a dept of love

Лондон в начале сезона встречал путников сырым, хлёстким туманом, который просачивался даже сквозь закрытые ставни наёмной кареты. Ноябрьский воздух, густой от угольного дыма и испарений Темзы, оседал на стёклах мелкими каплями, превращая и без того унылый пейзаж в размытую серую акварель. Копыта лошадей мерно цокали по брусчатке, смешиваясь с отдалённым грохотом экипажей, криками торговок у рыночных рядов и мерным звоном колоколов церкви Сент‑Джеймс. Лондон жил своей привычной, суетливой, бесконечно шумной жизнью, и Хеймитчу Эбернети эта жизнь была отвратительна ровно настолько, насколько он вообще был способен испытывать к чему-либо иные чувства, кроме глухой, выматывающей усталости. Он сидел, откинувшись на жёсткую обивку кареты, и смотрел в одну точку — на собственные сапоги, покрытые дорожной грязью и пятнами ноябрьской слякоти. В левой руке он сжимал флягу. Она не открывалась уже три часа — своеобразный рекорд, заслуживающий если не награды, то хотя бы молчаливого признания. Фляга была тяжёлой. Хеймитч чувствовал её вес не столько физически, сколько почти морально — так чувствуют присутствие старого друга, который одновременно является твоим самым опасным врагом. Три года он учился управлять этим врагом. С переменным успехом. Последние полгода успех менялся — и всегда в худшую сторону. — Вы так и будете смотреть на свои сапоги или у вас найдётся хоть слово напутствия для вашей крестницы, которую вы ввергаете в эту пучину? — голос Китнисс Эвердин прозвучал резко, как выстрел из того самого револьвера, обращаться с которым её когда‑то учил отец. В нём звенела обида, едва прикрытая насмешкой, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Хеймитч поднял глаза. Она сидела напротив, закутанная в тёмно‑синий плащ с капюшоном, из‑под которого выбивались непослушные тёмные волосы, заплетённые тугую в косу. Невольно создавалось впечатление, что она готовилась не к светскому сезону, а к осаде крепости. Его крестнице было всего девятнадцать лет, но держалась она с таким видом, будто знала жизнь лучше, чем он, старый солдат. Китнисс была красива той опасной, колючей красотой, которую не замечаешь сразу: слишком много в ней было внутренней стали и слишком мало желания нравиться. Она смотрела на него своими серыми глазами, и в них читался тот же упрямый вызов, что и в глазах её покойного отца, его хорошего друга, Бердока Эвердина. Хеймитч невольно сглотнул и в который раз подумал, что никогда ещё опекунство над сиротой не было таким испытанием на прочность, словно он взял на себя обязанность укрощать дикого, гордого зверя, который то ли укусит, то ли прижмётся к руке. — Пучина, — повторил он. — Ты услышала это слово от своей матери или сама вычитала в тех романах, которые, как я просил, не должна была читать? Китнисс едва заметно усмехнулась, но ей было отнюдь не весело. — От матери. И от романов меня теперь не оторвать, так что даже не пытайтесь. — Она поправила перчатки — единственный элемент её одежды, который выдавал в ней дворянку. Тонкая кожа, безупречный крой, едва заметная вышивка по краю — всё кричало о былом достатке. Всё остальное: потёртые манжеты, скромная брошь с потускневшим камешком, единственное красивое платье, которое она везла в отдельном саквояже, — лишь подчёркивало, как далеко семейство Эвердин отошли от прежней роскоши. — Вы не ответили, кстати. — вновь сказала Китнисс. — На что? — немного раздраженно переспросил Хеймитч. — На то, собираетесь ли вы давать мне напутствия. — упрямо повторила девушка. Хеймитч тяжело вздохнул, на мгновение устремив взгляд в окно. С улицы доносился запах лошадей, и это мгновенно перенесло его в прошлое: в лагерь, к палаткам, к дыму костров и той жизни, которую он оставил за спиной вместе с эполетами. Отставка. Как глупо звучало это слово. В сорок лет оказаться в отставке, которая больше походила на бегство, — вот что представляла его жизнь. Неудачные кампании, проигранные сражения, приказы, которые он не мог не выполнять, и смерть, которую не сумел предотвратить. А ещё женщина, которую не смог удержать… Он сжал флягу в кармане. Об этом он старался не думать по утрам. И днём. И особенно по ночам, когда тишина давила на виски, а крепкий алкоголь становился единственным утешением, горьким и надёжным. — Напутствие? — Он наконец убрал флягу во внутренний карман сюртука, сделав над собой почти физическое усилие. Движения его были медленными, будто каждое требовало преодоления невидимой тяжести. — Вот тебе напутствие: держи язык за зубами. Улыбайся. Кивай. Если кто‑то скажет, что твой отец был неудачником, который не сумел приумножить своё состояние и пристроить двух дочерей, прежде чем умереть, ты не станешь ввязываться в спор, а вежливо улыбнёшься и скажешь, что вынуждена покинуть общество из‑за внезапного недомогания — А если скажут, что моя мать… — начала Китнисс, но осеклась. — Китнисс, — оборвал он твёрдо, но без злости. — Хорошо, — она замолчала, потом добавила, — Мама не оправится, если я не найду хотя бы приличной партии. Приличной, Хеймитч. Не богатой. Не титулованной. Просто приличной. Такой, чтобы она и Прим были сыты, жили под нормальной крышей, а не в этой деревеньке, где крыша протекает уже второй год. Вы же понимаете… Хеймитч понимал. И от этого понимания на душе становилось ещё паршивее. Потому что Китнисс Эвердин была создана для лесов, для луков и стрел (хотя в их кругу эти забавы считали исключительно мальчишескими, не созданными для барышень), для бега босиком по утренней траве, для пения, которое он однажды слышал и её голос до сих пор стоял в ушах, как самое чистое, самое горькое воспоминание. Она не была создана для лондонских гостиных, для фальшивых улыбок и светских бесед о погоде. Но у жизни были свои планы, и они редко совпадали с желаниями. — Знаю, — он кивнул. — Поэтому и тащусь с тобой в этот проклятый город, где каждый второй считает себя моральным авторитетом, а каждый первый — ханжа. Я сделаю всё, что в моих силах. Найду тебе партию. Если, конечно, ты не умудришься оскорбить леди Хевенсби в первую же минуту. — Леди Хевенсби — старая сплетница, которая разорила не один дом своими интригами, — парировала Китнисс. — Именно поэтому ты улыбнёшься ей и скажешь, что её шляпка сегодня восхитительна. — Хеймитч устало потер переносицу. — А если её шляпка уродлива? — все не прекращала свои расспросы Китнисс. — Тем более. — Хеймитч позволил себе подобие усмешки. — Лесть, Китнисс. Это единственное оружие, которое не оставляет следов. Карета свернула на Сент-Джеймс-сквер, и сразу стало шумнее. Экипажи с гербами, лакеи в ливреях, дамы под зонтиками, несмотря на ноябрь. Никто не замечал двух уставших путников, которые ввозили в пределы столицы свои надежды и страхи. Хеймитч отодвинул занавеску, и на мгновение в карету ворвался серый, размытый свет, осветив его лицо — усталое, с глубокими морщинами у глаз, с тенью небритой щетины, которую он не потрудился убрать перед отъездом. Ветеран. Вот кем он был теперь. Ветеран без армии, опекун без жены, мужчина, который когда‑то чуть не женился сам, но невеста умерла от воспаления лёгких за три дня до свадьбы. А до этого была ещё одна девушка — та, которую забрали, выдали замуж за другого, потому что он был недостаточно хорош для её семьи. Всё это было. И всё это осталось позади. Или он так считал. — Вы когда‑нибудь думали о том, чтобы снова… — Китнисс не договорила, потому что Хеймитч резко опустил занавеску, и выражение лица стало непроницаемым, как стена крепости, возведённой годами одиночества. — Нет, — сказал он твёрдо. — И не начну. Мы говорили о тебе. О твоём будущем. Моё будущее уже случилось, и оно не нуждается в переменах. Она хотела возразить, но передумала. Хеймитч видел, как Китнисс растёт. Он был другом её отца, и когда тот умер, оставив жену и двух дочерей почти без средств, он сделал то, что должен был сделать любой порядочный человек. Он взял на себя заботу. И вот теперь они здесь. Карета остановилась у дома, в котором они будут жить до завершения сезона. Хеймитч вышел первым и подал Китнисс руку. — Помни, — сказал он, наклоняясь к её уху. — Ты здесь не для того, чтобы спорить. Ты здесь для того, чтобы выжить. — Я всегда выживаю, — ответила она, и в её голосе не было бравады — только странная, почти пугающая уверенность, от которой у Хеймитча что‑то дрогнуло внутри.

***

В другом конце Лондона, в доме на площади Блумсбери, Эффи Тринкет изучала гостевой список, тщательно скрывая своё волнение за слоем пудры и безупречной причёской. Ей недавно исполнилось сорок, она была вдовой уже семь лет — и эти годы она провела с той тщательностью, с какой хороший управляющий приводит в порядок запущенное имение. Она привела в порядок себя: своё положение в обществе, которое едва не рухнуло после смерти мужа; свои финансы, едва не улетевшие в трубу из‑за его долгов; свою репутацию, слегка подмоченную сплетнями. Она привела в порядок дом, который достался ей от покойного супруга — человека, которого она уважала, но не любила. И эта честность перед самой собой была, возможно, единственным её достоинством, которое она прятала от посторонних глаз, как прячут фамильную драгоценность в самый глубокий ящик бюро. — Вы уверены, миссис Тринкет, что он приедет? — спросила горничная, поправляя драпировку на окнах. — Ваш племянник? — Пит Мелларк, — произнесла Эффи с удовольствием. — Дальний родственник, но после того, как мы обнаружили эту связь через третью кузину и вторичное замужество... в общем, он единственный, кто может унаследовать поместье, раз у нас с мистером Тринкетом не было своих детей. И да, я уверена. Он уже в Лондоне. Сегодня утром прибыл. Она не сказала горничной, что ждёт этого приезда с трепетом, который сама себе не могла до конца объяснить. Пит Мелларк был третьим сыном в небогатой семье, и по закону ему ничего не полагалось — ни денег, ни земли. Только армия. Только служба, которая сломала его. Не физически (хотя и физически тоже — травма ноги, которую он получил в Португалии, была серьёзной), а как-то иначе, глубже. Эффи читала его письма. Короткие, почтительные и в каждом наблюдалась эта странная пустота, словно человек погряз в одиночестве. Она узнала этот тон. У неё самой такие же письма были в молодости. Только тогда их писала она — своей матери, своему отцу, всем, кто требовал от неё быть «хорошей девочкой», пока она задыхалась в золотой клетке. Золотая клетка. Интересно, думала ли она когда-нибудь о Хеймитче Эбернети так же, как размышляла сейчас, спустя почти двадцать лет? Нет. Нельзя. Об этом запрещено было думать, потому что стоило начать — и все стены, которые она выстроила за годы брака, начинали трещать по швам. Хеймитч. Она почти не произносила этого имени вслух. Даже мысленно она называла его «тот человек», «один знакомый», «давняя ошибка». Это была не ошибка. Это была катастрофа, которую устроили её родители, когда узнали, что их дочь встречается с бедным офицером без связей и состояния. Они быстро нашли ей другую партию. Богатую. Надёжную. Скучную до зубовного скрежета. Единственным преимуществом стало лишь то, что Эффи знала его с детства. Ибо роль её супруга была предназначена троюродному кузену — Энди Тринкету. Эффи выпрямила спину. Хватит. Уже поздно вспоминать о том, что безвозвратно ушло. Затем в дверь постучали, и лакей объявил: — Мистер Пит Мелларк, мэм. Она повернулась, впуская в свою гостиную будущее, которое выбрала для себя сама, и заставила себя улыбнуться без горечи. Пит Мелларк оказался выше, чем она ожидала. И моложе. Ему было двадцать лет, но в глазах застыла такая усталость, какую Эффи видела у ветеранов войны, которые прошли через ад и вернулись оттуда с пустыми руками. Он вошёл, чуть прихрамывая на левую ногу, и его недуг оказался не настолько заметен, чтобы вызывать жалость, но достаточно очевиден, чтобы объяснить, почему он до сих пор не женился. В высшем свете травма была приговором. Особенно если мужчина не первый сын, не наследник, а всего лишь офицер, который с большим трудом выбил себе отставку после того, как пуля ранила его. — Миссис Тринкет, — он слегка поклонился, и Эффи заметила, что костюм на нём сидит не идеально — слишком широк в плечах и чуть коротковат в рукавах, словно он надел чужую одежду или свою, но шитую давно, до того, как он похудел во время военной каомпании. — Мистер Мелларк, дорогой, — Она протянула руку, и он поцеловал её, как того требовал этикет, но как-то слишком осторожно. — Прошу, садитесь. Вы, должно быть, устали с дороги. — Дорога была недолгой, — ответил он, опускаясь в кресло и стараясь поставить ногу так, чтобы не напрягать повреждённое колено. — Я остановился в гостинице «Корона», как вы и советовали. — Вздор. Вы переедете сюда, в комнату моего покойного супруга, которую я превращу в вашу спальню, как только вы дадите согласие. — Эффи взмахнула рукой, указывая на куда-то в сторону. — Я не потерплю, чтобы мой... — она запнулась на мгновение, потому что не знала, как назвать их родство, — чтобы мой будущий наследник жил в гостинице. Это неприлично. Пит дернул уголками губ. Улыбка вышла грустной, как осенний дождь за окном. — Вы очень добры, миссис Тринкет. Но я не привык к такой... заботе. — отрешенно произнес Пит. — Моя мать никогда не была столь щедра на внимание. — Ваша мать, — Эффи позволила себе короткую паузу, собираясь с мыслями, — ваша мать, с вашего позволения, бывает груба. Я знакома с леди Мелларк и всегда считала, что она должна относится к своим детям мягче. Простите за прямоту. Пит недоуменно посмотрел на Эффи. — Вы первая, кто говорит что-то подобное, — признался он. — Все когда-то случается впервые. — Эффи села напротив, поправила юбки и внимательно посмотрела на него. Теперь, когда первое напряжение ушло, она могла его разглядывать. Золотистые волосы, голубые глаза — почти такие же, как у неё самой, светлая кожа, которую походная жизнь не успела задубить так сильно, как у большинства офицеров. Он был бледен и худ, и под глазами залегли тени, которые могли быть следствием бессонных ночей. Или причной того, что он слишком много думал о вещах, о которых молодые люди его возраста обычно не забивают себе голову. — Расскажите мне о себе, — попросила она, скрещивая руки на коленях. — Не о том, что знаю. А о том, что вы чувствуете, оказавшись здесь, в Лондоне, во время сезона, когда я намерена представить вас обществу. — Я чувствую себя неуклюжим, — сказал он честно. — Я умею стрелять, фехтовать, выполнять приказы и находить дорогу по звёздам. Но не умею танцевать так, чтобы не хромать. И совсем не умею флиртовать с девушками, которые смотрят на меня как на бракованный товар. — Вот это я называю честностью. — Она подалась вперёд, и её азартно глаза заблестели. — Знаете, Пит, я возьму вас в свои руки. Я научу вас танцевать так, что никто не заметит вашу травму. И подскажу как быть с комплиментам — у меня большой опыт в получении, а значит, и в раздаче. А флирт... флирт придёт сам, когда вы встретите ту, которая вам действительно понравится. — Она замолчала и добавила, — И не смейте больше называть себя бракованным товаром. Вы не фарфоровая чашка. Вы — человек. И очень достойный человек, если судить по тем письмам, что вы мне писали. Пит опустил взгляд. Его пальцы сжали подлокотники кресла, и костяшки побелели. — Моя травма... — начал он осторожно. — Не нужно, — мягко перебила Эффи. — Не сейчас. Со временем, если захотите, расскажете. А пока просто примите тот факт, что я на вашей стороне. Я не собираюсь вас женить силком, как это делают некоторые опекуны со своими подопечными. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Вот и всё. «Потому что я сама не была счастлива в вашем возрасте и не хочу, чтобы вы повторили мои ошибки», — пронеслось в её голове. — Спасибо, — поблагодарил Пит. — Я постараюсь не разочаровать вас. Эффи улыбнулась и подумала о том, что впервые за долгое время ей не скучно. Впервые за долгое время она ждала завтрашнего дня не с чувством тяжёлой обязанности, а с предвкушением. Сезон начинался. И у неё были планы.

***

Прошло две недели. Две недели, в течение которых Эффи Тринкет с энергией, которой позавидовал бы любой наполеоновский генерал, взялась за превращение Питера Мелларка из скромного офицера в наследника поместья, достойного предстать перед лондонским светом. Она начинала каждый день в семь утра — с чашки шоколада, списка дел и лёгкого стука в дверь гостевой спальни, где Пит, по её твёрдому убеждению, спал слишком долго для человека, которому предстояло управлять землями в нескольких графствах. — Мой племянник, — обращалась Эффи к Питу. И она действительно начала воспринимать его как племянника — возможно, потому, что у неё никогда не было детей, и пустота, ставшая ещё больше после смерти мистера Тринкета, требовала заполнения. А возможно, потому, что Пит оказался именно таким, каким она хотела бы видеть родного человека: воспитанным, благодарным и очаровательным молодым человеком. Он позволял ей заботиться о себе с тем терпеливым смирением, которое, как она подозревала, выработал за годы службы, привыкнув подчиняться приказам. Но в глазах иногда мелькала тень усталого сомнения, словно он знал то, чего не знала она, и это знание делало все её усилия тщетными. Эффи делала вид, что не догадывается об этом, чтобы не отталкнуть его. — Сегодня мы начинаем с бухгалтерских книг, — объявила она однажды утром, входя в столовую, где Пит уже завтракал. — Вы должны понимать, как работают арендные платежи, как распределяются налоги и где таятся самые опасные долги. Поверьте моему опыту вдовы, Пит: мужчины думают, что управлять поместьем — это про лошадей, охоту и смену урожая. На самом деле это про цифры. Скучные, грязные, безжалостные цифры. — Я немного знаю в этом толк, — ответил он, отодвигая тарелку. — В армии мне приходилось вести учёт провианта для трёхсот человек. Но это не значит, что я хочу делать это до конца своих дней. — Ах, вот как? — Эффи подняла бровь, усаживаясь напротив. Белоснежный кружевной воротник, идеально отглаженное платье — даже в восемь утра она выглядела так, словно позировала для портрета. — А чем бы вы хотели заниматься? Уверяю вас, любые сражения рано или поздно заканчиваются, а поместье останется. У вас нет выбора, мой дорогой. Как и у меня не было выбора, когда я выходила замуж за человека, которого не любила, потому что мои родители решили, что это лучшая партия. Она сказала это и сразу пожалела. Слишком личное и откровенное выравалось наружу. Но Пит не выглядел шокированным — он смотрел на неё с понимающей грустью. — Я не жалуюсь, — сказал он. — Я благодарен вам. Вы дали мне крышу над головой, цель в жизни и... — он запнулся, подбирая слова, — ...и доброту. Но вы должны понимать, миссис Тринкет, что всё это — ваши планы, ваши надежды на мою женитьбу, ваши светские рауты — они построены на песке. — На песке? — Эффи нахмурилась. — Что вы имеете в виду? Он молчал несколько секунд, потом медленно поднялся из-за стола, сделал два шага в сторону и остановился. Затем, видимо, приняв какое-то решение, Пит начал ходить по столовой с заметным напряжением, перенося вес на правую ногу и подволакивая левую. Каждый шаг давался ему с трудом, хотя он явно старался скрыть усилие. — Понимаете теперь? — спросил он, останавливаясь. — Травма, которую получил в Португалии, когда французская пуля раздробила мне кость, а полковой хирург сказал, что я никогда не буду танцевать так, как танцуют на балах. Он был прав. Я не могу танцевать. Не могу стоять подолгу. Не могу сидеть в седле больше часа без того, чтобы нога не начинала ныть. — Он посмотрел на неё с вызовом, которого она раньше в нём не замечала. — Поэтому разумнее, на мой взгляд, свести к минимому светские развлечения. Эффи медленно отставила чашку с шоколадом. — Во-первых, — уверенно начала она, — не смейте больше при мне считать себя инвалидом. Вы ранены, но не сломаны. Я видела сломанных людей, Пит. Они не встают по утрам, не пьют чай и не благодарят женщин, которые пытаются им помочь. Во-вторых, на балах не только танцуют. Там разговаривают, пьют шампанское, делают вид, что слушают сплетни, и украдкой разглядывают потенциальных невест. Танцы — лишь предлог, чтобы оказаться рядом. А оказаться рядом можно и без вальса. — Вы все упрощаете, — возразил он, но в голосе уже не звучало прежней горечи. — Я не упрощаю, а приспосабливаюсь. — Она встала и подошла к нему так близко, что он почувствовал запах её духов. — Вы служили в армии, Пит. Третьим сыном, без надежды на наследство, без протекции, с одной только фамилией, которая ничего не значила в военных кругах. И вы справлялись. Вы получили травму, но вы вернулись. Это ли не доказательство того, что вы сильнее, чем думаете? Одна нога не делает человека калекой. Калекой его делает страх. А страха я в вас не вижу. Я вижу упрямство и нежелание быть обузой. — Моя мать... — сказал Пит, — после того, как узнала о травме, сказала: «Ну вот, теперь ты точно ни на что не годен. Хорошо хоть Тринкеты объявились, а то пришлось бы тебя пристраивать». Она не шутила. Она действительно считала, что я — обуза. — Ваша мать неправа, — повторила Эффи уже знакомую формулу, — И мы докажем ей это. — Вы не представляете, — Пит улыбнулся, — как давно я не слышал, чтобы кто-то верил в меня. Спасибо. — Перестаньте, — велела Эффи, но голос её предательски потеплел. — Вы меня смущаете. И потом, у нас сегодня ещё занятия по этикету. Я пригласила мадам Дюбуа, она будет учить вас правильно держать вилку. Вы не представляете, сколько браков рухнуло из-за неправильно положенного локтя. Пит поднялся, пряча улыбку, и Эффи отвернулась, чтобы он не видел, как она сама едва сдерживает слёзы.

***

Днём, когда Пит корпел над бухгалтерскими книгами в кабинете, а мадам Дюбуа ждала своего часа в гостиной, Эффи сидела у окна и смотрела на осенний Лондон — жестокий и прекрасный в своей бесконечной суете. Она думала о том, что сказала Питу о своей судьбе. О том, что она не выбирала мужа. О том, что её сердце было отдано другому — человеку, которого она вновь встретила на балу в Йорке, когда им было по девятнадцать. Он был офицером, небогатым, незнатным, с грубоватыми манерами и опасным блеском в глазах. Он был дерзким и смеялся громче, чем позволял этикет. Её родители пришли в ужас. Они быстро нашли Энди. Она подчинилась. И потом двадцать лет жила с чувством, что предала не только его, но и себя. Хеймитч. Вспомнились его руки — сильные, и мозолистые. Затем голос — низкий, хрипловатый, который мог быть и грубым, и неожиданно нежным. И тот последний вечер, когда он пообещал ей, что вернусь, когда у него будет что предложить. Он не вернулся. Или вернулся слишком поздно — через год после её свадьбы, когда она хранила верность другому и училась улыбаться, не чувствуя боли. — Миссис Тринкет? — голос Пита вернул её в реальность. Он стоял в дверях кабинета с бухгалтерской книгой в руках. — Я, кажется, понял, почему арендные платежи в южных угодьях занижены. Управляющий... он, как бы это помягче... недобросовестно выполняет свои обязанности. — Вот видите, — сказала Эффи, поворачиваясь к нему с улыбкой, которая спрятала всё, что она только что вспоминала. — А вы говорили, что не годитесь для управления поместьем. Вы уже на шаг впереди большинства наследников, которые и книгу-то в руках держать не умеют. Пит улыбнулся в ответ. Это заставило Эффи на мгновение забыть о прошлом. Надо думать о будущем. И она сделает всё, чтобы это будущее было счастливым.

***

В доме Хевенсби было душно. Воздух казался плотным, почти осязаемым, пропитанным ароматом лавандовой воды, воска и чего‑то приторно‑сладкого, что вызывало у Хеймитча желание распахнуть окно настежь. Он ненавидел эту духоту с той же всепоглощающей страстью, с какой ненавидел фальшивые улыбки, приторные комплименты и бесконечный шорох шёлка, который сопровождал шаг каждой присутствующей дамы. Он стоял у колонны в дальнем конце гостиной, стараясь слиться с тенью. В руке он сжимал бокал с водой — только вода, никакого виски, никакого бренди. Он дал себе слово, что сегодня будет держаться, чёрт возьми, — и это обещание давалось ему тяжелее, чем любой марш‑бросок в прошлом. Его взгляд не отрывался от Китнисс. Она была в тёмно‑зелёном платье, оттенявшем её серые глаза, и делала реверанс перед леди Хевенсби. Реверанс был правильным. Улыбка — нет. Улыбка получилась колкой, едва заметной, но достаточно острой, чтобы порезать. Леди Хевенсби, старая карга с глазами‑буравчиками, скользнула по ней взглядом, словно прощупывая, проверяя на прочность. И, кажется, осталась довольна. Или умело делала вид. В их кругу никто никогда не показывал истинных чувств — это было негласное правило, закон высшего света, который Хеймитч усвоил с отвратительным совершенством. Он знал: здесь улыбаются, когда хочется ударить; кивают, когда хочется закричать; шепчут комплименты, когда на языке вертится проклятие. Он перевёл взгляд на окна. За ними опускался лондонский вечер не красивый, не романтичный, как в стихах, которыми его пичкала гувернантка в юности, а сырой, липкий, пропитанный гарью и запахом речной воды. Ноябрь. Самый тоскливый месяц в самом тоскливом городе Англии. И он здесь, среди этих людей, которые смотрят на него как на павшего героя, достойного снисходительной жалости. «Ветеран», — шептались они за его спиной. «Неудачник», — читалось в их глазах. «Пьяница», — добавляли те, кто знал его ближе. И они были отчасти правы. По крайней мере, в последнем. Он сделал глоток воды, и вкус её показался ему пресным до тошноты. Фляга тяжелела во внутреннем кармане сюртука. Хеймитч чувствовал её вес так же отчётливо, как ощущал тяжесть собственного прошлого. Прошлое всегда было при нём. Оно не отпускало, не исчезало, не развеивалось, как утренний туман. Оно сидело в нём, как заноза, и каждое напоминание — будь то аромат духов или звонкий смех, специально забытая перчатка — заставляло занозу вращаться, проникая всё глубже. Сегодня будет самое реальное напоминание из всех возможных. Хеймитч знал это с того момента, как две недели назад получил письмо от Плутарха Хевенсби, в котором была всего одна фраза «миссис Тринкет также будет иметь честь присутствовать». Эффи Тринкет. Вдова. Богатая. Свободная. И, судя по слухам, которые доносились до него даже сквозь добровольную глухоту последних лет, совершенно не намеренная снова выходить замуж. Разумная женщина. После того, что её семья устроила с её первым браком, он бы и сам не рискнул. Хеймитч прикрыл глаза на секунду, и тотчас же прошлое нахлынуло на него с такой силой, что у него едва не заболела голова.

***

Они познакомились в тысяча восемьсот четвёртом, весной, в Йорке. Хеймитч был тогда лейтенантом, молодым, зелёным, с горящими глазами и полным отсутствием страха. Эффи — дочерью местного аристократа, который держал своих дочерей в ежовых рукавицах, но при этом не жалел денег на их гардероб. Хеймитч возвращался с плаца, проклиная всё на свете — муштру, командира, который не давал им продыху, и собственную глупость, из-за которой он выбрал военную карьеру вместо того, чтобы управлять имением отца, которое было небольшим, но всё же давало крышу над головой. Он шёл по узкой улочке, заваленной тюками, и услышал крик. — Держите! Держите же, чёрт возьми! — кричала молодая девушка в синем платье, которая пыталась удержать рулоны ткани. Лакей, который должен был помогать, почему-то стоял в стороне. Хеймитч, не раздумывая, подскочил и начал подхватывать рулоны — один, второй, третий. Ткань была дорогой, наверное, какой-то итальянский шёлк. Девушка же смотрела на него широко распахнутыми глазами — голубыми, яркими, как летнее небо, — и в этом взгляде плескалось нечто большее, чем благодарность. — Вы... вы спасли меня! — восторженно произнесла она, когда последний рулон был водружён на место. — Мама убьёт меня, если платья не будут готовы к балу, а ткань пострадает. — Ваша мама, — ответил он, отряхивая мундир, — может быть спокойной. Она звонко рассмеялась и заставила его забыть о плаце, о командире и обо всем га свете. Хеймитч стоял и смотрел, как она смеётся, и впервые за долгое время он жалел, что не умел так умело флиртовать. Потом он узнал её имя. Эффи. Девушка, которая должна была выйти замуж за сына соседнего землевладельца, но тянула с ответом, потому что, как она сама сказала ему позже, «этот мальчишка скучен, как Библия в пересказе дьякона». Они начали встречаться тайно. Он приходил к ней по вечерам, когда её родители уезжали в гости, и они сидели в оранжерее, среди цветов, пахнущих так остро, что у него кружилась голова. Он рассказывал ей об армии, о походах, о том, как мечтает получить свой полк. Она рассказывала ему о книгах, которые читала тайком от матери, о танцах, которые обожала и не любила, потому что порою приходилось принимать нежеланные приглашения, и о том, как хочет уехать из Лондона, чтобы увидеть настоящую жизнь, а не это болото, где каждый знает о каждом всё и продаёт эти знания дороже, чем шёлк. Он танцевал с ней на балах, несмотря на что ненавидел балы с того самого момента, как в двенадцать лет его впервые вывели в свет и он наступил на ногу дочери какого-то лорда. Но ради неё он терпел. Он учился вальсу, учился мазурке, учился смотреть на неё так, чтобы никто не догадался. Но все попытки обернулись провалом. В их кругу все всегда догадывались. Родители Эффи быстро прознали об их отношениях и пришли в ужас. Хеймитч Эбернети — кто это? Какой-то лейтенант без гроша за душой, без связей и без состояния. Его отец промотал всё, что имел, и оставил сыновьям лишь долги и унылую ферму в Йоркшире, которая приносила ровно столько, чтобы не умереть с голоду. Не пара для их дочери. — Я вернусь за тобой, — пообещал Хеймитч в последний вечер перед отъездом на континент. Война кипела, и его полку приказали выступать. — Дай мне два года. Я вернусь с чином, с деньгами, с чем-то, что заставит твоего отца уважать меня. — Я буду ждать, — ответила Эффи, целуя его. — Я всегда буду ждать тебя. Она не дождалась. Через год он получил письмо от своей матери, в котором говорилось, что Эффи обручена с своим родственником Энди Тринкетом. «Её родители устроили эту партию, — писала мать, — и она не стала сопротивляться. Ты должен понять, сын. У неё не было выбора». Хеймитч не пил тогда — он был слишком молод, чтобы алкоголь казался ему спасением. Он просто бросался в самые опасные атаки, подставлялся под пули так, словно они были невесомыми. В итоге он выжил и получил чин капитана, потом майора, и так дошел до подполковника. Он получил деньги, награды, уважение сослуживцев. Но к тому времени, когда он мог бы вернуться и сказать отцу Эффи: «Смотрите, я чего-то стою». Она была с другим. Сам Хеймитч тоже едва не женился. Через два года после свадьбы Эффи, когда боль утраты немного притупилась — или он просто научился её не замечать, — он встретил Ленор Дав. Ленор была полной противоположностью Эффи. Если Эффи была ласковым солнцем, то Ленор — бушующим пламенем. Рыжеволосая, с веснушками, разбросанными по лицу, как звёзды на ночном небе, с голосом, который мог быть и чарующим, и резким, как выстрел. Она не носила корсетов, не признавала этикета и однажды, на балу в Брайтоне, запустила туфлей в лорда, который позволил себе неприличную шутку в её адрес. Хеймитч полюбил её за это безумие. За свободу, которой лишился, когда влюбился как последний идиот, поверив в сказки и удачу. За то, что рядом с ней он мог забыть об Эффи, о долгах, о войне — обо всём, что делало его жизнь невыносимой. Они обручились через полгода после знакомства. Свадьбу назначили на июнь. За три дня до церемонии Ленор Дав простудилась — выбежала под дождь без плаща, потому что увидела потерявшегося ребенка и не могла пройти мимо. Мальчугана вернули к родителям. А Ленор заболела. Воспаление лёгких скрутило её за сутки, и к тому моменту, когда Хеймитч примчался в её комнату, она уже бредила. Она умерла на рассвете, держа его за руку, и последними её словами были: —Похорони меня в зелёном платье. Это цвет жизни, Хеймитч. А я так хотела жить. Он исполнил её волю. И с тех пор не мог смотреть на зелёные платья. И вот теперь Китнисс стояла в тёмно-зелёном, Хеймитч понял, что хотя бы один призрак прошлого ему удалось отпустить. Он снова закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Эффи, каким оно было в оранжерее, когда она смеялась, запрокинув голову, и её светлые волосы касались листьев апельсинового дерева. — Хеймитч? — Голос Китнисс вырвал его из воспоминаний. Она подошла к нему, нахмурившись, и в её глазах читалось беспокойство. — Вы белый как полотно. С вами всё в порядке? — В полном, — ответил он, расправляя плечи. — Просто вспомнил... одну старую историю. — Ту, о которой вы никогда не рассказываете? — уточнила она. — Именно. — Хеймитч усмехнулся. Крестница хотела спросить ещё, но в этот момент в дверях гостиной произошло движение. Лакей, вытянувшись в струнку, громко объявил: — Миссис Эффи Тринкет и мистер Пит Мелларк! Хеймитч поднял глаза. И время остановилось.