Тишина за последней партой

--- «Тишина за последней партой» Предупреждение: Психологическое давление, измены, элементы абьюза, нездоровые отношения. *** Кими всегда знал, что он «не такой». В Италии, среди шумных, жестикулирующих и поджарых одноклассников, он был громоздким и неловким. Широкие плечи, крупное телосложение — в Неаполе его дразнили «мускулистым младенцем», потому что он стеснялся своей силы и никогда не давал сдачи. А когда семья переехала в Испанию из-за работы отца, акцент стал его проклятием. Он запинался на простых испанских фразах, растягивая гласные на итальянский манер, и это вызывало улыбки. Переход в новую школу Instituto Superior del Sur он ждал с ужасом. Шире остальных, крупнее, с другим языком во рту — идеальная мишень для буллинга. В первый день он сел на последнюю парту у окна, вжав голову в плечи, как черепаха в панцирь. Парта была чуть маловата для его коленей, и он сидел боком, стараясь занимать как можно меньше места. Идиллия насмешек не случилась только потому, что к его парте кто-то подошёл. Это был Карлос. Карлос был из тех, кто рождается с солнцем в крови. Идеальные волосы, челюсть, на которой хотелось вешать медали, и наглый взгляд человека, которому всё позволено. Выпускник, которому осталось учиться последний год, местный «король», капитан футбольной команды и обладатель титула «Лучшая улыбка школы» три года подряд. Он улыбнулся Кими, и от этой улыбки у того предательски задрожали колени. — Эй, Голиаф, — голос Карлоса звучал бархатно, с лёгкой хрипотцой. — У тебя акцент, как у моего деда из Неаполя. Забавно. Ты что, новенький? Давай я покажу тебе школу? Кими тогда подумал: «Чудо». Чудо, что красавчик школы заметил его. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и пошёл за Карлосом, как огромный, преданный пёс. *** Четыре месяца они были не разлей вода. Карлос садился рядом на последнюю парту, клал ногу на ногу и рассказывал тупые шутки, от которых Кими нелепо смеялся, краснея до корней волос. Карлос водил его за собой в столовую, заказывал для него двойные порции и называл «моим итальянским тором». Кими ловил на себе взгляды других учеников. Особенно один — темноволосого парня по имени Оливер. Оливер сидел у окна в середине класса. Он был из тех тихих наблюдателей, которые редко говорят, но всегда смотрят. Худощавый, с умными карими глазами и вечно взъерошенными волосами. Он смотрел на Кими долго, изучающе, иногда — с лёгкой тревогой. Кими думал, что это насмешка. Или зависть. Ведь кто такой этот Оливер? Никто. А Кими теперь друг самого Карлоса. Но за закрытыми дверями всё менялось. Они стали «больше, чем друзья» незаметно. Просто однажды Карлос поцеловал его в подсобке спортзала после победы команды, жестко и собственнически, с прикусом нижней губы. Кими не возражал. Как он мог возражать тому, кто спас его от одиночества? В его голове это звучало как справедливая плата: его тело и его молчание в обмен на защиту. Их встречи происходили в заброшенной подсобке, в машине Карлоса на парковке у реки, иногда — у Кими дома, пока родителей не было. Но Карлос никогда не оставался на ночь. Он уходил, поправляя воротник, и говорил: «Завтра увидимся, плюшевый». *** Однако счастья не было. Совсем. Кими не был слепым. Он видел помаду на вороте рубашки Карлоса. Слышал, как в телефоне Карлоса шипели чужие голоса даже когда они лежали рядом. Ему присылали фото в соцсетях: Карлос обнимает блондинку Лусию на вечеринке в бассейне, Карлос шепчет что-то брюнетке Марте в машине, Карлос целует рыжего парня из старшей школы в переулке. Измены были на каждом шагу. Карлосу было плевать. Он даже не прятался. Иногда, когда Кими забирал вещи из шкафчика Карлоса, чтобы помочь тому собрать рюкзак, он находил чужие заколки, фантики от конфет, записки с сердечками и телефонными номерами. Карлос просто усмехался: — О, это всё пустое. Ты же знаешь, ты мой главный. Но «главный» означало только «постоянный». Не «единственный». Не «любимый». И каждый вечер Кими засыпал с комком в горле, а просыпался с надеждой, что сегодня Карлос посмотрит только на него. Надежда умирала каждый день. *** Однажды Кими набрался смелости. Это случилось после урока физкультуры. Кими переодевался в раздевалке, когда Карлос вошёл с мокрыми после душа волосами. На его шее алел свежий засос — точно не от Кими, потому что они не виделись три дня. — Карлос, — голос Кими дрожал, но он сжал кулаки. — Я видел тебя с Хавьером. В парке. Вчера вечером. Карлос даже не повернулся. Он заправлял сумку и насвистывал какую-то дурацкую песню. — И? — Мне... мне больно. Тишина. А потом резкий разворот. Кими не успел сжать кулаки для защиты — его инстинкты атаковать вообще никогда не работали. Ладонь Карлоса обожгла его щеку — не сильный, но унизительный шлепок, от которого Кими пошатнулся и ударился лопатками о железный шкафчик. Звук был глухим, как выстрел. — Ты, — прошипел Карлос, встряхнув его за грудки так, что голова Кими мотнулась вперёд. — Ты никто, понял? Никто. Ты боишься даже с тенью своей заговорить. Я тебя сделал. Я. Ты был жирным молчаливым итальянским уродом, и я один подошёл к тебе. Молись, что я вообще с тобой рядом стою, Голиаф. Кими почувствовал солёный вкус на губах — он прокусил щеку изнутри от страха. — Извини, — выдохнул он. — Я... извини. Карлос отпустил его, поправил свою толстовку и вышел, даже не оглянувшись. С тех пор Кими замолчал. Навсегда. *** Он превратился в тень. Сидел на последней парте, чертил в тетради бессмысленные узоры, прятал запястья под длинными рукавами. Синяки оставались там, где их никто не видел. Карлос приходил, когда ему было скучно — раз в два-три дня, сжимал его бедро под партой так, что оставались фиолетовые отпечатки пальцев, а вечером уходил к другим. Кими не сопротивлялся. Он просто перестал чувствовать. Он перестал есть в столовой, потому что Карлос однажды сказал: «Ты слишком много жрёшь, жиреть будешь». Он перестал поднимать руку на уроках, потому что Карлос сказал: «Твой акцент тупой, не позорь меня». Он перестал смотреть в глаза прохожим. Всё, что от него осталось, — это панцирь и тишина. Однажды, когда класс ушёл на перемену, Кими остался сидеть. Он сжимал ручку так сильно, что она треснула. Спина болела от постоянного напряжения — он всегда ждал удара. — Ты в порядке? — раздался мягкий голос сбоку. Кими вздрогнул и поднял голову. Рядом стоял Оливер. Тот самый темноволосый парень с карими глазами, который смотрел на него все эти четыре месяца. Сейчас он стоял совсем близко, сложив руки в карманы джинсов, и его лицо было серьёзным. — Я... — Кими попытался улыбнуться. — Всё хорошо. — Неправда, — Оливер кивнул на его руку. — У тебя синяк на запястье. И на шее вчера был синяк. И ты не прикасаешься к еде уже вторую неделю. Кими резко отдёрнул руку, одёрнул рукав толстовки. — Это я... упал. С лестницы. Аккуратно. — Кими, — Оливер присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним. Его голос был тихим, чтобы никто не услышал. — Я видел, как Карлос вчера вёл тебя в подсобку. И как ты вышел оттуда с красными глазами. Я не тупой. Сердце Кими пропустило удар. Внутри что-то треснуло — не ручка на этот раз, а последняя стена, которую он строил четыре месяца. Он хотел что-то сказать, но в дверях класса показалась знакомая фигура. Карлос. Он не смотрел на них, но Кими физически ощутил, как температура в комнате упала до нуля. Холодные голубые глаза Карлоса скользнули по Оливеру, потом по Кими. Ничего не сказал. Просто ухмыльнулся и щёлкнул пальцами, подзывая Кими за собой, как собаку. Кими встал. Ноги не слушались. — Иди, — шепнул ему Оливер. — Но если захочешь уйти... я буду в библиотеке каждый день после уроков. Я просто... буду сидеть. На случай, если ты решишься. Кими кивнул, не оборачиваясь, и побрёл за Карлосом. Спина горела от чужого взгляда — не насмешливого, не злого. Тёплого. Которого он не заслуживал. *** Он вернулся на своё место. Последняя парта. Окно, за которым видно небо — такое же итальянское, как в его детстве, но сейчас серое и чужое. Кими смотрел на свои руки. Большие, сильные руки, которые ни разу не поднялись на обидчика. И думал: почему я такой? Почему я люблю того, кто меня бьёт? Почему боюсь сказать «нет»? Он посмотрел в сторону Оливера. Тот сидел на своём месте у окна, читал книгу и не смотрел на него. Но краем глаза Кими заметил, как побелели костяшки его пальцев на обложке — Оливер сжимал книгу слишком сильно, чтобы быть спокойным. Карлос за соседней партой разговаривал с кем-то по телефону, смеялся и обещал приехать «через час, детка». Не обращая на Кими внимания. Как всегда. Кими закрыл глаза и представил себе другую жизнь. Ту, где он уходит с Оливером в библиотеку. Где говорит вслух: «Мне больно, помоги». Где у него хватает смелости просто встать и выйти. Но когда он открыл глаза, Карлос смотрел на него. Холодно. Предупреждающе. — Ты чего уставился, Голиаф? — спросил Карлос с улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Домой поедем вместе сегодня. Я заеду. Это не было вопросом. — Да, — выдавил Кими. — Конечно. Он снова вжал голову в плечи, как в первый день, и стал меньше, меньше, меньше. Спрятался за спиной Карлоса, за его громким именем, за его жестокой защитой. И подумал: «Может быть, завтра. Может быть, я решусь завтра». Но он знал, что «завтра» не наступит. Оливер смотрел на них из-за книги. И ждал. А Кими боялся даже повернуть голову в его сторону, потому что если он увидит надежду в чужих глазах — у него не хватит сил снова её раздавить. Конец первой части.