Сплошная ложь
2 июня 2026 г., 16:04
Мягкие простыни ласкают мою кожу, не выпуская из своих объятий. В кровати так тепло и уютно, что вставать не хочется со-вер-шен-но.
Сознание плавает где-то на грани между сном и реальностью. Та самая сладкая середина, когда ещё можно притвориться, что будильника не существует, а мир за окном подождёт.
Я зарываюсь носом в подушку, высовываю одну ногу из под одеяла, сгибая.
Нужно вставать и собираться на работу. Камилла не простит мне ещё одно опоздание. Хотя, конечно же, простит. Это же Камилла О'Коннелл.
Тем не менее я не должна пользоваться ее добротой. Я должна встать.
Но вместе этого я зарываюсь в подушку ещё сильнее, делая глубокий вдох.
Пахнет иначе.
Не моими духами, не стиральным порошком, которым пользуется Ребекка. Что-то древесное, горьковатое, с ноткой чего-то неуловимо знакомого.
Мысль скользит мимо, не задерживаясь. Думать не хочется. Хочется ещё пять минут. Лучше десять. А ещё круче целую вечность в этом тёплом коконе.
А затем я чувствую тяжесть и всё превращается в катастрофу.
Поперёк талии под одеялом лежит что-то тёплое. Тяжёлое. Живое, мать вашу.
Сонливость начинает постепенно отходить и я хмурусь, ещё не открыв глаза.
Рука? Чья? В голове словно кадры шоу перебираются события вчерашнего вечера: я, Ребекка и Хейли решили отдохнуть в Руссо. Вино, вино, вино.
Текила.
Ребекка привезла меня к себе?
Но руки у Ребекки изящные, прохладные, с тонкими пальцами. Да и вообще зачем ей спать со мной, если у нее есть своя кровать с Марселем. Конфетно-букетный период уже несколько веков, все дела. Это точно не Ребекка.
Эта рука чертовски горячая, немного грубая и огромная.
Тяжесть чуть смещается и теперь я чувствую её отчётливее. Широкая ладонь лежала на кровати, а на мне было лишь предплечье, но теперь ладонь лежит на самых рёбрах. И лежит так, словно ей тут самое место.
Вот блин. Блин. Блин. Блять!
Сонливость слетает резко, как от пощёчины.
Что я там говорила? Вашу ж мать! А-а-а!
Я замираю. Сердце делает глухой, тяжёлый удар где-то в горле.
Дыши, Элиана, ты должна дышать спокойно! Дыши и открой глаза.
Но глаза не открываются, потому что где-то на затылке я чувствую чужое дыхание — медленное, глубокое, абсолютно спокойное. Тот, кто лежит за моей спиной, абсолютно спокоен. Видимо, глубоко спит.
И тут до меня доходит, чей это запах.
Древесный. Горьковатый. С металлическим оттенком. Именно так пахнет старая бумага, дорогой алкоголь и что-то дикое, звериное, то, чему нет названия. Я знаю этот запах. Я чувствовала его десятки раз в коридорах этого дома, в библиотеке, когда он проходил слишком близко, на кухне, когда он тянулся за бокалом рядом со мной.
Нет.
Нет-нет-нет. О боже мой. Боже. Мой.
Я резко распахиваю глаза и вижу вторую руку. Она лежит на подушке прямо перед моим лицом, расслабленная, ладонью вверх. На безымянном пальце массивное серебряное кольцо с темно-синим камнем.
Блять!
Мамочки. Боже мой.
Клаус.
Никлаус Майклсон.
Вдох. Выдох. Не паниковать. Нужно просто очень тихо выползти из постели и ничего не было.
Я задерживаю дыхание и делаю осторожное движение вперёд. Всего на сантиметр. Плечо отрывается от его груди, место, где соприкасалась наша кожа, сразу начинает мёрзнуть. На секунду мне кажется, что всё получится.
Что он спит и даже не заметит. Что я сейчас выскользну, как мышь, и мы никогда не будем об этом говорить.
Никогда.
Но как только я переношу вес на локоть, меня тут же притягивают обратно.
Вот черт. Я замираю. Абсолютно. Перестаю дышать. Я — часть этой кровати. Неодушевленный предмет.
Рука на рёбрах сжимается. Не то чтобы грубо или больно, просто крепко. Меня буквально впечатывают спиной в твёрдую горячую грудь, и я чувствую, как он зарывается носом в мои волосы где-то на затылке.
Глубокий вдох. Медленный. Так вдыхают аромат дорогого вина перед первым глотком.
Мурашки сразу начинают бегать по коже.
Он уложил меня так, что вторая рука теперь у меня не над головой, а под. Вместо подушки. Удобно, не спорю, но...
Клаус вздыхает.
Он не спит? Нет, он спит.
Как понять, спит ли гибрид? Он почти не дышит. По логике он и не должен дышать. Может, он умер? Нет, он не может умереть.
А вот я очень даже могу и сейчас шанс умереть крайне высок. От сердечного приступа, например. Боже, думай, Элли.
Думай!
— Твое сердце стучит так громко, что у меня сейчас заболит голова. — сонный голос звучит прямо над ухом. О боже.
Этот британский акцент и хрипотца просто... А-а-а, у меня нет слов!
— А ты не подслушивай, — пробормотала я в ответ, делая ещё одну попытку встать. — Уж простите, мистер Майклсон, у меня есть сердце.
Попытки не увенчались успехом. Клаус усмехается, снова напрягает руку, и я понимаю, что двигаться куда-то, пока он держит меня, бессмысленно. Чёрт.
Когда он начинает двигаться, я почти радуюсь. Но недолго. На секунду я позволила себе думать, что он встаёт с кровати. Но всё, что он делает — кусает меня за чёртово плечо. Не клыками. Обычными человеческими зубами.
Волна электрического тока проходится по телу.
Нет. Не проходится.
Пролетает.
Как я здесь оказалась?
Воспоминания возвращаются короткими вспышками, как рваные кадры из чужого фильма.
Руссо. Народу так много, что яблоку негде упасть.
Живая музыка, кто-то орёт в микрофон, кто-то танцует прямо с бокалами в руках, разливая напитки прямо на пол. Пахнет потом, алкоголем и чьими-то слишком сладкими духами.
Ребекка и Хейли где-то на танцполе. Ребекка вскинула руки, виляя бёдрами, Хейли смеялась так, что я слышала её даже сквозь музыку.
Я хотела пойти к ним. Правда, хотела. Но голова шла кругом — в хорошем смысле. В том самом, когда мир становится мягким, тёплым и слегка покачивается, как лодка на воде.
Я осталась у бара. Просто стояла, облокотившись на стойку и улыбалась. Непонятно чему. Всему. Музыке. Толпе. Тому, что текила сделала своё дело и я наконец-то расслабилась после недели чтения гримуаров и ведьмовских практик.
Камилла за стойкой. Подмигнула мне, но обслуживает кого-то, ощущения, что здесь ведь город. Ей не до меня. Я не в обиде. Я вообще сейчас не способна обижаться. Я способна только пить и улыбаться.
Я делаю ещё глоток. Текила обжигает горло, но теперь это приятно. Хочется танцевать. Хочется ещё выпить. Хочется чего-то... не знаю. Чего-то интересного и веселого.
— Элиана.
Голос раздаётся прямо над ухом. Низкий. Спокойный. С этим чёртовым британским акцентом.
Я оборачиваюсь и вот он. Никлаус Майклсон собственной персоной. Стоит слишком близко. Настолько близко, что я чувствую запах — древесный, горьковатый, тот самый. Я расплываюсь в улыбке.
— Никлаус! — вырывается у меня радостно. Даже слишком радостно. — Ты пришёл! А где твоя... твоя вечная трагичность? Потерял по дороге?
Он приподнимает бровь.
— Ты пьяна.
— Я весела, — поправляю я. — Это разные вещи. Ну, или почти разные. Я просто... жду.
— Чего же?
Я задумываюсь. Серьёзно задумываюсь, потому что вопрос вдруг кажется очень философским. Потом смотрю на свой пустой бокал и меня осеняет:
— Ещё текилы.
Он усмехается своей фирменной усмешкой, от которой воздух густеет, а белье каждой девушки намокает. Каждой. Забирает бокал из моих пальцев. Просто берёт и ставит на поднос проходящего мимо официанта.
— Тебе хватит.
— Эй! — я тычу пальцем ему в грудь. — Ты мне не отец. И не Элайджа. Ты вообще... ты вообще Никлаус. Ты не имеешь права...
Клаус слушает. Молча. С той самой улыбкой, от которой я должна бы злиться, но вместо этого мне хочется смеяться. И ударить его. И смеяться снова.
Провал.
Его рука на моей талии. Кажется, я споткнулась, а он подхватил. Или не споткнулась. Или он просто решил, что я слишком пьяна, чтобы стоять. Толпа давит, и он прижимает меня к себе ближе. Я слышу его голос где-то над ухом:
— Маленькие ведьмы совсем не умеют пить.
— А большие страшные гибриды слишком много о себе думают, — отвечаю я и смеюсь.
Ещё провал.
Улица. Ночь. Свежий воздух ударяет в лицо, и я понимаю, что мы стоим у чёрного входа в Руссо. Мир всё ещё покачивается, но теперь по-другому. Его пальцы заправляют выбившуюся прядь мне за ухо. Я хихикаю.
— Ты зачем? Она всё равно выбьется.
— Ты играешь в опасную игру, маленькая ведьма.
— Я не играю, — я смотрю на него снизу вверх и улыбаюсь. — А если и играю, то всегда выигрываю.
И целую его первая.
Провал.
Его губы. Его руки. Его голос где-то у виска: «Ты даже не представляешь, во что только что ввязалась».
Темнота.
И вот я здесь. В его постели. С ним.
Господи. Элиана, ты не просто ужасна. Ты клиническая идиотка.
Клаус снова двигается. Через секунду я чувствую, как моё плечо осыпают поцелуями. Медленными. Ленивыми. Он никуда не торопится. Он вообще никогда не торопится — у него в запасе целая вечность.
Его губы поднимаются выше. Плечо. Шея. Я не могу удержаться и поворачиваю голову, чтобы дать ему больше пространства.
Нужно остановиться.
Надо остановить его.
Срочно.
Сейчас.
— Никлаус...
— М-м-м? — его дыхание у самого уха, и в этом звуке больше слов, чем в целом словаре.
Я открываю рот, чтобы сказать «нам нужно остановится» или «я должна идти» или «это ошибка». Что-то взрослое. Что-то разумное.
Но он снова прикусывает моё плечо, на этот раз чуть сильнее, и все разумные слова исчезают. Растворяются. Как не было.
— Ты что-то хотела сказать, маленькая ведьма?
Я молчу. Он углубляет поцелуй на шее. Так! Так-так-так! Никлаус Майклсон, имей ты совесть!
— Хватит, — я нахожу в себе силы и дёргаю плечом, — мне нужно идти на работу. И вообще, прекрати меня целовать.
Главное не смотреть на него, не смотреть! Пока я нахожусь спиной к нему — я могу говорить что хочу. Я могу уйти.
Он замирает. Его губы в миллиметре от моего плеча. Тишина. Только моё сердце колотится где-то в горле. А потом — низкий смешок. Тихий. И рука на моих рёбрах медленно, просто чертовски медленно разжимается.
Я не жду второго шанса. Выскальзываю из постели быстрее, чем он успевает передумать.
Холодный воздух кусает голую кожу, и я на секунду замираю посреди комнаты, пытаясь сообразить, куда подевалась моя одежда.
Первым делом ищу нижнее бельё. Как только нахожу — сразу надеваю. В чёрном кружеве куда приятнее искать одежду, нежели без него. Маленькая победа.
Мини-юбка валяется у кресла. Кружевная кофта перекинута через спинку. Одна туфля под кроватью, вторую я нахожу только через минуту у двери. Я одеваюсь, как солдат на сборке, и всё это время чувствую его взгляд. Тяжёлый. Довольный. Он не просто смотрит — он изучает. Запоминает. Как я наклоняюсь за туфлей, как застёгиваю юбку, как убираю волосы из-под воротника кофты.
— Элайджа убьёт меня, если узнает, — бормочу я, не оборачиваясь. — Сделка аннулируется. Гримуары сгорят. Я закончу свои дни в канаве, и он даже не поморщится.
— Мой брат, — голос Клауса ленивый, как у сытого льва, — будет разочарован. А разочарование Элайджи куда мучительнее любой смерти. Тебе ли не знать, маленькая ведьма?
Я поправляю кофту и наконец поворачиваюсь. Зря. Он лежит на смятых простынях, одеяло едва прикрывает бёдра, и выражение его лица... А-а-а! Его улыбка и что-то глубже в глазах. Интерес. Голод. Удовлетворение. Все и сразу.
— Ты просто продолжишь лежать? — я скрещиваю руки на груди.
— Я продолжу вспоминать сегодняшнюю ночь, — тянет он и в голосе появляется что-то тёмное, обволакивающее, как чертов яд. — Особенно тот момент, когда ты наконец перестала болтать и сделала то, чего хотела с самого начала.
Я всего на секунду замечаю.
— Я была пьяна, — твердо произношу я, но это звучит так жалко, что даже я слышу это. Нет смысла скидывать всю ответственность на алкоголь. Я знала, что делаю. Я была в себе.
— О нет, маленькая ведьма, — он качает головой и садится на кровати и воздух выбивается у из лёгких. Одеяло сползает до пояса, но я не отвожу взгляд. Потому что он гипнотизирует. — Алкоголь не создаёт желаний. Он просто снимает с них поводок. Твой поводок был очень, очень тугим. А теперь его нет.
Он замолкает. Смотрит. Ждёт.
— И что ты будешь делать с этим знанием? — спрашиваю я.
— Я? — он усмехается, и это не та усмешка, что была раньше. В ней появляется что-то собственническое. — Я буду рядом, когда ты снова захочешь его снять.
Я закатываю глаза и тихо бормочу что-то вроде того, что этого никогда не случится. Выходит не убедительно, это слышно по смешку Майклсона.
— Идёшь на кухню? Передавай Элайдже, что я скоро спущусь. — говорит он самодовольным тоном. Пошел к черту.
— Не передам. Я не хочу, чтобы он знал, что я была здесь.
— О, Элиана, — он качает головой, и в его глазах пляшут чёртики. — Ты была здесь. Ты будешь здесь снова. И мы оба это знаем.
Я хватаю туфли и иду к двери босиком, не оборачиваясь. Его голос догоняет меня уже у выхода:
— До скорого, маленькая ведьма.
Я выхожу и закрываю дверь быстрее, чем он успевает добавить что-то ещё. К чёрту!
Встав посреди коридора, я пытаюсь успокоить сердце. Спокойствие, Элиана.
Но если Элайджа узнает — он будет разочарован во мне.
Господи. Элайджа. Он ведь взял меня под крыло, когда я была никем. Никому не нужная ведьма с даром, который я толком не умела контролировать. Он увидел что-то во мне — до сих пор не знаю, что именно, — и предложил сделку.
Он учит меня, даёт доступ к гримуарам, к знаниям, которые другим ведьмам и не снились. А я помогаю ему с колдовством, когда семье это требуется.
Я работаю на него. Не на Майклсонов — на Элайджу лично. Он вложил в меня время, веру и терпение. А я...
Я проснулась в постели его брата.
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
Ладно. Ничего не было. Я просто спущусь вниз, скажу, что уснула в библиотеке, и уеду на работу. Нет, нужно сначала заехать домой и принять душ. Точно.
Клаус не скажет ни слова. Он же не из тех, кто докладывает брату. А если скажет... нет. Не скажет. Ему слишком нравится эта игра. А если скажет, чтобы поиздеваться? Боже мой. Нет.
Я делаю глубокий вдох, поправляю волосы и направляюсь к лестнице.
По закону подлости я слышу голоса из зала. Мне нужно пройти через зал... Уверена, они уже услышали мои шаги. Мамочки, да за что?
Лестница кажется бесконечной. Каждая ступенька скрипит, и я уверена — этот скрип слышно даже в соседнем штате. Спускаюсь, и с каждым шагом голоса становятся громче, отчётливее. Смех Ребекки — звонкий, переливчатый, как колокольчик. Низкий голос Хейли — она что-то спокойно объясняет.
Я захожу в зал, и разговор обрывается.
Ребекка сидит в кресле с чашкой кофе в руке. Хейли — на диване, и у неё на коленях Хоуп. Малышка что-то лепечет, дёргая мать за прядь волос. А у окна стоит Элайджа. Он оборачивается на звук моих шагов, и я вижу, как его бровь едва заметно приподнимается.
— Элиана, — говорит он. Всегда полным именем. Всегда с идеальной интонацией. — Доброе утро.
— Доброе, — выдавливаю я и улыбаюсь. Так улыбаются люди, которым есть что скрывать. — Я думала, ещё все спят.
— Мы тоже думали, что ты спишь, — Ребекка делает глоток кофе и смотрит на меня поверх чашки. — Или не спишь. Сложно сказать. Ты выглядишь так, будто вообще не ложилась.
Я замираю. Всего на секунду. Но она это замечает.
— Я уснула в библиотеке, — говорю я и тут же ненавижу себя за то, как это звучит. — Зачиталась. Гримуары, сама понимаешь.
Элайджа молчит. Просто смотрит. Его взгляд — не обвиняющий, не злой. Хуже.
Оценивающий.
Он замечает всё: мою измятую кофту, отсутствие макияжа, тот факт, что я в той же одежде, что и вчера. Элайджа ничего не говорит, но его молчание громче любого допроса. Кажется, мое сердце стучит так громко, что даже я сама слышу его.
— Гримуары, — повторяет Ребекка с усмешкой. — Ну конечно. Моя комната как раз над библиотекой, и я слышала, как ты читаешь. Всю ночь. Очень... увлечённо.
Хейли фыркает и тут же делает вид, что закашлялась.
Я чувствую, как горят щёки, а сердце стучит где-то в горле.
— Ребекка, — голос Элайджи звучит мягко, но в нём есть та стальная нотка, которую я знаю слишком хорошо. — Перестань приставать к Элиане. Она не обязана отчитываться перед нами о том, где и как провела ночь.
Я замираю. Он говорит это так спокойно, так буднично, что на секунду я почти верю, что он не подозревает. Почти. Но я знаю Элайджу — он замечает всё. Просто выбирает не давить. Пока.
Ребекка закатывает глаза и возвращается к своему кофе, но уголок её губ всё ещё подрагивает в усмешке. Хейли переглядывается с ней и качает головой, мол, оставь девочку в покое. Хоуп что-то лепечет и тянет ручки ко мне. Я машинально улыбаюсь ей, и от этого становится чуть легче.
Элайджа переводит взгляд на меня, и я готовлюсь к допросу. К разочарованию. К чему угодно. Но вместо этого он говорит:
— Я связался с Ленор. У неё есть гримуар рода Деверо, тот самый, о котором мы говорили на прошлой неделе. Она согласилась одолжить его. Я принесу его вечером, когда ты вернёшься с работы.
Я моргаю. Гримуар Деверо. Тот самый, который мы искали два месяца. Он говорит о гримуаре. Не о том, где я была ночью. Не о том, почему я в той же одежде. О работе. О моём обучении.
— Это же... — я прочищаю горло. — Это же редкий экземпляр. Ленор согласилась просто так его одолжить?
— Ленор согласилась после непродолжительной беседы, — уголок его губ чуть приподнимается. — Не думай об этом. Вечером он будет у тебя.
— Спасибо, — выдыхаю я. — Правда. Спасибо.
Он кивает. Просто кивает, будто это само собой разумеющееся. Будто он не оплачивает мне квартиру, не снабжает меня гримуарами и не защищает от колкостей собственной сестры за завтраком. Будто это нормально — так вкладываться в какую-то ведьму.
— А теперь, кажется, тебе пора, — он бросает взгляд на часы. — Сегодня карнавал, в баре будет много людей.
— Точно! Я побежала, — я двигаюсь к выходу и уже у дверей ещё раз благодарю Элайджу.
Нужно бежать, срочно. Бежать!
Не успеваю я выдохнуть, как передо мной тормозит чёрная машина. Элайджа, как всегда, всё предусмотрел. За рулём Поул — один из тех вампиров, кто служит семье. Он открывает рот, но я уже запрыгиваю на заднее сиденье.
— Домой. Пожалуйста. Быстро.
Поул кивает и давит на газ.
***
Я влетаю в Руссо, едва не снеся дверью какого-то бедного туриста. Бар уже гудит — карнавал же. Люди, музыка, запах рома и жареных креветок. Я лавирую между столиками, на ходу завязывая фартук, и врезаюсь в стойку, за которой Камилла уже разливает пиво. — Прости-прости-прости! Ками, честно, я не хотела! — выпаливаю я, хватая первый попавшийся поднос. А затем начинаю откровенно врать: — Я ставила три будильника! Четыре! И ещё один на телефоне! Но я... Камилла поднимает на меня свои невозмутимые глаза и ставит бокал перед клиентом. — Элли. — Да? — я ожидаю чего угодно и почти вместо "да" выходит какой-то писк. — Ты опоздала на сорок минут. — Я знаю! Я знаю, и мне ужасно жаль, я... — На сорок минут, — повторяет она, и в уголке её губ зарождается улыбка. — И ты всё ещё жива. Хорошо одета и у меня чистая голова. Ты была в душе. Значит, ты не проспала. Случилось что-то интересное. Я замираю с подносом в руках. Она видела меня пьяной, злой, уставшей, в слезах после неудачных заклинаний. Но такой — никогда. И она это замечает. Конечно, замечает. Она же чертов психолог. — Ничего не случилось, — говорю я слишком быстро. — Вообще ничего. Абсолютно. — Абсолютно ничего, — издевательски тянет она и протягивает мне заказ. — Третий столик. Два пива и мохито. И советую придумать версию получше, пока ты их несёшь. Я хватаю поднос и сбегаю к третьему столику. Камилла провожает меня взглядом. Я чувствую его спиной. Всё плохо.***
Смена летит как в тумане. Я разношу заказы на автопилоте: два пива, мохито, бургер, ещё пива, коктейль, название которого я даже не расслышала. Руки работают, ноги бегают, а голова... голова осталась где-то там. В его спальне. На смятых простынях. С его запахом в моих волосах. Я до сих пор чувствую его. Не просто помню — чувствую, словно он физически оставил свой след. То, как его ладонь лежала на моих рёбрах — тяжёлая, горячая, уверенная. Он не хватал, не забирал. Никлаус просто брал то, что я ему отдавала. — Девушка! — кто-то машет мне из-за столика. — Мы заказывали крылышки. — Уже несут! — вру я и мчусь на кухню, пока меня не разоблачили. На кухне я встаю около стола, куда Антонио — наш повар — ставит блюда. И я снова проваливаюсь. Его дыхание на моём затылке. Медленное. Глубокое. Абсолютно спокойное. Он не нервничал. Не сомневался. Он просто был рядом. Это давало такое наслаждение и ощущение безопасности, что плакать хочется. А когда он прикусил моё плечо... не клыками, обычными человеческими зубами, — по телу прошла дрожь. Не от страха. От чего-то другого. Чего-то, чему я до сих пор не могу подобрать название. Я помню, как повернула голову, давая ему больше пространства. Это вышло само. Инстинктивно. Как будто моё тело знало что-то, чего мой мозг ещё не осознал. Все эти воспоминания заставляют невольно сжимать бедра. Господи, Элли, до чего ты докатилась? — Элли, — сквозь пелену слышу голос Антонио с заметным итальянским акцентом. — Забери крылышки. Я быстро киваю болванчиком, хватаю тарелку и вылетаю из кухни. — Эй! — парень за соседним столиком щёлкает пальцами. — Ещё пива! Я улыбаюсь и киваю. На автопилоте. А сама вспоминаю, как он зарылся носом в мои волосы. Не просто вдохнул — он вдыхал меня, как вдыхают аромат дорогого вина перед первым глотком. Медленно. С чувством. С пониманием того, что это вино — редкое. Никуда не нужно торопиться. И от этого вдоха у меня побежали мурашки. По всему телу. От затылка до самых пят. Я ставлю пиво перед клиентом. Улыбаюсь снова. Улыбка держится на честном слове. Его пальцы заправили выбившуюся прядь мне за ухо. Ту самую, что всегда выбивается из хвоста. Он сделал это так, будто имел право. Будто делал это сотни раз. Будто знал, что она всё равно выбьется и он заправит её снова. И снова. И снова. Я прислоняюсь к стойке на секунду. Всего на секунду. Но этого хватает, чтобы перед глазами всплыло его лицо — то, как он смотрел на меня, когда я одевалась. Интерес. Голод. Удовлетворение. И ещё что-то глубже, темнее. Что-то, от чего у меня до сих пор горят щёки. — Ты была здесь. Ты будешь здесь снова. Я не ответила. Потому что не знала, что ответить. Потому что он, возможно, прав. И от этого страшнее всего. — Девушка! — кричит кто-то слева. — Счёт! — Иду! Я хватаю поднос и снова ныряю в толпу. Между третьим и седьмым столиком я успеваю вспомнить его голос. Низкий. С хрипотцой. С этим чёртовым британским акцентом, от которого у меня всегда подкашивались колени, просто я никогда в этом не признавалась. «Маленькая ведьма». Он сказал это не насмешливо. Он сказал это как факт. Как будто это слово принадлежит ему. Как будто я принадлежу ему. Нет. Я никому не принадлежу. Но хочу ли?... Господи. Я обслуживаю восьмой столик и понимаю, что сбилась со счёта. Кажется, я принесла им не тот заказ. Потому что где-то внутри я всё ещё лежу в его постели. С его рукой на моих рёбрах. С его запахом в моих волосах. С его голосом, который обещает: «До скорого, маленькая ведьма». Я киваю, извиняюсь, переделываю. Мне нужно работать, черт возьми! Уйди, уйди, уйди из моей головы, чертов гибрид. Я хватаю поднос и собираюсь к девятому столику, когда чья-то рука перехватывает меня за локоть. Камилла. Смотрит своим фирменным взглядом. Тем самым, от которого хочется сразу во всём признаться. — Ты ведёшь себя странно, Элли, — говорит она тихо, чтобы не слышали посетители. — Даже для человека, который проспал. Даже для человека, который выпил вчера лишнего. — Я просто не выспалась, — начинаю я пытаться уйти от разговора, но она качает головой. — Нет. Ты забыла заказы. Ты улыбаешься, но как-то... нервно. Ты ушла в себя настолько, что не заметила, как пятый столик ушёл не расплатившись. Я знаю тебя два года, Элли. Ты так себя не ведёшь. Я открываю рот, но тут же понимаю, что мне нечего сказать. Камилла вздыхает и забирает поднос из моих рук. — Так, дай угадаю, — она облокачивается на стойку и смотрит на меня с лёгкой улыбкой. — Вчера вечером ты сделала что-то, что сейчас не выходит у тебя из головы? Я молчу. Щёки предательски краснеют. — Угу, — продолжает она. — Ты переспала с кем-то? Я издаю какой-то неопределённый звук — нечто среднее между смехом и стоном. Камилла кивает, будто я только что подтвердила всё, что ей нужно было знать. Боже мой. Она всё знает. Она точно знает. — Ясно, — она качает головой, но вроде без осуждения. — Слушай, ты взрослая. Ты можешь спать с кем хочешь, поняла? Не загоняйся. Это нормально. Это вообще-то очень даже круто. Особенно если тебе понравилось. Я смотрю на неё. Она тепло улыбается, по-настоящему. Не пытается ничего выведать, не пытается лезть в душу. И я благодарна ей за это. Ками всегда была мне, как старшая сестра. — А теперь иди домой, — она кивает в сторону выхода. — Я доработаю. — Что? Нет! Ками, я не могу... — Можешь. Ты на ногах с утра, у тебя в голове каша, и ты всё равно работаешь вполсилы. Честно говоря, от тебя сейчас больше вреда, чем пользы, — она продолжает улыбаться и закатывает глаза. — Так что иди. Прими ванну. Поешь. Подумай. И не кори себя. Ты живая и не должна быть святой. Это скучно. — Ками... — Элли, — передразнивает меня Ками. — Всё в порядке. Серьёзно. Иди. Я выдыхаю. Киваю. И даже нахожу в себе силы для слабой улыбки. — Ты лучшая, Ками. Правда. — Знаю, — она подмигивает и разворачивает меня к выходу. — Беги. И постарайся не думать о нём слишком много. — Не получается, — бормочу я. — Тогда думай. Но дома. Не на работе. Я хватаю сумочку и выхожу из Руссо в душный новоорлеанский вечер. На улице темно, все поют и пляшут. Я не хочу идти через всю эту толпу и сворачиваю в сторону кладбища. Так будет дольше, но тише. Кладбище встречает меня привычной тишиной. Белые склепы, старые ангелы с отбитыми крыльями, запах камня и увядших цветов. Я иду по узкой дорожке мимо фамильных усыпальниц, и стук моих каблуков разносится эхом между могил. Здесь никого нет — только я, мёртвые и мои мысли. — А я всё гадал, вспомнишь ты про этот маршрут или полезешь через толпу. Голос раздаётся из темноты — низкий, с ленцой. Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Клаус стоит, прислонившись плечом к старому мавзолею. Руки в карманах. На губах та самая усмешка. Я, черт возьми, не услышала, как он оказался рядом. Прелестно, Элли, твое ведьминское нутро тоже расклеилось. — Ты что здесь делаешь? — вырывается у меня. — Стою, — он пожимает плечами. — Очень смело идти через чужую территорию. — Я ведьма и могу проходить через кладбище, Никлаус. Здесь мои предки. — я начинаю откровенно злится. Магия начинает покалывать в пальцах. — Конечно, Элиана, — он снова усмехается. — Здесь твои предки. Но ты работаешь на вампира. А предки это не приветвуют. Как и живые ведьмы. Я решил, что тебе не помешает компания. — Я не просила о компании. — А я не спрашивал, — он отталкивается от склепа и неторопливо идёт ко мне. — Ты ушла с работы раньше. Тяжёлый день? — Нормальный день, — я скрещиваю руки на груди. — Просто Камилла отпустила пораньше. — Камилла у нас святая, — он растягивает слова. — Интересно, с чего бы ей отпускать тебя в самый разгар карнавала? Я молчу. Он подходит ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы я чувствовала его запах. Древесный. Горьковатый. Тот самый. — Ты весь день думала обо мне, — говорит он. Не спрашивает. Констатирует факт. — Ты слишком высокого мнения о себе. — кто я такая, чтобы признавать, что Никлаус Майклсон прав? — Я слишком хорошо тебя знаю, — он склоняет голову набок. — Ты можешь врать Элайдже. Можешь врать Камилле. Со мной этот номер не проходит. — Ты ведёшь себя, как самовлюблённый ублюдок, Никлаус, — шипение само срывается с губ. Его лицо меняется. Самодовольная ухмылка исчезает, а в глазах появляется опасный огонек. — Садись в машину, — говорит он жёстким тоном. — Я отвезу тебя домой. — У меня есть ноги, — продолжаю сопротивляться. Черт знает, что он может вытворить. — У тебя есть каблуки, которые ты сломаешь о булыжники, — Клаус кивает на мои туфли. — И у тебя есть я. Который предлагает подвезти. Прекрати вести себя, как ребенок и сядь в машину. Я смотрю на него, пытаясь найти подвох. Он смотрит на меня в ответ насмешка уже исчезла. Осталось что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивается. — Просто подвезти, — уточняю я. — Просто подвезти. Я выдерживаю паузу. Долгую. Потом киваю: — Ладно. Он разворачивается и идёт к выходу с кладбища. Я иду за ним. Через три шага он оборачивается через плечо и добавляет: — Хотя должен заметить, маленькая ведьма, ты слишком быстро согласилась. Снова эта чертова улыбка! Я закатываю глаза. Но уголки моих губ всё равно ползут вверх. Он разворачивается и идёт к машине. Я за ним, цокая каблуками, пытаясь успеть. Один его шаг как мои три. Эта его манера двигаться — будто он идёт не по кладбищу, а по подиуму в Париже. Я рядом с ним — мелкая, взъерошенная, злая. И всё равно иду. Я сажусь в машину. Кожаный салон пахнет дорого — не тем запахом, что въедается в одежду, а тем, что говорит о деньгах, которые тратят не считая. Клаус захлопывает за мной дверцу и обходит автомобиль. Через секунду он уже за рулём — расслабленный, как зверь, который только что загнал добычу и теперь может не спешить. Добыча никуда не убежит от него, он в этом уверен. Двигатель оживает низким урчанием. Мы выезжаем с кладбища в ночь. Представляю, что сейчас чувствуют все те предки, что видели, как я добровольно ухожу с гибридом. О боже мой, спать они мне сегодня не дадут. В машине тишина. — Квартира, которую оплачивает Элайджа, — наконец-то произносит Клаус. — Я ожидал, что мой брат поселит тебя в чём-то более... величественном. — Мне нравится скромно. — Тебе нравится притворяться, что ты ему ничем не обязана, — он бросает на меня короткий взгляд и снова переводит его на дорогу. — Поэтому ты работаешь в баре. Поэтому живёшь в квартире, а не в особняке. Поэтому ходишь пешком, вместо того чтобы попросить машину. Тебе хочется чувствовать себя независимой. Это похвально. — Ты всегда такой милый или это разовая акция? — несдерживаюсь я после своеобразной похвалы. — Я всегда такой, — он даже не удостаивает меня взглядом, но улыбается. — Ты просто не хочешь этого признавать. Я фыркаю и отворачиваюсь к окну. За стеклом проплывают огни. Где-то играет джаз. Все смеются. А я сижу в машине древнего гибрида и чувствую себя мышью, которую везёт в нору кот. С той лишь разницей, что кот не собирается меня есть. Пока. Вроде бы. Мы подъезжаем к моему дому. Клаус паркуется и глушит мотор. В салоне повисает тишина. — Спасибо, — говорю я, берясь за ручку двери. — Дальше я сама. Я выхожу из машины. Захлопываю дверцу. Делаю шаг к подъезду, второй... и слышу, как за моей спиной открывается и закрывается водительская дверь. Я оборачиваюсь. Клаус выходит из машины. Смотрит на меня через крышу автомобиля и в его глазах пляшут те самые чёртики, от которых у меня внутри всё переворачивается. — Ты что делаешь? — спрашиваю я. — Провожаю, — он обходит машину и направляется ко мне. — Я живу на третьем этаже. Там три лестничных пролёта. Я справлюсь. — Я не сомневаюсь, что ты справишься, — он останавливается в шаге от меня. — Но ты забыла кое-что. — Что? — Ты ушла утром, не ответив на мой вопрос. Я моргаю. В голове проносится утро: его постель, его руки, его «ты что-то хотела сказать, маленькая ведьма?». — Я ответила, — говорю я. — Я сказала «хватит». — Это был не ответ. Это был побег, — он делает шаг ближе. — Ты сказала то, что должна была сказать. Не то, что хотела. Я открываю рот и закрываю. Потому что он прав. «Хватит» — это была защита. Не ответ. Но какого черта он лезет ко мне с этим? Ему не хватило? — Я терпелив, но не настолько, — он склоняет голову набок. — Так что, Элиана? Что ты хотела сказать? Я смотрю на него. На его лицо без усмешки. Только ожидание. Опасное, хищное. Он не требует. Не угрожает. Он просто... ждёт. И меня прорывает. — Я хотела сказать «это ошибка», — выдыхаю я. — Но это не ошибка. Я хотела сказать «я должна идти». Но не хотела уходить. Я хотела сказать «нам нужно забыть». Но я не хочу забывать. Пауза. Долгая и противная. — Вот, — говорю я. — Теперь ответила. Доволен? Вместо ответа он подходит вплотную. Его рука ложится на мою талию — горячая, тяжёлая, собственническая. Совсем как утром. — Нет, Элиана, — его голос опускается до шепота. — Я не доволен. И целует меня. Не так, как утром — не лениво, не сонно. Жёстко. Требовательно. Так, будто ждал весь день и больше ждать не намерен. Я отвечаю — потому что врать бесполезно, потому что я тоже ждала, потому что я думала об этом весь день. Мои пальцы вцепляются в его рубашку. Его рука в моих волосах — он распускает хвост, и кудри рассыпаются по плечам. Ему нравится. Я чувствую, как он усмехается в поцелуй. — Ты невыносим, — выдыхаю я, отрываясь. — Знаю, — его голос низкий, с хрипотцой. Он всё ещё держит меня за талию. — Пригласишь меня наверх или мы так и будем стоять у подъезда? — А ты хочешь, чтобы пригласила? — Я хочу, чтобы ты перестала притворяться, что сама не хочешь этого. Я смотрю ему в глаза. Тёмные. Опасные. И абсолютно, пугающе честные. Ничего не отвечаю. Просто хватаю за руку и тащу в сторону подъезда. Он вовсе не против. В один шаг оказывается совсем рядом, прижимаясь к моему боку, как чертов кот. Лестница. Три пролёта. Мои каблуки стучат по ступенькам — его шаги бесшумные, как и подобает хищнику Я чувствую его каждой клеткой и ненавижу то, как сильно мне это нравится. Замок щёлкает. Дверь открывается. — Заходи. Только без... Я не успеваю договорить. Он уже внутри. И первое, на что падает его взгляд — картины. Они повсюду. На стенах, на мольберте, на полу. Я рисую в разных состояниях: когда злюсь, когда не сплю, когда хочется выть. Клаус делает шаг к незаконченным картинам, что стоят на полу у стены.Я реагирую быстрее, чем думаю. В два шага оказываюсь между ним и картинами, выставив палец. — Не пялься, — говорю я. Голос звучит резче, чем хотелось. — Ты сюда не для этого пришёл. Он замирает. Смотрит на мой палец, наставленный на него. Потом переводит взгляд на меня. И на его губах расцветает та самая ухмылка. — Я видел гораздо больше, — говорит Клаус, растягивая слова. — Сегодня утром. И ночью. И пять минут назад у подъезда. Я не сдерживаюсь. Закатываю глаза. — Это другое. — Другое? — он делает шаг в сторону, обходя меня, и я поворачиваюсь за ним, всё ещё с выставленным пальцем. — Ты противоречива, Элиана. — Я не противоречива. Я просто не хочу, чтобы ты... — Чтобы я что? — он останавливается и поворачивается ко мне. — Увидел что-то глубже? Поздно. Я уже увидел. Я опускаю голову. Он прав, и от этого хочется треснуть его чем-нибудь тяжёлым. — Ты невыносим. — Ты повторяешься, маленькая ведьма. Я смотрю на него. На эту вечную усмешку. На эти глаза, в которых пляшут чёртики. На этот рот, который произносит слишком много слов. — Ты много болтаешь не по делу, — говорю я. И укладываю ладони на его лицо. Приходится встать на носочки — он выше на целую голову. Я притягиваю его к себе и целую. Он замирает на долю секунды — не ожидал. А потом отвечает. Его руки сжимаются на моей талии, притягивая ближе. Я чувствую, как он усмехается в мои губы, и понимаю, что кот доволен. Я первая отрываюсь. Дышу тяжело. Смотрю прямо в его глаза. Клаус не думает останавливаться. Снова целует. Резко, голодно, почти больно. Я не знаю, сколько это продолжается. Минуту, две, вечность. Его губы на моих, его руки на моей талии, потом на спине, затем в волосах. Руки исследуют все мое тело. Я тону в нём. В его запахе, в его тепле, в том, как он произносит моё имя между поцелуями. Так, будто оно имеет вкус. Клаус подхватывает меня и усаживает на столешницу. Даже не заметила, как мы передвинулись с прихожей в зал. Я оказываюсь выше него. Впервые за весь день. Его лицо напротив моего, и в глазах больше нет усмешки. Только голод. Только я. — Так-то лучше, — говорит Клаус. — Теперь тебе не сбежать. — Я и не собиралась. Он усмехается и целует меня в шею. Не так, как утром. Тогда было медленно и нежно, а сейчас все горит. Его губы спускаются ниже — к ключицам, к плечу, к тому самому месту, где утром остался след от его зубов. С губ срывается стон и я снова откидываю голову назад, давая место. Его руки блуждают по моему телу так, будто у него впереди вечность. — Ты дрожишь, — хриплым шепотом говорит Майклсон мне в шею. — Не от страха, — почти задыхаясь, отвечаю я. — Знаю. Он опять целует меня в губы. Снова нежно, как будто... Раздаётся звонок в дверь. Я замираю. Клаус тоже. Пауза. — Не открывай, — говорит он, снова целуя. Звонок снова. — Я должна. — мой голос звучит предательски разочарованно. — Элиана. — Это Элайджа, — я сползаю со столешницы, поправляю кофту и волосы. — Он обещал принести гримуар. Я не могу не открыть. Клаус выдыхает — не разочарованно, а скорее как человек, который знал, что этот момент наступит. Он немного отходит и упирает руки на столешницу. Зол. Я бегу к двери, на ходу одёргивая кофту и пытаясь пригладить волосы. Тщетно. Они всё равно рассыпаны по плечам, и я знаю, как выгляжу. Прекрасно знаю. Открываю дверь. Элайджа стоит на пороге. В руке старый кожаный футляр, в котором, я знаю, лежит гримуар рода Деверо. Он смотрит на меня. На мои раскрасневшиеся щёки, на растрёпанные волосы, на кофту, которая застёгнута не на ту пуговицу. Он ничего не говорит. Но уголок его губ чуть приподнимается. Та самая полуулыбка Элайджи, которая значит больше, чем любой допрос. — Гримуар, — говорит он, протягивая футляр. — Как я и обещал. — Спасибо, — выдыхаю я, забирая его. Элайджа бросает взгляд мне за плечо — вглубь квартиры. Я знаю, кого он там видит. Клауса, стоящего посередине моей квартиры с видом человека, который никуда не торопится. Элайджа переводит взгляд обратно на меня. Усмешка становится чуть шире. — Доброй ночи, Элиана, — говорит он. И уходит. Просто разворачивается и спускается по лестнице. Я закрываю дверь и прижимаю гримуар к груди. Сердце колотится где-то в горле. — Он знает, — говорю я в пустоту. — Конечно, знает, — Клаус подходит немного ближе. Всего на два шага. В его голосе нет ни капли беспокойства. — Мой брат не идиот, он понял всё ещё утром. Я поворачиваюсь к нему. Он стоит, прислонившись к подоконнику, и смотрит на меня с той самой усмешкой. Я кладу гримуар на тумбу у двери и возвращаюсь к Клаусу. — На чём мы остановились? — спрашиваю я, укладывая руки ему на шею.
