Влюбить в себя натурала

Шейн не помнил, как они оказались на кровати. Время словно вытекло из комнаты, оставив их в пустом, гулком вакууме. Он сидел, привалившись к плечу Ильи, и смотрел в одну точку на стене, где лампа рисовала неровный круг света. Две тысячи миль. Шейн чувствовал под своей ладонью мерные удары сердца Ильи и понимал, что этот ритм теперь принадлежит не ему. Не их общим ночам. — Значит, в конце месяца ты улетаешь на эти тесты? — прошептал Шейн в изгиб его шеи. Илья кивнул, и его волосы мазнули по щеке Шейна. — Да. Пять дней там. Если показатели подтвердятся... если я выдам то, что они ждут... — он замолчал, но Шейн и так знал продолжение. Если всё пройдет успешно, Илья вернется в Нью-Йорк только для того, чтобы забрать вещи и окончательно разорвать связь с университетом. — Мне понадобится переоформить визу, — негромко добавил Илья, и в его голосе проскользнула сухая, почти металлическая нотка. — Как только я заберу документы из Колумбийского, моя студенческая виза аннулируется. У меня будет всего несколько дней, чтобы подписать контракт с федерацией и перейти на визу P-1. Шейн почувствовал, как внутри всё похолодело. Название «P-1» прозвучало в тишине комнаты как лязг тюремного засова. — P-1? — переспросил Шейн. — Что это? — Это неиммиграционная виза для профессиональных атлетов, — произнес Илья, глядя в потолок. — Она дает мне право легально находиться в стране и тренироваться на базе. Но это поводок, своего рода. По этой визе я привязан к федерации. Если я получу травму, если не покажу результат или если они решат расторгнуть контракт — мой статус сгорит в ту же секунду, и меня депортируют. Шейн сжал кулаки под одеялом. Он понимал: Илья ставил на кон всё. Свободный студент превращался в «ценный актив», чьё право дышать американским воздухом теперь зависело от секунд на табло. — Но разве это стоит того? — прошептал Шейн. — Стать их собственностью? Остаться здесь, в Колумбии, разве не безопаснее? Илья резко повернул голову, и в его взгляде вспыхнуло что-то жесткое, почти фанатичное. — Безопаснее? Может быть. Но чего я добьюсь здесь, Шейн? Буду до конца четвертого курса выигрывать медали на межвузовских конференциях? Кубки NCAA — это потолок для студента, а не для меня. Здесь я варюсь в собственном соку. Тренировки дважды в день в университетском бассейне — это детский сад по сравнению с тем, что дает база. Голос Ильи стал ниже, приобретая пугающую уверенность. — В Колорадо лучшие лаборатории, лучшие физиотерапевты и тренеры, которые готовят к Олимпу, а не к чемпионату штата. Если я останусь здесь, я так и останусь «перспективным русским пловцом из Лиги Плюща». А мне мало этого, Шейн. Я мечу выше. Я хочу золото Игр, а не грамоту от деканата. Он замолчал на мгновение, и его взгляд немного смягчился, но решимость никуда не исчезла. — Я понимаю, что перестану себе принадлежать, но это цена за масштаб. Здесь я просто талантливый парень, а там я выйду на другой уровень. Я не могу позволить себе застрять в Колумбии только потому, что здесь «удобно». Моё время уходит, Шейн. В плавании каждый год — это пропасть. И если я не сделаю этот шаг сейчас, я никогда не прощу себе, что выбрал комфорт вместо вершины. Шейн смотрел на него и понимал: против этой логики нет аргументов. Илья не просто хотел уехать — он бежал от посредственности, которую видел в университетском спорте. И никакая любовь, никакая близость не могли перевесить этот зов высоты, ради которой Илья был готов надеть на шею любой, даже самый жесткий поводок. Шейн отстранился, заглядывая в глаза Ильи. Он искал в них хотя бы тень сомнения, но видел только ту самую выжженную решимость. — А если... — Шейн запнулся, понимая, насколько жалко это прозвучит. — Если что-то пойдет не так на тестах? Илья горько усмехнулся, откидываясь на подушки и увлекая Шейна за собой. — Шейн, ты же знаешь. Я не умею проигрывать. Тренер уже всё распланировал. Эти тесты — просто формальность для юристов и спонсоров. Они уже готовят документы. Илья замолчал, его рука легла на затылок Шейна, притягивая его ближе. В этой хватке было столько собственничества и одновременно — скрытого отчаяния. — Если пройду — сразу перевод. Шейн кивнул, хотя Илья этого не видел. Он не спрашивал «как мы будем?» или «ты приедешь?». В этом не было смысла. Илья уходил в систему, где каждый вдох контролируется, а Шейн оставался в своей золотой клетке, из которой нельзя было просто так выйти. Оба это знали. Оба понимали, что «база» — это не просто другое место. Это другой мир, где Шейну Холландеру нет места. — Ясно, — коротко ответил Шейн. В горле стоял сухой, колючий ком, но он не мешал говорить. Он просто выжигал всё внутри, превращая чувства в пепел. Шейн чувствовал, как Илья накрыл его руку своей — тяжелой, горячей, но эта хватка больше не ощущалась как спасение. Это было прощание, растянутое во времени. — Когда ты подпишешь бумаги? — спросил Шейн. — Утром. Юристы уже прислали всё на почту. Илья замолчал. Он не извинялся. Не пытался смягчить удар. Он просто делал то, ради чего жил последние пятнадцать лет, и Шейн не мог его за это ненавидеть. Только себя — за то, что оказался по другую сторону этой черты. — Понятно, — выдохнул Шейн. Он закрыл глаза, вдыхая запах хлорки и табака, исходящий от кожи Ильи. У них оставалось пару недель с лишним. Короткий отрезок времени, который нужно было как-то прожить, делая вид, что мир не рушится.

***

Они почти не говорили о Колорадо. Тема висела в воздухе, как тяжелый грозовой фронт, но никто не решался сделать первый вдох. В четверг Шейн пришел в бассейн. Он сидел на трибунах, затерявшись среди сотен других студентов, и просто смотрел вниз. Никто не обращал на него внимания — в гулком, пахнущем хлоркой пространстве все глаза были прикованы к воде. Илья был в своей стихии. Шейн наблюдал, как он выходит к тумбе — сосредоточенный, отстраненный, словно уже находясь в двух тысячах миль отсюда. Когда прозвучал стартовый сигнал, Илья ушел в воду идеально. Это был не просто заплыв, а демонстрация силы. Шейн видел, как Розанов обходит соперников, как его мощные гребки разрезают гладь, не оставляя шанса остальным. На табло загорелись цифры, и трибуны взорвались криком. Илья снова был первым. Снова лучший. Вечером Илья зашел к нему сам. Он выглядел выжатым, волосы еще хранили запах бассейна. — Тренер доволен моими усилиями. Сказал, что к тестам я подхожу в нужной форме. Илья откинул голову на спинку, закрывая глаза. В комнате было тихо, только тикали часы на столе Шейна. Та самая «грустная тишина», к которой они начали привыкать. — Тебе уже подтвердили даты поездки? — спросил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вылет через девятнадцать дней. Пять дней там, на базе. Сплошные заплывы и тесты под камерами. Шейн сел напротив него, разглядывая резкие скулы Ильи. Пока это была просто поездка. Пять дней испытаний. Но оба понимали: для Ильи это не просто «просмотр». Это черта, за которой начинается другая жизнь. — Ты уже взял билеты? — Федерация пришлет всё на следующей неделе. Сказали, чтобы я пока не забивал голову логистикой. Только тренировки. Шейн кивнул. Дистанция теперь соблюдалась ими обоими почти инстинктивно. Никаких планов на «после тестов», никаких разговоров о том, что будет, если его примут. Только этот короткий отрезок в девятнадцать дней. — Пойдем спать, — тихо сказал Илья. — Завтра тренировка в пять утра. Шейн выключил свет, и темнота окончательно стерла границы между ними, хотя оба знали, что это лишь временная иллюзия. Тесты в Колорадо всё еще казались чем-то далеким, но их тень уже накрыла эту комнату, делая каждое мгновение вместе тяжелым и сухим. В комнате было так тихо, что слышно было, как за окном редкие капли дождя бьются о карниз. Это была та самая тишина, которую Илья называл подарком, но сегодня она казалась Шейну слишком хрупкой. Ему хотелось заполнить этот вакуум чем-то настоящим, пока девятнадцать дней не превратились в ноль. — Знаешь, — тихо начал Шейн, глядя на бледную полоску света от фонаря на стене. — Когда мне было десять, я тайком от отца записался в художественную студию через три квартала от нашего дома. Мама знала, но молчала — ей, кажется, было всё равно, чем я занят, лишь бы не мешал её приемам. Илья за спиной едва заметно шевельнулся, давая понять, что слушает. Его пальцы на животе Шейна начали лениво, почти невесомо поглаживать кожу. — Я рисовал там море. Огромные, неуправляемые волны, которые смывают всё на своем пути. Мне казалось, что в этом и есть свобода — быть стихией, которую нельзя загнать в рамки. Я потратил на одну картину три месяца. Прятал её в шкафу, под чехлами для костюмов. Думал, когда закончу, покажу отцу... наивно верил, что он увидит в этом что-то, кроме потраченного времени. Шейн горько усмехнулся, прикрывая глаза. — Он нашел её случайно. Я пришел из школы, а картина стояла посреди гостиной. Отец даже не злился. Он просто смотрел на неё с таким выражением, будто увидел на ковре грязное пятно. Он сказал, что Холландеры не тратят жизнь на «мазню», которая не имеет ценности на аукционе. На следующий день он нанял мне репетитора по высшей математике, чтобы «заполнить пустые часы». А картину... я нашел её вечером в баке для мусора за домом. Подрамник был сломан, а холст залит какой-то химией. Шейн замолчал, чувствуя, как внутри ворочается старая, тупая обида. — Я тогда впервые понял, что в моем мире нельзя иметь ничего своего. Ничего, что нельзя было бы измерить пользой или статусом. Отец всегда находил способ уничтожить то, что мне дорого, просто чтобы показать: он контролирует каждый мой вдох. Илья не перебивал. Он только сильнее сжал руку на талии Шейна, притягивая его к себе так близко, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Он развернул Шейна к себе, заставляя его повернуться на другой бок. В полумраке глаза Ильи казались темными озерами. — Твой отец — придурок, Шейн, — негромко произнес Илья. Его голос вибрировал где-то в грудной клетке. Он медленно провел ладонью по щеке Шейна, заставляя его повернуть лицо, и накрыл его губы своими. В этом поцелуе было столько тягучей, почти болезненной нежности, что у Шейна перехватило дыхание. Илья целовал его так, словно пытался запечатать внутри себя эту ночь, эту тишину и саму суть Шейна, не меняя положения тел, всё так же прижимая его к себе под тяжелым одеялом. Когда они наконец отстранились друг от друга, Шейн не открыл глаз. Он чувствовал на губах вкус Ильи и тепло его дыхания. — Можешь мне рассказать про своего отца? — тихо спросил Шейн, всё еще не меняя позы, боясь разрушить это хрупкое единение. Илья замер. Шейн почувствовал, как его грудная клетка тяжело поднялась и опустилась. Розанов не любил говорить о семье — для него это была территория, закрытая на замок гораздо плотнее, чем любые спортивные секреты. — Мой отец? — Илья хмыкнул, и в этом звуке не было горечи, только какая-то сухая, приземленная реальность. — Он не такой, как твой, Шейн. У него нет фондов, и он не читает лекций о дисциплине. Он просто... обычный мужчина. У нас была нормальная семья, среднестатистическая, как у всех. Квартира в спальном районе, дача по выходным. Отец работал инженером, мать в школе. Денег хватало, но лишнего не было. Илья замолчал, глядя куда-то поверх головы Шейна. Его рука снова начала медленно поглаживать его плечо. — Он немногословен. Если я выигрывал, он просто кивал и говорил: «Молодец, Илья. Завтра тренировка в обычном режиме». Он не делал из моих побед праздник, но и не обесценивал их. Помню, когда мне было десять, я проиграл важные соревнования. Пришел домой, заперся в комнате, ждал, что он начнет читать нотации или, наоборот, жалеть. А он просто зашел, положил на стол новую видеоигру, о которой я мечтал, и сказал: «Ошибки — это тоже часть процесса. Поешь и садись играть, сегодня разрешаю до полуночи». Шейн приоткрыл глаза, ловя каждое слово. Для него такая реакция звучала как нечто запредельно мудрое. — Он никогда не пытался сделать из меня свою копию, — продолжал Илья. — Просто хотел, чтобы я был занят делом. Когда тренер из юношеской сборной в Москве сказал, что мной заинтересовались скауты из Лиги Плюща, отец долго молчал. Илья хмыкнул, вспоминая тот вечер. — Я тогда сам не верил, что это реально. Но тренер отправил мои заплывы в несколько штатовских вузов, и Колумбийский предложил полную спортивную стипендию. Это был шанс, который выпадает раз в жизни. Когда я пришел к отцу с этим письмом из Нью-Йорка, он ушел курить на балкон. Долго смотрел на город, а потом зашел и сказал: «Если чувствуешь, что там твое место — езжай». Илья перевел взгляд на Шейна, и его пальцы нежно коснулись его подбородка. — Он жесткий человек, по-своему. Но его жесткость была ради того, чтобы я крепко стоял на ногах. Он не выбрасывал мои вещи. Он просто учил меня, что за всё, что мне дорого, нужно нести ответственность самому. И сейчас, когда пришло приглашение из Колорадо... я понимаю, что он бы не одобрил, если бы я струсил. Для него это было бы как развернуться за метр до финиша. Илья снова притянул Шейна к себе, утыкаясь носом в его макушку. — Но если бы он увидел тебя... — Илья замолчал на секунду, — он бы сказал, что ты слишком много думаешь. Шейн слабо улыбнулся, прижимаясь к Илье. Он чуть приподнялся на локте, заглядывая Илье в глаза. В комнате было так темно, что он видел лишь очертания его лица, но чувствовал каждое движение его ресниц. — Илья... — Шейн замялся, подбирая слова, которые не звучали бы слишком громко в этой тишине. — А у тебя никогда не возникало желания... желания открыться? Перестать искать оправдания тому, к кому тебя тянет? Чтобы рядом был кто-то... такой же. Кто понимает всё без лишних слов, потому что он чувствует то же самое. Он замер, боясь, что выразился слишком ясно. Это был вопрос о внутреннем мире, о том, каково это — признать в самом себе эту «неправильность» и сделать её своей силой, а не слабостью. Шейн хотел знать, чувствует ли Илья это родство с теми, кто идет против течения, или он просто берет от жизни то, что ему нужно, не задавая вопросов. Илья не ответил сразу. Он медленно перевел взгляд на потолок, и Шейн почувствовал, как его рука на талии на мгновение напряглась, а затем снова расслабилась. — Желание открыться? — Илья хмыкнул, и в этом звуке проскользнула сухая, почти деловая ирония. — Знаешь, Шейн, я никогда не тратил время на то, чтобы классифицировать свои желания. В моем мире всё проще: есть вещи, которые делают тебя сильнее, а есть те, что мешают. Если мне нужен кто-то определенный... если мне нужен такой человек, как ты — я просто иду и беру это. Он повернул голову к Шейну, и его взгляд стал непривычно серьезным. — Я никогда не искал «своих» или тех, кто «понимает». Мне не нужно было вступать в какой-то клуб, чтобы осознать, что мне комфортно именно так. Я всегда знал, что меня тянет к определенной энергии. К силе, к вызову. И если эта энергия исходит от мужчины... что ж, значит, так тому и быть. Я не считаю это «частью» себя. Это и есть я. Весь, целиком. Шейн закусил губу. Ответ был в стиле Ильи — лишенный всякой рефлексии. Илье не нужно было «определяться», потому что он никогда не сомневался в своем праве хотеть того, кого он хочет. — Но разве тебе не хотелось... — прошептал Шейн, — чтобы это не было чем-то, что нужно скрывать? Чтобы твоё «хочу» не считалось ошибкой в глазах того же твоего отца? Илья протянул руку и медленно провел большим пальцем по нижней губе Шейна. — Ошибки — это когда ты пытаешься быть тем, кем не являешься, — негромко произнес он. — Мой отец учил меня отвечать за свои поступки. И если мой поступок — это то, что я сейчас лежу здесь с тобой, то я за него отвечу. Мне не нужно, чтобы он или кто-то еще понимал мой выбор. Мне достаточно того, что я сам не вижу в этом проблемы. Он придвинулся ближе, обжигая Шейна своим дыханием. — Ты слишком много думаешь о том, как это выглядит со стороны, Шейн. Шейн закрыл глаза, вдыхая запах его кожи. В словах Ильи была какая-то первобытная, грубая честность. Он не «определялся» — он просто жил, не позволяя обществу навязать ему чувство вины за его природу. — Но если ты правда примешь это решение, — голос Шейна дрогнул, — и уйдешь в профессиональный спорт... ты ведь никогда не сможешь быть собой, как прежде. Разве нет? Тебе придется запереть всё это еще глубже. На этот раз — навсегда. Илья закрыл глаза и тяжело вздохнул. В этой темноте его вздох прозвучал как признание поражения в споре, который он вел сам с собой уже долгое время. Он не отстранился, наоборот — еще крепче прижал Шейна к груди, словно пытаясь защитить его от собственных слов. — Прежде — это как? — негромко спросил он, наконец открыв глаза. — Прятаться в номерах отелей и надеяться, что никто не заметит, как я смотрю на тебя в коридорах кампуса? Он помолчал, перебирая пальцами край одеяла. — Ты прав, Шейн. Там, на базе, не будет места для всего «этого». Там будет только режим, дисциплина и чертов результат. Если я подпишу этот контракт, я подпишусь под тем, что моя личная жизнь перестает существовать. Но давай будем честными... — Илья перевел взгляд на Шейна, и его глаза блеснули в полумраке. — Разве дело только во мне? Шейн замер, чувствуя, как внутри всё сжалось. — Даже если бы я остался здесь, в Нью-Йорке, — продолжал Илья, и его голос стал жестче. — Даже если бы я бросил всё завтра. Что бы это изменило? Ты бы смог быть собой? Ты бы смог выйти со мной в свет, не боясь, что твой старик сотрет тебя в порошок, а все твои счета будут заблокированы в ту же секунду? Шейн отвел взгляд, не в силах вынести эту прямолинейность. Илья бил в самую цель. — Мы оба заперты, Шейн. Просто мои стены — это бассейн и олимпийские нормативы, а твои — это фамильный фонд и ожидания твоей семьи. Мы оба играем роли. — Я знаю, — прошептал Шейн, и его голос сорвался. — Я знаю, что я тоже виноват. Что я никогда не смогу дать тебе ту открытость, которую ты, возможно, хотел бы. Мой мир уничтожит нас быстрее, чем любая спортивная ассоциация. — Наше «быть вместе» изначально было под вопросом, — выдохнул Илья. — И я понимал это. Он замолчал, вглядываясь в лицо Шейна, словно пытался запомнить каждую веснушку. Шейн кивнул, закрывая глаза. Он понимал, что они оба уже сделали свои выборы еще до того, как встретились. И эти выборы теперь забирали их друг у друга. Тишина в комнате стала окончательной, тяжелой от осознания, что виноваты в этом не только обстоятельства, но и они сами.

***

Октябрь в Нью-Йорке превратился в затяжную агонию. Шейн больше не пытался держать лицо. На лекциях он сидел, ссутулившись, забившись в самый дальний угол аудитории, и просто смотрел в пустоту. Ему было плевать на то, как он выглядит, плевать на учебу и на то, что о нем подумают. Внутри всё выгорело, оставив только тупую, ноющую боль в груди, которая усиливалась с каждым листком календаря. Он чувствовал себя дерьмом. Настоящим, раздавленным куском дерьма, потому что человек, ставший его единственным смыслом, методично готовился к прыжку в другую реальность. Илья был в лихорадке. Он постоянно пропадал: то в административном корпусе, то на финальных тестах, то на медосмотрах. Он закрывал долги, подписывал бесконечные соглашения о конфиденциальности и страховки. Эта суета была его способом не сойти с ума, попыткой забить голову бумагами, чтобы не думать о том, что эти тесты — начало конца их общего мира. Он возвращался поздно, пахнущий хлоркой и усталостью, и каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, воздух становился слишком тяжелым. Последние дни перед вылетом на тесты превратились в размытый, серый сон. Илья почти перестал появляться на парах. Шейн видел его только урывками. Они не разговаривали о том, что будет после вердикта комитета — это было слишком больно. Это была одна из тех сред, когда кафетерий Колумбийского напоминал растревоженный улей. Шум сотен голосов, звон дешевых приборов о подносы и запах пережаренного кофе сливались в единый гул, который давил на виски. Шейн сидел напротив Ильи за небольшим угловым столиком. Он почти не притронулся к своей еде, лишь медленно размешивал сахар в остывшем чае, наблюдая за Розановым. Илья ел быстро, сосредоточенно, словно заправлял машину перед долгим заездом. На нем была серая толстовка, капюшон чуть накинут на голову, скрывая уставшие после утренней тренировки глаза. — Ты сегодня почти не спал, — негромко произнес Шейн, стараясь, чтобы его голос не утонул в общем шуме. Илья на секунду замер, проглотил кусок и поднял взгляд. В его глазах на мгновение вспыхнуло то самое тепло, которое он позволял себе показывать только Шейну. — Эти чертовы анкеты для Колорадо сами себя не заполнят. Еще и тренер прислал новый план питания. Кажется, там я буду питаться одной пыльцой и святым духом. Шейн хотел что-то ответить, пошутить в ответ, но не успел. Сбоку раздался громкий смех, и к их столику бесцеремонно подсел Марк. На его коленях, обвив его шею рукой, устроилась какая-то девчонка в университетской куртке. Они ввалились в их пространство так грубо, что Шейн невольно отодвинулся, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Розанов! — Марк хлопнул Илью по плечу так сильно, что тот едва не выронил вилку. — Ты чего тут киснешь в углу? Илья мгновенно сменил выражение лица на привычную маску ленивого безразличия. — Мы тут с ребятами обсуждали... Чувак, мы должны закатить лютую вечеринку по поводу твоего ухода. Такую, чтобы Колумбия еще год икала. Ты же у нас теперь «олимпийская надежда», надо проводить тебя как подобает. — Марк возбужденно подался вперед, игнорируя присутствие Шейна, словно тот был просто частью интерьера. Шейн замер. Слово «уход» ударило его под дых. Внутри всё вспыхнуло яростным, обжигающим протестом. *«По поводу ухода?»* — подумал он, до боли сжимая пальцы под столом. — *«Почему они говорят об этом так легко? Будто это уже свершившийся факт, будто Илья уже стерт из списков студентов, будто его шкафчик уже пуст. Почему им так просто произносить то, от чего я задыхаюсь каждую ночь?»* Его мысли прервал резкий тычок в плечо. Девчонка, сидевшая на коленях у Марка, капризно надула губы и ткнула Шейна пальцем, привлекая внимание, хотя смотрела при этом на Илью. — Илья, ну давай! — протянула она звонким, раздражающим голосом. — Ты же всегда любил такие тусовки. Тебе же так нравилось быть в центре внимания! Мы просто обязаны это сделать. Ты же не можешь просто так свалить в свои горы и не оставить нам на память легендарную ночь? Илья продолжал ковырять вилкой в тарелке, но Шейн видел, как напряглись его челюсти. Розанов украдкой, почти незаметно для окружающих, бросил на Шейна быстрый, тяжелый взгляд из-под капюшона. В этом взгляде была мольба и какая-то глухая злость на весь этот балаган. — Чувак, ты вообще понимаешь, как тебе повезло? — продолжал Марк, распаляясь всё больше. — Ты пробился на такие высоты, о которых мы тут только мечтаем. Профессиональный контракт... Ты должен это отметить! Мы должны тебя проводить по-королевски. Ты же понимаешь, что ты теперь в другой лиге? Тебе выпал счастливый билет, Розанов! Марк нес эту чепуху о «везении» и «высотах», а Шейн чувствовал, как его тошнит. Он смотрел на Марка, на эту девчонку, на их пустые, восторженные лица и понимал, что для них Илья — это просто повод выпить и почувствовать себя причастными к чужому успеху. Они не видели, как Илья ломается по ночам. Они не знали, какой ценой даются эти «высоты». Илья отложил вилку. Звук металла о пластик прозвучал неожиданно громко. — Я не уверен, что у меня будет время на вечеринки, Марк, — сухо произнес он. — У меня тесты через несколько дней. Мне нужно быть в форме, а не с похмельем. — Да брось ты! — Марк снова заржал. — Один вечер ничего не решит. Ты же Розанов! Ты и пьяный всех обгонишь. Шейн больше не мог этого слушать. Каждое слово Марка ввинчивалось в его мозг, как раскаленный шуруп. Он резко встал, стул скрежетнул по кафелю, заставив девчонку вздрогнуть. — Мне пора, — бросил Шейн, не глядя ни на кого. Он начал быстро собирать свои вещи: ноутбук, тетрадь, ручку. Его движения были рваными, нервными. Он чувствовал на себе взгляд Ильи — пристальный, понимающий, полный невысказанной боли. Но Шейн не поднял головы. Он не хотел, чтобы Розанов видел его глаза сейчас. Шейн вылетел из здания, и ледяные капли тут же ударили в лицо. Он прислонился спиной к каменной стене и закрыл глаза. Его трясло. Он понимал, что Марк прав — Илья действительно уходит. И эта вечеринка, которую они так весело планировали, станет для Шейна поминальной службой по его единственному шансу на счастье.

***

До отъезда Ильи на тесты оставалось пять дней. Время больше не текло, оно осыпалось мелкой, острой стеклянной крошкой, раня при каждом движении. Шейну пришлось уехать из кампуса на выходные — у матери был день рождения, и пропустить это событие означало спровоцировать очередной холодный допрос со стороны отца. Дом встретил его привычной, пугающей тишиной и запахом дорогого воска. Семейный ужин в узком кругу, звон серебра о фарфор и неспешные разговоры о семейных делах. После ужина, когда отец ушел в кабинет закончить какой-то звонок, Шейн присел на широкий кожаный диван в гостиной. Он бессмысленно смотрел на огонь в камине, пытаясь высчитать, сколько часов осталось до субботы, когда мать, светясь тихим, спокойным счастьем, подсела к нему. — Шейн, дорогой, — она мягко провела рукой по его плечу, заставляя его вздрогнуть и вернуться в реальность. — Ты в последнее время какой-то напряженный. У тебя всё в порядке? Это же не из-за учебы? Шейн медленно повернул голову. Он видел её безупречную укладку, её мягкую улыбку и чувствовал, как внутри нарастает глухое, безнадежное раздражение. — Я в порядке, мам, — ответил он односложно, глядя на свои руки. Мать на мгновение замолчала, а затем её рука соскользнула с его плеча. Она повернулась к нему всем телом, и её взгляд стал пронзительным, почти рентгеновским. — Тебя что-то тревожит, я же вижу. Ты не умеешь скрывать это от меня, как бы ни старался, — она сделала паузу, а затем добавила тише: — Неужели ты так переживаешь из-за вашего расставания с Лизой? Шейн замер. Он вскинул голову и посмотрел на мать с неприкрытым недоумением. — Откуда ты... откуда ты знаешь? Мать негромко, почти весело рассмеялась, поправляя невидимую складку на платье. — Милый, ну конечно я всё знаю. Я же общаюсь с её матерью. Элеонора очень расстроена, она так надеялась на ваш союз... Она продолжала что-то говорить, мягко журя его за «недостаток внимания к чувствам девушки», а Шейн смотрел в окно, за которым ночной сад тонул в густой октябрьской темноте. *«Если бы ты знала...»* — яростно подумал он, и в горле встал горький ком. — *«Если бы ты только знала, мама, что Лиза здесь вообще ни при чем. Если бы ты знала, что я задыхаюсь не из-за какой-то балерины из высшего общества, а из-за мужчины. Из-за мужчины, который через пять дней улетит на другой конец страны, забирая с собой моё сердце»*. Он отчаянно посмотрел в сторону, чувствуя, как внутри всё кричит от желания высказаться. Ему хотелось сорвать эту маску «идеального сына», закричать, что он ненавидит их приемы, их фонды и их планы на его жизнь. Ему хотелось рассказать, как больно бывает, когда ты любишь того, кто тебе не принадлежит по праву рождения. Но он промолчал. Глядя на спокойное, уверенное лицо матери, Шейн остро осознал: в этом доме нет места для его правды. Нет смысла говорить по душам, нет смысла обсуждать свою боль. Они не поймут. Они назовут это «ошибкой» или «временным помешательством». Для них он всегда будет лишь продолжением фамилии Холландер, инвестицией в будущее, которая не имеет права на человеческие чувства.

***

Шейн вернулся в кампус поздно вечером в воскресенье. Город за окном такси казался серым и выцветшим, а само здание общежития — огромным склепом. Он поднялся к себе, скинул сумку и рухнул на кровать прямо в одежде. Саймона не было — в комнате стояла та самая пустая тишина, которая заставляла мысли в голове звучать слишком громко. Он пролежал так полчаса, гипнотизируя телефон. Пальцы сами набрали сообщение: *«Я вернулся. Не хочешь зайти?»* Минуты тикали, но экран оставался темным. Ответ не поступил. Внутри Шейна заворочалась липкая тревога, перемешанная с раздражением. Ему жизненно необходимо было увидеть Илью, почувствовать его запах. Не выдержав, он встал и направился ко второму корпусу. Шейн шел быстро, кутаясь в куртку от резкого ветра. Он поднялся на нужный этаж и коротко постучал в знакомую дверь. Дверь приоткрылась лишь на несколько дюймов. В щели показалось заспанное, недовольное лицо соседа Ильи. Парень щурился от света в коридоре и выглядел так, будто готов был убить любого, кто нарушил его сон. — Ильи нет? — спросил Шейн, стараясь заглянуть за его плечо. Сосед лишь раздраженно фыркнул и пожал плечами, даже не пытаясь быть вежливым. — Его здесь нет. Проваливай, чувак, ты время видел? — буркнул он и с силой захлопнул дверь прямо перед носом Шейна. Шейн остался стоять в пустом коридоре. Тяжелый вздох сорвался с губ. Где Илья? Он побрел обратно к своему корпусу, чувствуя себя абсолютно выжатым. На аллее, ведущей к жилым блокам, было шумно. Группа парней из футбольного клуба, явно перебравших с алкоголем, что-то громко выкрикивала, размахивая руками. В центре этой толпы Шейн внезапно узнал Кевина. Тот был пьян просто «в хлам». Кевин едва держался на ногах, его куртка была расстегнута, а лицо искажено яростью. Он сцепился с каким-то массивным игроком в университетской куртке, тыча ему пальцем в грудь. Шейн, не раздумывая, подлетел к ним. Несмотря на всю злость, которая скопилась у него на Кевина после их последней ссоры, он не мог просто пройти мимо. Это был инстинкт, вбитый годами дружбы. — Кевин! Какого хрена? — Шейн перехватил друга за локоть, пытаясь оттащить в сторону. — Шейн? — Кевин мутным взглядом сфокусировался на нем. — Ты в курсе, блять, что эти уроды сделали? Они думают, что если у них плечи шире, то им всё можно! Шейн проигнорировал его пьяный бред и повернулся к футболистам. Он попытался включить своего «внутреннего дипломата», выпрямил спину и заговорил холодным, расчетливым тоном: — Ребята, он не в себе. Давайте просто разойдемся. Я его сейчас уведу, и инцидент исчерпан. Один из пьяных парней, огромный детина с бычьей шеей, сделал шаг вперед, обдавая Шейна запахом дешевого пива и агрессии. Он окинул Шейна презрительным взглядом с ног до головы. — А ты что за додик? — пробасил он, криво ухмыляясь. — Ты вообще на хрен лезешь сюда, мажорик? Твой дружок за базар не отвечает, а ты теперь его за юбку прячешь? Шейн почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Вся та ярость, вся та боль и отчаяние последних недель, которые он копил в себе, не имея возможности высказаться матери или Илье, вдруг нашли выход. Это было абсолютно не похоже на него — на сдержанного, холодного Холландера. — Закрой свою пасть, — выплюнул Шейн, и его голос прозвучал пугающе резко. — Кем ты себя вообще возомнил, тупой выродок? Футболист на секунду замер от такой наглости, его глаза налились кровью. — Что ты сказал, сучонок? А ну повтори. Прежде чем Шейн успел среагировать, огромная ладонь вцепилась в его воротник, рывком притягивая ближе. Шейн не успел даже вскрикнуть — парень резко подался вперед и с силой ударил его лбом прямо в лицо. Ужасная, ослепляющая боль взорвалась в переносице. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Шейн пошатнулся, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он прижал руку к лицу и ощутил что-то теплое и липкое — кровь мгновенно хлынула из носа, заливая губы и подбородок. — Ах ты мразь! — взревел Кевин где-то сбоку. Шейн слышал, как Кевин, несмотря на свое состояние, встрял в драку, как послышались глухие удары и крики. Он стоял, согнувшись пополам, пытаясь остановить кровотечение, а мир вокруг превратился в хаотичный шум борьбы, в которой он впервые в жизни стал не наблюдателем, а жертвой. Драка вспыхнула мгновенно и хаотично. Пьяный Кевин, размахивая кулаками, ввалился в самую гущу, пытаясь достать того, кто ударил Шейна. Шейн же стоял, прижав ладонь к лицу, чувствуя, как горячая кровь пульсирует в такт с острой болью в носу. Мир вокруг него раскачивался, наполненный матерщиной и глухими звуками ударов. — Эй, эй! Что за херня здесь творится? — раздался резкий, властный голос, который прорезал шум потасовки. К группе дерущихся быстрым шагом подошли несколько человек. Впереди шел Марк, позади него Илья и еще пара парней из атлетического блока. Илья замер на долю секунды, когда его взгляд упал на Шейна — согнутого, с окровавленным лицом. Глаза Ильи мгновенно превратились в два куска льда. Марк, будучи своим в футбольной тусовке, среагировал первым. Он просто вошел в центр потасовки, удерживая зачинщика Смита за плечо, пытаясь вдолбить ему в голову остатки здравого смысла. — Смит, ты берега попутал? — рычал он, встряхивая парня. — Ты хоть в курсе, кто этот мажорик? Он может прямо сейчас пойти и заявление на тебя написать. Его адвокаты тебя так разъебут, что завтра ты уже вылетишь из универа как пробка, и никакая футбольная стипендия тебя не спасет! Илья медленно, как хищник, начал сокращать дистанцию с тем вторым футболистом, который стоял рядом со Смитом и довольно ухмылялся, глядя на разбитый нос Шейна. Шейн, чувствуя, что сейчас произойдет что-то непоправимое, сделал шаг навстречу Илье. Он едва коснулся его руки, его пальцы скользнули по напряженному предплечью пловца. — Не надо... — тихо, почти бесцветно произнес Шейн, надеясь, что его голос прорвется сквозь пелену гнева Ильи. Но Илья даже не обернулся. Он резко, почти грубо вырвал руку из пальцев Шейна. Розанов в два прыжка оказался рядом с футболистом, схватил его за плечи, намертво впиваясь пальцами в куртку, и с размаху зарядил коленом ему в живот. Звук удара — глухой и тяжелый — заставил всех на мгновение замереть. Футболист сложился пополам, хватая ртом воздух, а Илья, нависая над ним, прорычал прямо в лицо: — Ты, ебаный ублюдок! Эта вспышка стала сигналом для всех остальных. Потасовку накрыло второй волной, еще более хаотичной и злой. Друзья футболиста бросились на Илью, Кевин, взревев, снова кинулся в самую гущу. Все смешалось: крики, удары, хруст гравия под ногами. Марк метался между дерущимися, пытаясь растащить их. — Илья! Тормози! — орал он, пытаясь перехватить руки Розанова. — Не лезь! Ты не в той ситуации сейчас, чтобы в этом дерьме светиться! Ты понимаешь, что у тебя вылет через три дня?! Шейн, игнорируя пульсирующую боль в лице, вцепился в футболку Ильи со спины. Он тянул его на себя, пытаясь оттащить от поваленного парня, которого Илья уже готов был добить. — Пожалуйста... прекрати! — захлебывался Шейн, его голос срывался на хрип. — Илья, остановись! Но Розанов был невменяем. Он сцепился со Смитом, который успел оправиться и кинуться в атаку. Они повалились на землю, катаясь по траве, вцепившись друг другу в глотки. Шейн стоял рядом, его руки дрожали, он видел, как Илья рискует всем — своей мечтой, своим Колорадо, своим будущим — ради того, чтобы отомстить за его разбитый нос. Хаос начал медленно оседать, когда Марк, окончательно потеряв терпение, буквально вклинился между Ильей и Смитом, отталкивая их друг от друга с такой силой, что оба отлетели на пару метров. — Всё! — рявкнул Марк, тяжело дыша и вытирая пот со лба. — Смит, уводи своих костоломов, пока я сам вас не сдал коменданту. Живо! Футболисты, почуяв, что ситуация запахло гарью, начали неохотно отступать. Смит, сплюнув кровь, бросил последний злой взгляд на Илью, но под напором Марка всё же развернулся и повел свою компанию в сторону их корпуса. Марк пошел следом, контролируя, чтобы потасовка не вспыхнула снова за углом. Аллея погрузилась в тяжелую, звенящую тишину. Кевин, лишившись объекта для нападения, внезапно обмяк. Его ноги подкосились, и он едва не рухнул на гравий, если бы Шейн не успел подхватить его под руку. — Боже, Кевин... — выдохнул Шейн, морщась от боли в переносице. — Что за херню ты тут устроил? Кевин что-то невнятно промычал, наваливаясь на друга всем весом. Шейн, пошатываясь, сделал пару шагов и невольно оглянулся назад. Илья стоял в нескольких метрах, его грудная клетка ходила ходуном, а костяшки пальцев были сбиты в кровь. В его взгляде всё еще метались искры недавней ярости. — Ты мне не поможешь? — тихо спросил Шейн, глядя Илье прямо в глаза. Илья ничего не ответил, но тут же подошел и перехватил Кевина с другой стороны, закидывая его руку себе на плечо. Вдвоем они потащили пьяного в хлам Миллера к его корпусу. В комнате Кевина пахло дорогим одеколоном и застоявшимся алкоголем. Как только они довели его до кровати, Кевин рухнул на матрас прямо в обуви. Он не заснул сразу — алкоголь в его крови требовал выхода в виде бессвязного, восторженного бреда. — Шейн... — Кевин икнул, расплываясь в глупой, пьяной улыбке. — Чувак, я тебя обожаю. Как ты его... а? Этому амбалу... «тупой выродок»! Кевин зашелся в хриплом смехе, хлопая ладонью по одеялу. — Холландер, я тебя люблю. Ты мой герой, клянусь. — Боже, Кевин, нахрена ты так нажрался? — Шейн устало присел на край стола, наблюдая за другом. Через пару минут его бормотание превратилось в мерное сопение. Кевин провалился в глубокий сон. Илья, который всё это время молча стоял у окна, медленно подошел к соседней кровати и присел на край. Он выглядел выжатым, вся его агрессия испарилась, оставив место глухой тревоге. Шейн медленно подошел и сел рядом с ним. В тусклом свете ночника лицо Шейна выглядело болезненно хрупким. Кровь, которая текла из носа, уже застыла темными, некрасивыми дорожками на верхней губе и подбородке. Его темные волосы были безумно растрепаны, а на загорелой коже лица россыпь веснушек казалась ярче, чем обычно. Он посмотрел на Илью — взгляд был милым, потерянным и каким-то по-детски беззащитным, несмотря на все те грубые слова, что он выплюнул футболистам. Илья медленно протянул руку. Его пальцы, всё еще дрожащие от адреналина, осторожно коснулись щеки Шейна, почти не касаясь запекшейся крови. — Ты как? — шепотом спросил Илья. Его голос вибрировал от невысказанной боли. Шейн слабо улыбнулся, и эта улыбка на окровавленном лице заставила сердце Ильи сжаться. — Бывало и лучше. Но, кажется, нос цел. Они сидели в тишине комнаты спящего Кевина, два человека, чей мир должен был разлететься на куски через несколько дней, и сейчас этот разбитый нос Шейна казался им самой важной и самой страшной вещью на свете. Илья медленно провел подушечкой большого пальца по скуле Шейна, осторожно огибая дорожку застывшей крови. Шейн, почувствовав это тепло, невольно вздрогнул и прикрыл глаза, подставляясь под ласку. В этот момент он казался таким неземным: загорелая кожа, созвездия веснушек на переносице и этот покорный наклон головы. Илья бросил последний быстрый взгляд на кровать Кевина. Убедившись, что тот окончательно провалился в алкогольное беспамятство и не шевелится, Розанов подался вперед. Он коснулся губ Шейна невероятно нежно, почти невесомо. Это не был тот яростный, собственнический поцелуй, к которому они привыкли в мотелях или запертых комнатах. В этом движении было слишком много щемящей нежности и невысказанного страха перед будущим. Илья едва прижимался своими губами к его, словно пытался залечить физическую боль Шейна своим дыханием. Шейн не отстранился. Напротив, он подался навстречу, отвечая с какой-то отчаянной, фаталистичной готовностью. Ему было абсолютно наплевать, если Кевин сейчас откроет глаза и увидит их. Пусть. Пусть весь мир рухнет прямо здесь, в этой пахнущей перегаром комнате, лишь бы это мгновение, где губы Ильи пахнут мятой и солью, длилось вечно. Он чувствовал, как внутри всё плавится, превращаясь в густой, сладкий мед, заглушая пульсацию в разбитом носу. Илья медленно отстранился, но не убрал руку с его лица. Он вглядывался в потемневшие глаза Холландера с какой-то горькой гордостью. — Да ты, оказывается, бунтарь... — выдохнул он, и в его голосе проскользнула слабая улыбка. Шейн издал короткий тихий смешок, который тут же отозвался резкой болью в лице. Он поморщился, но взгляд его остался прикованным к Илье. — Как я справлюсь здесь без тебя... — прошептал он, и его голос внезапно надломился. Тишина комнаты мгновенно стала тяжелой. Илья поменялся в лице, его взгляд стал серьезным и пугающе глубоким. Он медленно спустил руку со щеки Шейна на его предплечье, а затем ниже, переплетая свои пальцы с его ладонью. Он сжал руку Шейна — крепко, до боли, словно пытался передать ему часть своей стальной выдержки. — Ну... — Илья криво усмехнулся, стараясь разрядить обстановку, хотя его глаза оставались грустными. — Если ты планируешь и дальше встревать в такие потасовки, то я даже не знаю. Он замолчал, продолжая поглаживать большим пальцем ладонь Шейна, и в этом простом жесте было столько отчаяния, что Шейну захотелось закричать. — Пойдем, — тихо сказал Илья, поднимаясь. — Тебе нужно отмыть это всё. И приложить лед, пока лицо не раздуло окончательно. Они вернулись в комнату Шейна. Внутри было пусто. Илья, не выпуская руки Шейна, уверенно повел его прямиком в ванную. Щелчок выключателя залил кафель мягким, приглушенным светом. Илья встал напротив Шейна. Он медленно потянулся к краю футболки Шейна. Тот послушно поднял руки над головой, позволяя стянуть с себя ткань, испятнанную каплями крови. Илья на несколько секунд замер, его взгляд жадно скользнул по обнаженной груди Шейна, по рельефу его красивых рук и золотистой коже, которая в этом свете казалась почти фарфоровой. Илья уселся на край ванны и потянул Шейна к себе, заставляя его встать вплотную между своих бедер. Он намочил мягкую салфетку и начал бережно, миллиметр за миллиметром, стирать следы драки с лица Холландера. Когда с кровью было покончено, он взял пушистое полотенце, аккуратно высушил его кожу и вдруг замер. Подавшись вперед, Илья невероятно нежно поцеловал Шейна в самую спинку его носа, прямо над местом удара. — Для парня, который только что получил в лицо, ты выглядишь слишком красиво, — прошептал Илья. — Ты самый красивый бунтарь, которого я знаю. Шейн почувствовал, как к щекам приливает жар, и слегка покраснел, опуская взгляд. Но Илья не дал ему спрятаться. Он обнял его одной рукой, притягивая за шею к себе, и накрыл его губы своими, углубляя поцелуй. Это было властно, жадно и так необходимо им обоим. — Я хочу заняться с тобой любовью, — выдохнул Илья прямо в губы Шейна, обжигая их своим дыханием. Шейн медленно поднял руки и положил ладони на широкие плечи Ильи, чувствуя под пальцами стальные мышцы. Он чуть отстранился, в его глазах заплясали искорки ответного флирта. — Ну, знаешь ли... — протянул Шейн, пытаясь вернуть себе капельку самообладания. — Я не особо-то в духе после чопорного ужина с родителями и этой непонятной потасовки. Илья негромко рассмеялся, этот звук завибрировал в груди Шейна. — Ого. Это отказ? Я могу принимать это как официальный отказ, Холландер? Шейн подловил эту игривую ноту и, прищурившись, ответил: — Да. — Хорошо, — Илья хитро улыбнулся, его рука на пояснице Шейна сжалась крепче. — Давай так: если у тебя не встанет в ближайшие пару минут, то идет — я не буду настаивать. Шейн возмущенно фыркнул, хотя его сердце уже выбивало чечетку. — Нет, мы так не играем! Это запрещенный прием. Вместо ответа Илья пододвинулся ближе, нежно, но властно толкая его к стене ванной. Он прижался к нему всем телом, вжимаясь бедрами в бедра, и начал покрывать его шею горячими поцелуями. — Нет, Шейн... — прошептал Илья ему в самое ухо, обжигая кожу влажным шепотом. — Это именно так и работает. Посмотрим, кто из нас первый сдастся. Шейн закинул голову назад, его пальцы судорожно вцепились в плечи Ильи. Он понимал, что его «не в духе» рассыпалось в прах в ту самую секунду, когда Илья коснулся его кожи. В тесном пространстве ванной комнаты, среди запаха дорогого мыла и влажного пара, его присутствие казалось подавляющим. Он знал, что Шейн — эстет, что он привык к красивым словам, но Розанов также знал, что именно грязный, пошлый шепот выбивает из Холландера всю его напускную холодность. Илья прижался к нему грудью, впечатывая Шейна в стену рядом с зеркалом. Его ладони, широкие и горячие, скользнули за спину Шейна, опускаясь ниже пояса. Он уверенно и властно сжал упругие ягодицы, притягивая Шейна к себе так плотно, что между ними не осталось воздуха. — Ты ведь уже весь дрожишь, — прошептал Илья, обжигая дыханием ушную раковину Шейна. — Слышишь, как бешено колотится твое сердце? Ты можешь врать мне сколько угодно, но твоя кожа горит под моими пальцами. Шейн судорожно выдохнул, закидывая голову назад и упираясь затылком в кафель. Илья действовал методично, сохраняя полный контроль над каждым движением. Его пальцы, привыкшие к решительным действиям, коснулись металлической пряжки ремня. С сухим, отчетливым щелчком механизм поддался, и кожаная лента была вытянута из петель. Следом за этим Розанов расстегнул пуговицу и медленно потянул вниз замок молнии, звук которой в тишине ванной комнаты прозвучал особенно резко. Он приспустил брюки ровно настолько, чтобы открыть доступ к телу. Заметив отсутствие немедленной физической реакции у Холландера, Илья не выказал разочарования. Напротив, это спокойствие партнера стало для него вызовом, подстегнувшим азарт. Его ладони переместились ниже, накрывая обнаженную кожу ягодиц. Хватка была властной и тяжелой; он сжал пальцы, фиксируя Шейна в нужном положении и лишая его возможности отстраниться. Илья притянул его к себе, ликвидируя малейший зазор между их телами, демонстрируя полное доминирование в этом пространстве. Илья не давал ему передышки. Не касаясь члена, он переместил одну руку между бедер Шейна. Его пальцы, влажные, начали медленно и методично ласкать самый вход. — Посмотри на себя в зеркало, — хрипло продолжал Илья, приникая губами к шее Шейна, оставляя там багровые метки. — Ты такой податливый, такой жадный. Ты ведь уже представляешь, как я буду входить в тебя? Как я буду вбиваться в твои холеные бедра, пока ты не начнешь умолять меня остановиться? Илья наклонился к его груди. Он захватил губами один сосок, медленно облизывая его, дразня кончиком языка, а затем резко и ощутимо прикусил. Шейн вскрикнул, и этот звук, полный боли и запредельного удовольствия, эхом отразился от стен ванной. Розанов действовал методично: он чередовал влажные, тягучие ласки с грубыми укусами, доводя Шейна до исступления. — Ты мой, — рычал Илья, переходя ко второму соску. — Каждая твоя клеточка, каждый твой стон принадлежит мне. Ты течешь для меня, Шейн. Ты хочешь, чтобы я заполнил тебя до самого предела, чтобы я вытравил из тебя все мысли о твоих родителях и о твоем гребаном будущем. Пальцы Ильи внутри начали двигаться быстрее, растягивая и готовя Шейна, пока его ладонь на ягодицах продолжала сжимать и разминать плоть. Шейн чувствовал, как его рассудок окончательно рассыпается на куски. Влажные звуки ласк, тяжелое дыхание Ильи и этот невыносимый пошлый шепот превратили реальность в один сплошной пожар. — Илья... боже... — захлебываясь, выдохнул Шейн, его пальцы судорожно вцепились в плечи пловца. — Скажи это, — Илья отстранился на миллиметр, заглядывая в его затуманенные глаза. — Скажи, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул прямо здесь, на этой раковине. Скажи, что тебе плевать на наш спор. Розанов наклонился к самому уху Шейна, обжигая его горячим влажным дыханием. — Ты такой тихий, Шейн... — прохрипел он, перемежая слова резкими укусами в шею. — Пытаешься доказать мне, что ты всё еще контролируешь ситуацию? Илья спустился ниже, к груди Шейна, снова захватывая сосок губами. Он терзал его, вылизывал, заставляя Шейна выгибаться дугой и судорожно втягивать воздух сквозь стиснутые зубы. Ладонь Ильи на ягодицах Шейна двигалась грубо и собственнически, вминая его плоть, притирая к себе, заставляя чувствовать каждый сантиметр своего возбуждения. — Посмотри на себя, — шептал Илья, поднимаясь обратно к лицу Шейна. — Твои веснушки горят, глаза затуманены... Ты выглядишь как шлюха, которая ждет, когда её наконец-то поимеют. Скажи мне, ты всё еще «не в духе»? Или ты просто боишься признать, что проиграл этот спор пять минут назад? Шейн молчал, его голова бессильно откинулась назад, открывая беззащитную шею. Он чувствовал, как по позвоночнику вверх и вниз бегают электрические разряды. Всё его существование сейчас сосредоточилось в той точке, где пальцы Ильи продолжали свою мучительную сладкую работу. Илья внезапно замер. Он медленно отстранился, разрывая контакт тел, и опустил взгляд вниз. Там, под спущенными до середины бедер брюками, стоял неоспоримый факт его победы. Член Шейна был полностью эрегирован, напряжен до предела, и на его головке уже блестела капля предэакулята. В тусклом свете ванной это выглядело как белый флаг, выброшенный телом Шейна вопреки его воле. Илья издал низкий торжествующий рык, от которого у Шейна по телу пробежала крупная дрожь. — Ну вот и всё, малыш, — выдохнул Илья, и в его голосе больше не было игры — только чистая первобытная жажда. — Спор окончен. Ты мой. Розанов не стал тратить время на лишние слова. Он рывком развернул Шейна спиной к себе, нагибая его над широкой раковиной. Шейн уперся ладонями в холодный камень, его дыхание превратилось в сплошной хрип. Илья прижался к нему сзади, обдавая жаром, и одним мощным уверенным движением вошел в него до самого основания. Шейн вскрикнул, его пальцы соскользнули по мокрому мрамору, но Илья тут же перехватил его за талию, впечатывая в себя, не давая ни единого шанса на передышку. Начался жесткий рваный ритм — Илья брал его яростно, сокрушительно, заявляя свои права на каждый дюйм этого тела, пока в ванной стоял лишь звук их сбитого дыхания и тяжелых ударов тел. Шейн чувствовал, как мрамор под ладонями становится скользким от его собственного пота. Каждый толчок Ильи отзывался в позвоночнике электрическим разрядом, выжигая всё: мысли о завтрашнем дне, о разбитом носе, о фамильной гордости. Это была не просто близость — это была экзекуция, в которой Шейн добровольно стал жертвой. Илья вбивался в него с какой-то яростной спортивной злостью, словно пытался пробить себе путь в самую его душу, оставляя за собой лишь выжженную землю. Внезапно Илья до боли вцепился в его волосы, наматывая темные пряди на кулак, и резко, по-животному дернул голову Шейна назад. — А-ах! — вскрик Шейна захлебнулся в воздухе. Его спина выгнулась так сильно, что позвонки хрустнули, а горло натянулось, подставляясь под удар. Он был полностью раскрыт, беззащитен и сломлен. В ту же секунду Илья навалился сверху, впиваясь в его губы жадным сокрушительным поцелуем. Это был вкус крови, мяты и дикого необузданного желания. Язык Розанова вламывался внутрь, не спрашивая разрешения, пока его бедра продолжали методично и глубоко вколачивать Шейна в край раковины. Свободная рука Ильи метнулась к шее Шейна. Пальцы сомкнулись на горле, перекрывая кислород. Мир перед глазами Шейна начал подергиваться темной дымкой. Боль в переносице смешалась с обжигающим давлением в паху и удушающей хваткой на шее. Ему было чертовски больно. Каждое движение Ильи ощущалось как удар наотмашь, как попытка присвоить его себе целиком, растоптать и пересобрать заново. Но этот ужас, этот напор вызывали внизу живота такую мощную пульсирующую волну, что Шейн едва не терял сознание. Он захлебывался Ильей. Он чувствовал, как его собственные мышцы судорожно сжимаются вокруг него, пытаясь удержать, впитать эту грубую силу. Под пальцами Ильи на горле пульсировала жизнь, и Шейн, задыхаясь, впивался ногтями в холодный камень, выгибаясь навстречу каждому новому толчку. Шейн стонал не переставая — надрывно, влажно, теряя остатки рассудка. Эта боль была его высшим наслаждением. Он хотел, чтобы Илья никогда не отпускал его шею, чтобы он продолжал этот безжалостный ритм, пока в легких не кончится последний глоток воздуха, а в сердце — последняя капля страха. После обжигающего душа они лежали в постели, сплетясь телами так тесно, будто пытались срастись кожей. В комнате пахло влагой, свежестью и тем самым неповторимым ароматом Ильи, который Шейн мечтал вдыхать вечно. Мокрые волосы обоих разметались по подушкам, а тишина комнаты, нарушаемая лишь мерным гулом кондиционера, казалась оглушительной. Шейну никогда не было так хорошо и так страшно одновременно. Он лежал, уткнувшись носом в изгиб плеча Ильи, чувствуя, как его сердце постепенно замедляет свой бешеный ритм. Но мозг, этот проклятый механизм, уже начал свой безжалостный обратный отсчет. — У тебя осталось всего пару дней, — прошептал Шейн в темноту, и эти слова прозвучали как смертный приговор. Илья вздрогнул. Его рука, медленно и успокаивающе поглаживающая Шейна по спине, на секунду замерла. Он ничего не ответил, лишь крепче прижал Шейна к себе, словно пытался физически удержать время. Шейн закрыл глаза. В голове вспыхнули картинки: пустая комната во втором корпусе, бассейн без Ильи, Нью-Йорк, который внезапно станет для него слишком огромным и холодным. Он представил, как будет просыпаться один, как будет искать этот взгляд в толпе студентов и натыкаться на пустоту. Боль была такой острой, что у него перехватило дыхание. Он не хотел быть «сильным Холландером». Он хотел кричать, умолять, сойти с ума — лишь бы не отпускать. Горячая слеза сорвалась с ресниц и медленно покатилась по щеке, упав прямо на широкую грудь Ильи. Затем вторая. Шейн плакал молча, беззвучно, содрогаясь всем телом от невыносимой удушающей тоски. Илья почувствовал влагу на своей коже. Он замер, а затем мягко, но решительно развернул лицо Шейна к себе. Он навис над ним, упираясь локтями в матрас, вглядываясь в его раскрасневшиеся глаза. — Шейн... — негромко позвал он. Шейн резко дернулся, пытаясь смахнуть слезы ладонью, отворачиваясь к стене. — Я просто... Илья не дал ему договорить. Он поймал его губы коротким невероятно нежным поцелуем, выпивая остатки соли. — Посмотри на меня. У меня есть кое-что для тебя. Он потянул Шейна за плечи, заставляя его сесть на кровати. — Закрой глаза. Шейн послушно зажмурился, чувствуя, как сердце снова начинает выбивать чечетку. В тишине он услышал тихий металлический звон. А затем — легкое, почти невесомое прикосновение холодного металла к своей груди. Тонкая цепочка скользнула по шее, замыкаясь сзади. — Открывай, — выдохнул Илья. Шейн открыл глаза и опустил взгляд вниз. На его груди, тускло поблескивая в полумраке, покоился тот самый серебряный крестик. Тот самый, который Илья носил не снимая с первого дня их знакомства. Это была часть Ильи, такая же неотъемлемая, как и его акцент. Шейн дрожащими пальцами коснулся металла. Он был еще теплым от тела Ильи. — Это... — прошептал Шейн, поднимая на него потрясенный взгляд. — Ты же никогда его не снимал. Илья сел напротив, его лицо было непривычно серьезным, лишенным всякой брони. — Этот крестик принадлежал моей матери. Это единственное, что она оставила мне в тот день, когда родители развелись и я остался с отцом. Мне было семь, и я тогда не понимал, почему она ушла, оставив меня. Но этот крест... я носил его как напоминание о том, что даже самые близкие могут уйти, но что-то важное всё равно остается с тобой. Он замолчал, перехватывая руку Шейна, которой тот сжимал подарок. — Я даю его тебе не для того, чтобы ты помнил обо мне. Ты и так не забудешь. Я надеюсь на это. Я даю его тебе, потому что это самая дорогая вещь, которая у меня есть. И сейчас ты для меня — дороже. Илья придвинулся вплотную, обжигая Шейна своим дыханием. — Я хочу, чтобы ты знал: Колорадо — это не конец. Это просто дистанция, которую нам нужно проплыть. Пока этот крест на тебе, какая-то часть моей души заперта в этой комнате вместе с тобой. Шейн снова всхлипнул, но на этот раз это были слезы облегчения. Он бросился Илье на шею, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как холодный металл крестика прижимается к их общей коже, становясь невидимым замком, который связал их жизни крепче любых контрактов и расстояний.