Любовь В Наркотиках

--- Город спал тревожно, как наркоман на последней дозе. Моросил дождь, превращая ночные улицы в зеркальный каток, а воздух пах озоном, мокрым асфальтом и дешёвым метамфетамином. Ниннин стояла на крыше заброшенного паркинга, позволяя каплям стекать по её лицу, по тонкой шее, скрытой воротником кожаной куртки. Она любила это чувство — когда мир расплывается, а внутри остается только холодная, кристально чистая ярость. Её называли Королевой Снов, Чёрной Феей, Призраком Торгового Квартала. Для клиентов она была богиней, дарящей эйфорию. Для врагов — кошмаром, от которого не проснуться. Но внутри у Ниннин не было ни бога, ни кошмара. Только одна гниющая, пульсирующая мысль, острая, как осколок бутылки в горле: Жизель. — Опять витаешь в облаках, босс? — Винтер бесшумно появилась из тени, прижимая к груди спортивную сумку. Её тонкие пальцы нервно гладили молнию. — Ты бы хоть зонт брала. Или тебе нравится простужаться и садистски кашлять при сделках? — Заткнись, Винтер, — беззлобно бросила Ниннин, даже не обернувшись. — Товар на месте? — Как всегда. Чище, чем у той стервы с её… — Винтер запнулась, заметив, как побелели костяшки пальцев Ниннин на перилах. — Прости. Я не хотела. — Ничего. — Ниннин наконец повернулась. Её глаза горели неестественным, лихорадочным блеском. Маленькая проблема с головой, которую врачи назвали бы пограничным расстройством, а сама Ниннин называла двигателем. — Говори. Когда я слышу её имя, я чувствую себя живой. Винтер вздохнула. Она знала эту историю с самого начала. Два года назад Ниннин была единственной тенью на рынке — безжалостной, гениальной, непобедимой. А потом в городе появилась Жизель. Француженка с корейскими корнями, которая никогда не повышала голос, улыбалась как змея на солнце и не играла по правилам Ниннин. Клиенты уходили к ней не потому, что у неё был дешевле или лучше товар. А потому, что она умела слушать. Создавала иллюзию безопасности. Безопасность. Для Ниннин это слово было плевком в душу. — Сегодня ночью она забирает новый склад на Южной, — тихо сказала Винтер. — Карина уже там, проверяет логистику. Если мы двинемся сейчас... — Нет. — Ниннин улыбнулась. Эта улыбка была страшнее любого ножа. — Хочу сделать ей больно. Не деньгами. Лично. — Ниннин… — Ты слышала, что она сказала на прошлой неделе? — голос Ниннин вдруг стал тихим, ласковым, почти нежным. Этот тон заставлял Винтер покрываться мурашками. — На встрече кланов она назвала мою партию «достаточно хорошей». Достаточно хорошей. Как будто я её чертова помощница. Как будто я гончая, которую можно погладить и сказать «хорошая девочка». Винтер промолчала. Она помнила тот вечер. Жизель тогда просто поправила прядь волос, улыбнулась одними уголками губ и сказала: «У Ниннин отличный вкус, но ей не хватает стабильности. Взрывной темперамент мешает бизнесу». А потом посмотрела на Ниннин так, будто видела насквозь — все её трещины, все её сломанные шестеренки в голове. И Ниннин сломалась. Схватила пепельницу. Разбила зеркальный столик. Её едва удержали. С тех пор она поклялась: Жизель будет страдать. Долго. Медленно. Сначала потеряет репутацию, потом — клиентов, потом — здоровье. А в конце Ниннин сама нанесёт последний удар. И насладится этим, как лучшей дозой в своей жизни. — Идём, — бросила Ниннин, отталкиваясь от перил. — Покажем нашей «второй» девочке, что бывает, когда встаёшь на пути у первой. --- Южный склад оказался ловушкой. Но не для Ниннин. Когда они с Винтер проникли внутрь через ржавый вентиляционный лаз, помещение встретило их тишиной. Пахло пылью, цементом и какими-то сладковатыми, чужими духами — жасмин и бергамот. Её духи. — Не нравится мне это, — прошептала Винтер, вытаскивая травмат. Ниннин лишь усмехнулась. В её руке блеснул тонкий стилет. Она шла вперёд пружинистой, хищной походкой, чувствуя, как привычный гнев разгоняет кровь лучше любого наркотика. И тут зажёгся свет. Яркий, белый, больничный. Ниннин заморгала, инстинктивно прикрывая глаза рукой, и сквозь слепящие пятна увидела её. Жизель сидела на старом диване посреди склада, положив ногу на ногу, и держала в руке бокал с красным вином. Рядом, прислонившись к колонне, стояла Карина — высокая, спокойная, с неизменной улыбкой кота, который наелся сметаны. — А вот и наша вечно недовольная соседка, — промурлыкала Жизель. Её голос тек, как карамель, но глаза оставались холодными, как дно океана. — Ниннин, Ниннин… Ты же умная девочка. Неужели поверила, что я так просто оставлю новый склад без охраны? Ниннин замерла. Внутри всё кипело. Хотелось броситься вперёд, вонзить стилет в эту идеальную, насмешливую глотку, смотреть, как алая кровь смешивается с бордовым вином. Но ноги не слушались. Потому что Жизель смотрела на неё так, будто уже знала каждый следующий шаг. — Ты специально пустила слух, — процедила Ниннин. — Знала, что я приду. — Конечно, знала. — Жизель сделала глоток, не отрывая взгляда. — Ты всегда приходишь. Как маленькая собачка на запах кровяной колбасы. Это одновременно умиляет и раздражает. — Пошла ты. — Остроумно. — Жизель поставила бокал и медленно поднялась. Она была выше Ниннин на полголовы, и сейчас, когда они стояли друг напротив друга, это преимущество казалось преднамеренным унижением. — Послушай меня, Ниннин. Я устала от твоих истерик. Мы занимаемся одним делом, и нам обеим выгодно не мешать друг другу. Но ты, вместо того чтобы считать прибыль, тратишь время на детские пакости: испорченные партии товара, наводки полиции, сплетни среди клиентов. — Ты первая начала, — выплюнула Ниннин. — «Достаточно хорошая»? Я была лучшей в этом городе, пока ты не приползла со своей улыбочкой и фальшивым французским шармом. — Я назвала твою партию достаточно хорошей, — спокойно повторила Жизель, делая шаг вперёд, — потому что ты могла бы быть идеальной. Но тебе мешает твоя одержимость. Тобой движет ненависть, а не амбиции. И это твоя главная слабость. Тишина стала вязкой. Винтер и Карина замерли, как статуи, боясь пошевелиться. А потом Ниннин сделала то, чего Жизель не ожидала. Она не бросилась с ножом. Не закричала. Она вдруг рассмеялась — отрывисто, нервно, краем губ. — Знаешь, в чём твоя проблема, Жизель? — прошептала Ниннин, подходя так близко, что они почти касались грудью. — Ты думаешь, что я ненавижу тебя за бизнес. За деньги. За титул. Но это не так. — Правда? — бровь Жизель слегка приподнялась. — И за что же? Ниннин наклонилась к самому её уху. Её дыхание обожгло шею Жизель холодом и чем-то ещё, чему нельзя было найти названия. — Я ненавижу тебя за то, что ты единственная, кто заставляет моё сердце биться быстрее. — Ниннин отстранилась, криво усмехнулась и добавила уже громче, для всех: — И однажды я убью тебя за это. Обещаю. Она развернулась и, не оглядываясь, пошла к выходу. Винтер, бросив извиняющийся взгляд на Карину, поспешила за ней. Жизель осталась стоять посреди склада. Её лицо ничего не выражало. Только пальцы слегка дрожали, когда она снова взяла бокал. — Карина, — позвала она тихо. — Да, босс? — Узнай, где сейчас живёт психотерапевт Ниннин. И запиши меня к нему на завтра. Карина удивлённо вскинула бровь. — Я хочу понять, — Жизель поднесла бокал к губам и прошептала в вино, почти с нежностью, — как мне одновременно хочется свернуть ей шею и притянуть за затылок, чтобы поцеловать, пока она не перестанет дышать. Карина тихонько усмехнулась: — Добро пожаловать в клуб, босс. Тут всем нравится не та, кем следовало бы. А за стенами склада всё так же моросил дождь. И Ниннин, закуривая под козырьком, впервые за долгое время чувствовала не только гнев. Но что-то ещё. Тёплое. Горячее. Безнадёжное. И это пугало её гораздо сильнее любой уличной перестрелки. Вот продолжение первой главы. Оно длиннее, глубже раскрывает характеры и добавляет новый виток напряжения — и притяжения. **** Ниннин не помнила, как добралась до своей квартиры. Обычно она любила контроль — над каждым поворотом руля, над каждым вздохом пассажиров в соседних машинах, над тишиной в наушниках. Но сейчас сознание работало рывками, как заедающая плёнка в старом проекторе. Вот она за рулём чёрного «Мустанга». Винтер что-то говорит на пассажирском сиденье — быстро, тревожно, но слова разбиваются о стекло. Вот она в лифте, смотрит на своё отражение в зеркальной панели. Бледное лицо, растрёпанные чёрные волосы, глаза — слишком блестящие, слишком живые для той, кто должен быть мёртвой внутри. «Единственная, кто заставляет моё сердце биться быстрее». Зачем она это сказала? Зачем, чёрт возьми, она это сказала? Это было похоже на признание в любви — только более извращённое, более уродливое, более честное, чем всё, что Ниннин позволяла себе за последние два года. — Ты в порядке? — голос Винтер прорвался сквозь вату. Они уже стояли в прихожей Ниннин. Света не было, только неоновая вывеска круглосуточного магазина за окном разбрасывала по стенам красные и синие пятна. — Я в полном порядке, — автоматически ответила Ниннин. Она стянула куртку, бросила её на пол. Стилет всё ещё был зажат в пальцах; она не заметила, что так и не убрала его. — Ты сказала той стерве, что она заставляет твоё сердце биться быстрее. — Винтер прислонилась к дверному косяку, скрестив руки. В её голосе не было осуждения — только усталая забота. — Ниннин, ты серьёзно? Ты только что сама дала ей оружие против себя. Теперь Жизель знает, что победить тебя можно не пулей, а… ну… словами, что ли. — Ничего она не знает. — Ниннин с силой воткнула стилет в деревянную столешницу. Лезвие вошло до половины, задрожало, как стрела в теле врага. — Я соврала. Я сказала это, чтобы сбить её с толку. Чтобы она думала, будто у меня к ней какие-то… чувства. А сама дождусь, когда она ослабит хватку, и тогда… — Что «тогда»? — перебила Винтер. — Ты будешь её убивать уже два года. Ты угрожала ей, портила её сделки, один раз даже подожгла её машину. И что? Она всё ещё здесь. Всё ещё в деле. Всё ещё в твоей голове. Ниннин резко обернулась. Глаза сузились, ноздри раздулись. — Ты на чьей стороне, Винтер? — На твоей, босс. Всегда. — Винтер опустила взгляд. — Поэтому мне и больно смотреть, как ты сама себя уничтожаешь. Жизель — не твой враг. Твой враг — это та часть тебя, которая не может отпустить. — Не нужно читать мне лекции, — отрезала Ниннин, но голос уже не звучал так жёстко. Где-то глубоко внутри, в том колодце, куда она заталкивала всё ненужное, заворочалось что-то тяжёлое. — Я справлюсь. — Конечно. — Винтер вздохнула и выпрямилась. — Я пойду. Завтра утром встреча с дилерами на востоке. Не проспи. — Винтер. Та остановилась на пороге, обернулась. Ниннин стояла посреди комнаты, в одном чёрном топе, босая, с растрёпанными волосами и глазами, которые сейчас казались бездонными и детскими одновременно. Такой её никто не видел. Таким её не должен был видеть никто. — Ты когда-нибудь ненавидела кого-то так, — тихо спросила Ниннин, — что хотела убить? И при этом так, что не могла дышать без этой ненависти? Винтер помолчала. Потом усмехнулась грустно: — Я когда-то любила. Очень сильно. Потом этот человек предал меня. И я подумала, что ненавижу его. Но потом поняла: настоящая ненависть — это когда ты всё ещё помнишь, как пахнет его шея. Когда ты просыпаешься посреди ночи и на секунду забываешь, что вы враги. И в этой секунде — весь ад. Ниннин замерла. — Так что да, — добавила Винтер, уже открывая дверь. — Я знаю. И знаю ещё кое-что: эта херня никогда не заканчивается, пока один из вас не умрёт. Или пока вы оба не признаете, что то, что между вами, — это не ненависть. И никогда ей не было. Дверь захлопнулась. Ниннин осталась одна. Она медленно опустилась на диван, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене. «Это не ненависть». Чушь. Полная чушь. Она хотела видеть боль в глазах Жизель. Хотела слышать, как та задыхается от страха. Хотела… Хотела снова почувствовать тепло её дыхания у своей щеки. Потому что, когда она наклонилась к уху Жизель на том складе, когда она прошептала эти безумные слова — между ними не было расстояния. И в ту секунду Ниннин поняла кое-что, что отказывалась признавать. Она не хотела убивать Жизель. Она хотела обладать ей. Полностью. До конца. Чтобы никто больше не слышал этот низкий, с хрипотцой голос. Чтобы никто не видел, как эти длинные пальцы с идеальным маникюром крутят бокал с вином. Чтобы Жизель смотрела только на неё — пусть даже со страхом. Пусть даже с ненавистью. Лишь бы смотрела. — Ты больна, Ниннин, — прошептала она себе под нос. — Ты действительно, чертовски больна. И улыбнулась. Потому что эта больная часть нравилась ей больше, чем вся остальная. --- В ту же ночь, в другом конце города, в квартире с панорамными окнами и видом на реку, Жизель не могла уснуть. Она сидела на подоконнике, закутавшись в шёлковый халат, и смотрела, как огни города отражаются в чёрной воде. В одной руке — пустой бокал, в другой — телефон. На экране — непрочитанное сообщение от Карины: «Психотерапевт принимает в четверг. Записала тебя на вечер. Скажешь спасибо». Жизель забросила телефон на диван и откинула голову назад, подставляя шею лунному свету. «Я ненавижу тебя за то, что ты единственная, кто заставляет моё сердце биться быстрее». Что это было? Угроза? Признание? Или очередной виток безумия той, кого в городе боялись больше, чем полиции? Жизель встречала много опасных людей. Она сама была опасной — другим способом, более холодным, более рациональным. Но Ниннин… Ниннин была другой. Она не просчитывала риски, не играла в долгую. Она действовала как огонь: быстро, необдуманно, сметая всё на своём пути. И этим подкупала. И этим пугала. Жизель закрыла глаза и позволила себе вспомнить. Вот Ниннин входит на склад — вся напряжённая пружина, стилет в руке, в глазах — шторм. Она прекрасна в своей ярости, как падающая звезда, которую нельзя поймать. Вот она смеётся — этим нервным, отрывистым смехом, от которого у Жизель внутри всё переворачивается. Вот она наклоняется к уху, и на секунду Жизель чувствует запах её кожи — дым, дождь и что-то горькое, вроде полыни. И в ту секунду, всего на одну долбаную секунду, Жизель сама забыла, кто они друг другу. Ей захотелось повернуть голову, коснуться губами щеки Ниннин, почувствовать, вздрогнет ли та. Или ответит. Или вонзит стилет прямо здесь и сейчас. «Боже, какая же я идиотка», — подумала Жизель, открывая глаза. Она встала, прошла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Под глазами — тени, губы чуть припухли от того, что она их покусывала, пока думала. Волосы растрепались. Она выглядела так, будто не спала трое суток. Или будто только что пережила сильное потрясение. — Ты влюбляешься в своего врага, — сказала она своему отражению. — Поздравляю. Это самый тупой сценарий из всех возможных. В дверь позвонили. Жизель нахмурилась. Четыре утра. Никто из её людей не посмел бы беспокоить её в такое время без экстренной причины. Она накинула халат плотнее, вытащила из ящика стола пистолет (компактный «Глок», всегда заряженный) и пошла к двери. На экране домофона — чёрное пальто, мокрые волосы, знакомый силуэт. Жизель замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Это была Ниннин. Она стояла под дождём, подняв лицо к камере, и улыбалась той самой улыбкой — безумной, отчаянной, беззащитной. — Открой, — сказала Ниннин в домофон. Голос звучал хрипло, будто она плакала. Или кричала. Или и то и другое. — Я знаю, что ты не спишь. И знаю, что ты тоже думала обо мне. Жизель прижала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. Пистолет дрожал в руке. «Не открывай, — шепнул внутренний голос. — Это ловушка. Она хочет тебя убить». «А если нет? — ответил другой голос, тихий и опасный. — А если она действительно пришла?» За дверью повисла тишина. Потом Ниннин заговорила снова — медленно, чеканя каждое слово, будто читала стихи: — Я пришла не воевать, Жизель. Я пришла сказать, что… — Она запнулась. Усмехнулась. — Что мне нужна доза. Но не та, которую продаю я. И не та, которую продаёшь ты. Мне нужна доза тебя. Потому что, кажется, я подсела. И от этого ломка такая, что хочется выть. Жизель стояла неподвижно. Дождь барабанил по карнизу. Сердце колотилось так сильно, что, наверное, было слышно даже на лестничной клетке. Она медленно опустила пистолет. Потом нажала кнопку открытия двери. --- Внизу, в холле, Ниннин услышала щелчок замка и выдохнула — так, будто всё это время не дышала. Она не была уверена, зачем пришла. Полчаса назад она сидела на диване и смотрела в потолок, а потом её тело поднялось само, налилось странной, болезненной решимостью, и вот она уже ехала через весь город, нарушая все правила и не заботясь о последствиях. В голове был туман. Но в груди — ясность. Винтер была права. Это никогда не закончится, пока один из них не умрёт. И Ниннин выбрала третий путь — тот, о котором даже боялась думать. Она вошла в лифт, нажала кнопку последнего этажа. Поднимаясь, смотрела на своё отражение в полированных стенах: мокрая, дрожащая, безоружная. Стилет она оставила дома. Это был её единственный жест доброй воли. Лифт остановился. Двери открылись. В конце коридора, в проёме собственной двери, стояла Жизель. В свете лампы она казалась призраком — бледная, серьёзная, с глазами, которые видели слишком много. — Заходи, — сказала Жизель. Голос не дрожал, но в нём было что-то новое. Что-то, чего Ниннин никогда раньше не слышала. Усталость. Отчаяние. Искра. — И если это ловушка, — добавила Жизель, когда Ниннин переступила порог, — клянусь, я сделаю так, что ты пожалеешь, что родилась на свет. — Не ловушка, — ответила Ниннин, закрывая за собой дверь. Они стояли друг напротив друга в маленькой прихожей, пахнущей жасмином и бергамотом, и между ними больше не было складов, не было клиентов, не было борьбы за власть. Было только это. Тяжёлое, неправильное, невозможное — и от того совершенно неизбежное. — Ты пришла без оружия? — спросила Жизель, заметив пустые руки Ниннин. — Я пришла без оружия. — Дура. — Знаю. — Иди в душ, — сказала Жизель, отворачиваясь. — Ты промокла насквозь. Заболеешь — сдохнешь от пневмонии раньше, чем я успею тебя убить. Ниннин улыбнулась. Впервые за долгое время — не криво, не нервно, а почти по-настоящему. — Заботишься? — Изучаю уязвимости, — не оборачиваясь, бросила Жизель. — Твоя иммунная система — самая слабая из всех твоих слабых мест. — Ты даже не представляешь, насколько ты права, — тихо сказала Ниннин и пошла в ванную, оставляя на паркете мокрые следы. А Жизель осталась стоять на кухне, сжимая край столешницы, и пыталась убедить себя, что сейчас она совершает самую большую ошибку в своей жизни. Потому что Ниннин была её врагом. Потому что Ниннин была опасна. Потому что Ниннин пахла дождём и полынью, и Жизель уже знала, что не сможет остановиться. Но она уже не хотела останавливаться. Конец первой главы.