Бессердечный. Между болью и свободой

Тринадцать лет назад

— Юнги, ну почему ты вечно такой недовольный? — канючит братишка, стараясь стащить меня с кровати за руку. Пол скрипит под ногами, одна из стен ходит ходуном — парочка в соседней квартире развлекается вовсю, но Юнджун будто бы наплевать. Он упирается каблуками простых школьных туфель в ветхий паркет и кривится от натуги, а я не думаю даже шевелиться. Сижу и смотрю на него с высоты кровати и собственного роста, лишь едва заметно вскинув брови. В отличие от меня, Юнджун похож на отца — от него он унаследовал не только замысловатую фамилию, но и смуглую кожу, и светлые глаза, скорее серые, нежели голубые. А еще доброту и простоту, какими в Инмëн-ро не мог похвастаться практически никто. Ну ничего, от них не останется ни следа, когда ему исполнится лет тринадцать. Как не осталось и у меня. — А тебе какая разница? — усмехаюсь я и тяну его на себя, как следует треплю по волосам, и усмешка медленно перерастает в довольную улыбку. Ладно, может быть, немного доброты во мне и осталось. Как ни крути, я люблю младшего брата — только он, если не считать повесы Хосока, у меня и есть. От матери толку никакого: знай себе болтается по району в попытках примазаться хоть к кому-нибудь ради денег. Давно нашла бы себе дело, как большинство на районе. Да, им рулят Безликие, но у тех вечно находится работенка: что-то украсть, кого-нибудь осадить, а то и съездить на разборки в Мунхëн-гу или даже дальше, в нормальные районы Сеула. Но нет. Мать предпочитает и дальше торговать дряхлеющим телом или перебиваться на побегушках у дружков Ким Гаона. И ладно бы от этого был толк, но ему, негласному королю Инмëн-ро, плевать и на нее, и на ее проблемы. Он ей даже не платит. — Если и ты будешь вечно ходить с недовольной рожей, то я скоро повешусь! — восклицает Юнджун почти с той же возмущенной интонацией, что и мама иногда, но у братца все равно выходит лучше. Чище. Наивнее. Ему всего одиннадцать, а он уже многое понимает: не обращает внимания на стуки и стоны из смежной комнаты, не задает лишних вопросов и не лезет к матери, когда та возвращается домой. И даже про школу не спрашивает. — Госпажа Джису сегодня на уроке сказала, что если мама не заплатит в следующем месяце, то я могу больше не приходить. Представляешь? Никакой школы! А что буду делать дома один? На улицах почти не осталось ребят, поболтать не с кем, не то что... Юнджун замолкает и обиженно надувает губы, а потом с силой бьет меня кулачком по плечу, но я не чувствую удара: силенок маловато, да и не собирался он делать больно. Так, просто активно возмутился. Я качаю головой в ответ и кошусь на приоткрытое окно. С улицы доносятся крики и редкие звуки ударов. Не удивительно, что ребят там не осталось: в последнее время Безликие все чаще устраивают разборки прямо на глазах у всех, пару раз я и сам пересекался с этими ребятами по дороге в школу. На меня они особого внимания не обращают, громилам Гаона хватает и того, что пока что я не перехожу им дорогу. А если и перейду, то в свои семнадцать я уже ношу во внутреннем кармане кожанки ствол, так что как-нибудь разберусь. В отличие от Юнджуна и его малолетних друзей. Сколько в Инмëн-ро осталось детей? Матери и папы посообразительнее и побогаче давно попрятали своих по домам, а то и отправили в другие районы, к родственникам. А наша мать будто и не переживает что сын омега когда-нибудь может попасть под горячую руку Безликих. Или просто к какому-нибудь обдолбанному идиоту. Улыбка сползает с лица, я свожу брови к переносице и наконец поднимаюсь с кровати. Юнджун с удивлением отскакивает в сторону и смотрит на меня огромными серыми глазами, а вокруг него отчего-то клубится странное, незнакомое серебристое сияние. Я даже моргаю несколько раз, чтобы отогнать наваждение, но сияние не исчезает, а становится лишь отчетливее и ярче. Какого черта? — Привидение увидел, Юнги? — со смехом спрашивает Юнджун и с любопытством оборачивается, но позади лишь стена. — Только не говори, что тебя отвлекают соседи. Смеется братец заразительно, однако на этот раз я не поддаюсь. Прищурившись, стараюсь разобраться, что же все-таки вижу, но никак не могу сосредоточиться. Люди у дома кричат все громче: за обилием матов не разобрать, в чем соль очередного скандала, но один из голосов я все-таки узнаю. Голос матери. Черт, мы можем хоть один день пожить спокойно? — Может быть, — произношу я, прежде чем схватить куртку с постели и накинуть на плечи. — Слушай, Юнджун-и, а пойдем-ка отсюда. Прошвырнемся по району, зайдем к Хосоку. Рядом с ним вроде жил твой друг, нет? — Чимин! Он еще маленький, но мы все равно ладим, — радостно отвечает он и бросается к дверям, напрочь позабыв и о моем недовольном лице, и о брошенных у кровати школьных учебниках. На них я смотрю с долей сожаления. Юнджун заслуживает лучшего. Жить в нормальном районе, учиться в приличной школе и общаться с друзьями, когда захочет. Однако дать этого ему я не в силах. Пока я так слаб, пока мне всего-то семнадцать, мы заперты в помойке под названием Инмëн-ро и можем лишь мечтать о лучшей жизни. Но когда-нибудь... Черт, поскорее бы это «когда-нибудь» уже наступило. Как обычно бывает в моменты радости, братец ничего вокруг не замечает. Чуть не сшибает стойку для одежды в тесной прихожей, неуклюже размахивает тонкой ветровкой в попытках просунуть руки в рукава, но улыбается ярко и довольно. Удивительно. Сколько раз Хоби говорил, что братья обычно не ладят с младшими братьями, я так ни разу и не понял, с чего бы это мне не ладить с Юнджуном. Да я готов был голову оторвать любому, кто обидит братишку. Буквально, если понадобится. — Чимин никуда не убежит, Юнджун-и, — смеюсь я, но быстро натягиваю на лицо знакомую маску мрачной задумчивости. — А ты переломаешь себе все, если будешь так вертеться. 一 Ой, ну что ты как мама, — Юнджун показывает мне язык и приоткрывает входную дверь, — Чимина могут забрать родители, они часто ездят куда-то вечером. Так что надо поторапливаться! Это твой Сок до ночи никуда не ходит. — Хосок, — хмыкаю я. — Да. А так-то я знаю, что вы ночами где-то шатаетесь! И про пушку у тебя в куртке тоже знаю. Так что как будто двух пьяных любителей потрахаться за стеной было мало. Пошли к Чимин-и, пока я кому-нибудь не рассказал, — говорит он с такой гордостью, словно раскрыл тайну сотворения мира, а то и смысла жизни. Было бы забавно, но мне сейчас вовсе не до забав: Юнджун-и до жути любопытный, обожает подслушивать все и всюду, но вот о таком дерьме ему лучше не знать. Да только поздно уже. Покачав головой и лишь благодаря силе воли не закатив глаза, я шагаю вслед за братом на пыльные улицы Инмëн-ро. Снаружи нас встречает знакомая вонь грязи, алкоголя и сигарет, смешанная с запахами пота и мочи. Типичный букет неблагополучного района, не хватает только мелочей вроде пороха и гари, как бывает по выходным. Или в особенно неудачные дни. Кажется, сегодня как раз один из таких. Стоит Юнджуну сделать несколько шагов вверх по улище — вечно он бежит вперед, черт побери, — как его хватает мужик в драной толстовке с эмблемой Безликих. Перечеркнутый молнией череп трудно спутать с чемто другим. Хочется приложить мудака головой о ближайшую стену, повалить на землю и избить ногами до полусмерти, однако я застываю на месте, едва заприметив пушку у него в руках. Mierda. — Ты глянь, рыбка сама заплыла к нам в руки, — хохочет мужик, покрепче перехватывая Юнджун-и, и приставляет дуло пистолета к его смуглой щеке. Серебристое сияние вокруг вдруг становится гуще и едва не заслоняет собой и мужика, и его подельников, и маячущую неподалеку мать. — И как, Наби, скажешь, что и теперь у тебя денег нет? Ты нам торчишь уже который месяц, а терпение у шефа не железное. — Отпусти меня! — кричит Юнджун, пытается укусить мужика за руку, но только зря вертится. Когда тот замахивается и лупит его прикладом по виску, перед глазами у меня темнеет. Я так и стою на месте, как громом пораженный, но ничего вокруг не вижу: серебро заволакивает пыльную улицу, поглощает обмякшее тело брата в руках Безликого и фигуру матери неподалеку, сжирает ее пронзительный крик. Мгновение, и серебро сменяется ослепительно яркой вспышкой. Кажется, кто-то ударил прикладом и меня. Правое запястье обжигает адской болью, будто к нему приложили раскаленный прут, а крик Юнджуна сливается с моим собственным и воплями матери. Что за дрянь здесь творится? Сквозь боль пробиваются отголоски сожаления: зря мы вышли из дома. А вместе с ними и решимость. Больно или нет, я обязан помочь Юнджуну. братец не справится сам, да и куда ему? Ему всего одиннадцать лет, он и хотел-то только одного: встретиться с мелким другом. А вместо этого что? — У меня ничего нет, клянусь! — словно из-под толщи воды до меня доносится голос матери. Ломкий, с истерическими нотками. Она рыдает. — Не трогай его, прошу, только не его! Я найду деньги, просто дай мне немного времени! — Сльш, разберись с пацаном, за мелкого возьмемся потом, — бросает мужик подельнику, но обмякшего в его руках Юнджун-и не выпускает. Я с трудом могу разглядеть его хрупкую фигурку и тонкую струйку крови на побелевшем то ли от страха, то ли от слабости лице. — А ты, Наби, мне не заливай: шеф в курсе, скольких ты в районе обслуживаешь. Он тебя покрывает, а денег ты заносишь примерно ноль. Какого хера? Раскошеливайся давай, а то сыночек твой отправится вслед за остальными должниками. А потом за старшего сына возьмемся. Поверь, шеф найдет ему применение, он твои долги отработает. — Минхо, прошу! — Рот закрой! Либо деньги, либо мелкий — выбирай Наби. Что тебе дороже? Мать задыхается рыданиями, а я прихожу в себя как раз вовремя, чтобы уклониться от цепкой хватки второго Безликого — рыжеволосого корейца, едва отличимого от того, что сцапал Юнджун-и. Но глаза у этого неживые, стеклянные. Не иначе как он сидит на чем-нибудь куда крепче сигарет и выпивки. Как и половина Инмëн-ро, чтоб их. Заехать ему по лицу пистолетом, опрокинуть на землю и придавить горло сапогом — чего проще? Но выходит так себе, хотя я трезвый и намного моложе. Наверняка и сильнее, просто соображаю с трудом. Перед глазами тут и там вспыхивают цветные пятна, а запястье и вся правая рука отзываются болью в ответ на любое движение. Из глаз едва не брызгают слезы, когда Безликий хватает меня за руку и пытается выхватить пистолет. — У него пушка, Минхо! — кричит он. — Решила сынка на нас натравить? Вот это ты облажалась, Наби! — показушно смеется Минхо, но в этом смехе слышится волнение. Не ожидал, значит. — Такого шеф не прощает. Все происходит слишком быстро. Я подсекаю второго Безликого, вновь опрокидываю на землю и направляю на него пистолет — очередная ошибка, которую стоило бы предвидеть. В отличие от меня, люди Гаона не колеблются и всегда бьют в цель. Пусть этот мужик и валяется у моих ног, Минхо все равно спускает курок. Оглушительный звук выстрела проносится по улице, вслед за ним летит пронзительный вопль боли — это мать валится на землю и давится слезами, лупит кулаками по грязи и скулит. А за тем, как падает хрупкое тело Юнджун-и, я наблюдаю словно в замедленной съемке. Серые глаза широко открыты, в них читается ужас, лицо и волосы забрызганы кровью. Он валится наземь, и руки его изгибаются под неестественными углами. Мой маленький брат выглядит как брошенный, забытый хозяином кукла. И это я его не уберег. Это я потащил его за собой. Я предложил ему свалить, пока не стало хуже. И как, не стало? — Юнджун-и, — шепчу я, хотя хочется закричать. Голос быстро обретает силу: — Юнджун-и! — Вали и его тоже, — бросает Минхо и уже перезаряжает пушку. Но плевать мне хотелось и на его пушку, и на жуткую боль в правой руке, и на вспышки серебристого света перед глазами. Я бездумно размахиваю руками направо и налево, отбиваюсь то ли от подваливших на выстрелы Безликих, то ли от все тех же Минхо с дружком. А может, даже от матери. Я едва соображаю, что делаю. Тело больше мне не подчиняется. Меня обдает волной жара, а с кончиков пальцев один за другим срываются языки странного серебряного пламени. Разлетаются в стороны, перекидываются с одежды дружка Минхо на землю, на нож у него в руках и на самого Минхо. Тот выбрал худшее время, чтобы сунуться ко мне. Ослепленный яростью, я готов уничтожить их обоих, а потом пройтись по Инмëн-ро и выкурить из своих нор оставшихся Безликих. И так пока не доберусь до Гаона. За Юнджуна я готов свернуть кому-нибудь шею. Или спалить дотла, раз уж у меня неплохо получается. Когда у меня проснулись эти чертовы силы и почему на правом запястье, где недавно красовалась лишь пара старых синяков, теперь четко проступает угольно-черный узор — плевать. Главное, что теперь я могу их уничтожить. Семнадцать мне или нет, они не смогут ничего мне противопоставить. Им конец. И раз они забрали у меня Юнджуна, я заберу у них хотя бы жизнь. — Твою мать, валим! — кричит Минхо, но его дружок уже корчится на земле, схватившись за горло: одежда вплавилась в кожу и полыхает на несколько сантиметров в высоту. — Блядь, какого хрена?! Его я тоже достану. Понятия не имею, как мне это удается, но стоит только протянуть руку, и Минхо вспыхивает как спичка, а улица утопает в его жутких криках. В воздухе стоит отвратительный запах паленой плоти, а позади испуганно бормочет мать. Я едва не поднимаю руку, чтобы такое послушное серебристое пламя поглотило и ее, но вовремя останавливаюсь. Вонь забивается в нос, неожиданно приводит меня в чувство. Бросив взгляд на собственные руки, я замираю на несколько долгих мгновений: вокруг витает серебристое свечение, а правая рука от середины предплечья до основания ладони испещрена черными линиями. Переплетаясь, они складываются в витиеватый узор, чем-то напоминающий кельтские руны. Черт, да я настоящее чудовище. Меченый. Мать склоняется над бездыханным телом Юнджуна, и меня как обухом по голове бьет: его больше нет. Безликие, будь они прокляты, оборвали его жизнь ради денег. Ради, черт побери, денег. Он мог бы прожить десять, двадцать, да хоть девяносто прекрасных лет, а вместо этого... Я делаю шаг вперед, но мать заслоняет тело Юнджун-и собой. — Не подходи! — кричит она, дрожа от страха. — Мам, не глупи, — хриплю я в ответ, нахмурив брови. Чувствую, как на меня наваливаются боль и усталость, как к глазам подступают горячие слезы. Нет, реветь перед ней я уж точно не стану. Приходится проглотить это желание и сделать шаг вперед. Мать испуганно дергается, взгляд у нее прямо как у загнанной в угол бродячей собаки. — Ты мог спасти его! Раз ты... ты... Договорить она не может, без сил падает на Юнджун-и и вновь заходится рыданиями. Черт. Да, я мог спасти его. Мог бы просто остаться дома и послушать, что он хотел мне рассказать. А теперь никогда не услышу веселые рассказы братишки про школу; не узнаю, что рассказывала им на уроках госпожа Джису; не увижу его на улице с маленьким Чимином или в компании омег постарше. Больше Юнджун-и никогда не разбудит меня утром и не скажет, будто от моей кислой мины в ужасе даже лимоны. Юнджун-и вообще больше ничего не скажет. Чертовы слезы все-таки бегут по щекам, но мне уже все равно. Так я и стою над содрогающейся от рыданий матерью и до боли стискиваю руки в кулаки. Пистолет вновь оттягивает карман, а метка жжет кожу. Я мог выстрелить раньше. Мог отвлечь их внимание. Мог, но ничего не сделал. Черт. — Давай я унесу его домой, — надломившимся голосом произношу я и подхватываю брата на руки, не обращая внимания на мать. Та сопротивляется лишь в первые мгновения, а потом в страхе отскакивает в сторону. Боится, что я спалю и ее? — Нужно свалить отсюда, пока не явились другие Безликие. Сколько ты им должна? Отвратительный вопрос. — Около миллиона вон. На этот раз я не говорю ни слова. Вот, значит, сколько стоила для нее жизнь Юнджун-и. Ким Гаон заплатит гораздо, гораздо больше.