Запах соли, запах олив

      — Пей еще.       Он понял наконец, почему Черная кровь так называется.       Не потому, что играет в бокале глубоким багрянцем.              Не потому, что на вкус отдает слегка соленым морским камнем с тех мест, где растет лоза.       А потому, что пьяный в стельку от нее и чужих пальцев, прижимающих бокал к его губам, он чувствовал, что кровь его густеет и гулко стучит в висках, сводя с ума чернеющим туманом перед глазами.       Он зло и резко запрокинул голову, и стекло лязгнуло о его передние зубы, а по шее потекли щекотно темно-красные струйки вина. Алваро вздрогнул так сильно, что разбил одну из многих чашек со следами шадди. Они стояли вокруг них фарфоровым кольцом, храня следы их поцелуев, когда они еще не смели прикоснуться друг к другу.       Теперь же они лежали на полу, утопая в толстом ковре, совсем как багряноземельцы, и первый маршал плотно сжимал одной рукой запястья младшего кардинальского секретаря.       — Какой упертый мальчишка, — засмеялся Алваро. — Любит вино и не любит меня…       За окном цвела сирень, а от тела соберано почему-то пахло оливковым деревом, когда он наклонялся совсем низко, чтобы расстегнуть черную узкую сутану. Два вздоха — и она исчезла, отброшенная в темноту, а первый маршал дразняще приподнял пальцем тяжелый серебряный наперсный знак с восьмиконечной олларианской звездой и вдруг резко сдернул его, порвав цепочку.       — Может, так будет легче? — прошептал он.       Сердце стучало, как бешенное, Квентину казалось, что и комната вокруг содрогается в такт этим ударам. Соберано провел острым концом эсперы вдоль его груди, мимо шрамов на шее и на ключице, мимо затвердевшего соска, тут же нежно прикасаясь поцелуями к каждой царапине, остававшейся на его покрытом мурашками теле белыми полосами.       — Прекрати, — выдохнул Сильвестр неожиданно сам для себя.       Алваро внимательно посмотрел на него; в черных глазах его в пламени свечей будто плясали кошки. Он вдруг ухмыльнулся.       — А не то что? Пожалуешься на меня Диомиду?       Квентин не нашелся с ответом, и его эспера гулко звякнула обиженно о пол, а Алваро наконец отпустил его запястья. Подниматься он не спешил.       — Боишься меня?       — Нет.       — Тогда… — Квентин ощутил, как ладони соберано скользнули ему под ягодицы, приподнимая бедра, — …не думай ни о чем хоть секунду.       Губы Алваро были горячими и влажными от вина, и Квентин задохнулся, когда соберано взял в рот его член, и вцепился в его тяжелые черные волосы. Алваро согнулся в три погибели, держа его в руках и лаская его языком так яростно, будто мстил за всю прежнюю холодность. Подавляя стон, Квентин прикусил два пальца — они были солеными от пота и терпкими — от морисских благовоний.       — Совсем другое дело… — Он и не заметил, что соберано вновь отстранился от него, не отнимая ни на мгновение рук — смуглых, сильных, будто бы и вправду высеченных из оливкового дерева. Большими пальцами Алваро оглаживал его промежность. Квентину показалось, что щека его выпачкана чем-то белым — неужели он кончил, и даже не понял этого? От вина он совсем перестал соображать что-либо.       Младший секретарь прикусил пальцы еще сильнее, почти до крови, зажмуривая глаза, чтобы не видеть насмешливого обветренного лица. Стыда, хмель, неловкость и это дурацкое сердцебиение заставляли его почти терять сознание, и желание раствориться и оказаться как можно дальше отсюда охватило его с новой силой.       — …глупый, глупый холодный мальчик, — произнес Алваро, накрывая его своим телом.