктор. — Что ты здесь делаешь в такой час? — Прибираюсь, милорд, — поклонился старик. — Пора убирать отцвëтшие розы, иначе они заберут силы у молодых бутонов. Он начал срезать увядшие цветы, аккуратно складывая их в корзину. — Мудрая мысль, — задумчиво произнёс Виктор. — Иногда нужно избавляться от старого, чтобы дать место новому. Трой поднял на него проницательный взгляд: — Верно, милорд. Но не стоит выбрасывать всё без разбора. Некоторые цветы, хоть и отцвели, всё ещё хранят аромат. Их можно засушить, сохранить на память. Виктор замер, обдумывая слова садовника. — Ты говоришь так, будто знаешь, о чём я думаю. Трой улыбнулся: — Я служу в этом замке сорок лет, милорд. Видел, как росли вы и ваш отец. Видел много влюблённых взглядов и разбитых сердец. Иногда самое ценное — не то, что цветёт сейчас, а то, что научило нас чувствовать. Виктор помолчал, затем спросил: — А что, если боишься ошибиться? Если кажется, что любое решение принесёт боль? Садовник отложил секатор: — Страх — как сорняк, милорд. Если дать ему волю, он заглушит всё остальное. Но если вовремя распознать его и вырвать с корнем… Тогда останется место для чего‑то настоящего. Виктор задумчиво кивнул: — Спасибо, Трой. Твои слова… оказались кстати. Старик поклонился: — Всегда рад помочь, милорд. А теперь позвольте продолжить работу. Виктор отошёл от фонтана и направился к замку. Слова садовника эхом отдавались в голове, переплетаясь с воспоминанием о глазах Элианы. "Может, он прав, — подумал Виктор. — Может, пора перестать бояться и сделать выбор. Настоящий выбор, а не попытку всё контролировать".