catharsis

Джисон стоял посреди кабинета главы самого влиятельного преступного клана города, окружённый со всех сторон охраной, которая вовсе не смогла бы спасти Ли Минхо от смерти, если бы Хану только этого захотелось. Да и сам Ли это прекрасно знал — годы, проведённые бок о бок, не смыть реками крови и не выжечь никаким, даже самым жгучим, пламенем. Он надеялся, что никогда не окажется в этой комнате снова, что Минхо просто забудет о нём, как о былых днях со вкусом железа и неминуемого прощания. Что перестанет искать утешение в руках Джисона, его губах и шёпоте в темноте обсидианово-чёрных ночей. Но Ли его нашёл. Нашёл, и Хан не смог сопротивляться. Он никогда не умел. Чёртов мерзавец помнит всё до последней детали, и сердце, которого, казалось, давно нет, сжимается от острой боли, словно в него угодила пуля. — Чего ты хочешь от меня, Минхо? — голос его холоден, как лёд, но внутри всё горит, обжигая точно кислотой. Минхо сидит за своим столом в привычном строгом костюме и смотрит, не отрывая взгляда от некогда родного лица, ни единой эмоцией не показывая, что чувствует на самом деле. Это бесит, хочется всадить несколько пуль куда-то в колени, где будет побольнее, чтобы Ли перестал быть вечно собранным, холодным, бесчувственным. Чтобы закричал, разозлился, взвыл от боли так же, как Джисон воет внутри себя каждый божий день на протяжении почти двенадцати лет. Но Хан стоит как вкопанный, потому что никогда бы не сделал этого. Неизменно вишнёвая сигарета тлеет в пальцах бывшего босса. Бывшего друга. Любви и ненависти всей его жизни. Сладкий дым оседает в лёгких и где-то у корня языка тошнотворной приторностью. Это до того знакомо, что едва не подгибаются колени. Ли делает длинную затяжку и выдыхает через несколько секунд облако вишнёвого дыма, всё ещё не отводя тёмного взгляда от фигуры Джисона перед собой. — Вернись, Джисон, — говорит он. Вот так просто. Его голос такой же хриплый, севший от сигарет и до безумия любимый. На секунду, услышав эти слова, Хан действительно хочет просто сказать «да». Но вместо этого он не может сдержать смех. И смеётся — горько и по-злому едко. — Вернуться куда? — отвечает Хан. Он презрительно оглядывается вокруг на охрану — громил в ебучих смокингах. Разве так должны выглядеть наёмники? Это посмешище. Минхо замечает его взгляд и понимающе кивает. — Выйдите все. — Но, господин... — осмеливается перечить один из них. Конечно, они знают, кто такой Хан Джисон. Конечно, они боятся, что их боссу перережут горло чем-нибудь, что попадётся под руку. Но они не знают одного — Джисон никогда бы не смог убить его, хоть и хотел этого больше всего на свете. — Выйдите отсюда нахуй! — рычит Ли, и наёмники покидают кабинет стройным рядом, бросая косые взгляды на мужчину посреди комнаты. Когда посторонние наконец закрывают за собой дверь, Хан снова подаёт голос: — Мне некуда возвращаться, Минхо. Я защищал твою спину почти десять лет, чёртов ты психопат. Десять, мать его, лет! Пять из которых каждую ночь зализывал твои блядские раны и никогда не просил ничего взамен, кроме принятия. — Голос хрипит, но закричать не получается, как бы он ни старался. Минхо судорожно выдыхает и сжимает пальцами переносицу, словно от головной боли. — Я не мог этого сделать, отец... Джисон снова смеётся. Враньё. Это всё чёртово враньё! — Отец то, отец это, — саркастическая усмешка сама слетает с губ. — Отец не заставлял тебя жениться на Джихё, отец не виноват в том, что её убили твои конкуренты, он не виноват в том, что, обезумев от боли, ты пришёл ко мне в поисках утешения. Почему ты не думал о нём, когда целовал меня или когда твой член был в моём горле по самое основание? Ты вспомнил о том, что я, оказывается, мужчина, только когда услышал «Я люблю тебя». Минхо внезапно срывается с места, что-то стеклянное падает на пол и звонко разбивается. Кажется, это был стакан для виски. В несколько шагов Ли оказывается рядом с Джисоном, его грудь вздымается от тяжёлого дыхания, резко противореча холодному выражению лица. — Я никогда не забывал об этом, — шипит он, — ни тогда, когда касался тебя, ни тогда, когда ты касался меня. Джисон делает шаг вперёд, сокращая расстояние между ними ещё сильнее. Аромат табачного дыма с примесью ягод и знакомого парфюма Минхо врывается в лёгкие, и от этого едва не кружится голова. — И каково это, Минхо? Руководить чёртовым кланом, зная, что ты трус. Что испугался слов о любви больше, чем пули в лоб. Скажи мне. Дыхание Ли горячее, оно опаляет губы, а глаза, колючие и тёмные, неотрывно смотрят в его собственные, словно желая поглотить целиком. И это чертовски злит — понимать, что на самом деле Джисон позволил бы это сделать без малейших колебаний. — Да, я трус, — спокойно констатировал Минхо. — Я боялся смерти. Джисон застывает. — Но не своей, — продолжает Ли. — Мой отец был куском дерьма, Сон, и ты это знаешь. Ты мог увернуться от любой пули, от чего угодно, поэтому я доверял тебе свою жизнь. Но ты не мог пойти против главы собственного клана. После этих слов в кабинете становится так тихо, что слышно лишь то, как тлеет забытая в пепельнице сигарета. Вся накопленная за два года разлуки ярость и ненависть рассыпается в прах, обнажая хрупкую растерянность. — Что ты... — осекается Хан. — Что ты несёшь? Джисон пытается вернуть голосу твёрдость, но тот всё равно предательски даёт трещину. — Отец узнал, — хрипит Минхо и дышит так, словно находится на грани. Маска трескается, являя миру то, что было скрыто годами. — В ту ночь, нашу последнюю... — Он выдыхает и прикрывает глаза. — Мои люди перехватили приказ. Отец заказал тебя, Джисон. И ты был слаб из-за меня. Из-за этих блядских чувств ты бы подставился под удар. Минхо хватает Хана за ткань куртки у воротника так, что белеют костяшки. Его трясет — едва заметно, но Джисон чувствует эту дрожь всем телом. — Ты думаешь, я оттолкнул тебя, потому что мне было плевать? Да я подохнуть ради тебя готов! — из груди старшего наконец вырывается крик, и Джисон едва держит себя в руках, чтобы не ударить или не поцеловать его. — Но если бы я не оттолкнул тебя тогда, отец раздробил бы тебе череп и оставил подыхать в канаве, а я бы... — крик прерывается отчаянным шёпотом, — лёг бы в ней рядом с тобой. Джисон смотрит на него и не может дышать. Воздух превращается в жидкое стекло, текущее по венам. Двенадцать лет обожания, пять лет постели на правах «утешения»... Два года персонального ада в бегах, вдали от того, без кого едва ли мог существовать, — всё это время он думал, что его предали. Использовали и выбросили. Но сейчас Минхо стоит перед ним, вывернутый наизнанку, и пытается доказать обратное. Доказать, что всё это было не отвращением и не страхом перед его чувствами, а отчаянной, извращённой попыткой защитить. У Хана сводит горло. Горький смех, вырвавшийся из груди, больше похож на хрип раненого зверя. — И ты подумал, что можешь решать за меня? — Джисон дёргается, желая перехватить запястья Ли и отодрать от своего воротника, но Минхо держит намертво. — Ты ублюдок, Минхо! Ты чёртов ублюдок! Я ненавижу тебя и буду ненавидеть за каждую секунду этих двух лет, что скитался по всему миру, тоскуя только по одному — по твоему, мать его, голосу. Сука! Джисон кричит, уже не в силах сдерживаться. Не тогда, когда ему говорят, что всё было напрасно. Первые слёзы отчаяния катятся из глаз и змеями сползают по щекам, оставляя влажные дорожки. Минхо притягивает его к себе, свободная ладонь ложится на затылок, пальцы путаются в волосах и сжимают их у корней. Их носы соприкасаются, а дыхание смешивается так, что губы становятся влажными от испарины. — Ненавидь меня, — шепчет Минхо. — Ненавидь больше всего на свете, но будь рядом. Будь со мной, прошу... Этот ублюдок умер, а я больше не могу, Сон... — имя Хана дрожит на его губах. — Не могу дышать без тебя. Голос, обычно такой холодный и властный, сейчас звучит до боли умоляюще. Джисон не может поверить, что это происходит наяву. Что это не снится ему в очередном кошмаре о прошлом. — Я так хочу тебя ударить, Минхо, — шепчет Хан в губы Ли, едва касаясь их своими. — Хочу разбить твою чёртову голову о стол, — он прикрывает глаза и дышит через нос, собирая последние крупицы самообладания. — Ударь, — отвечает Минхо. — Бей, сколько хочешь. Но вместо удара Джисон хватает за воротник уже Ли и врезается в его губы диким, яростным поцелуем, больше похожим на нападение. Он кусает его до солоноватого вкуса крови на языке, вымещая всю ту боль, в которой захлёбывался последние годы. Минхо шипит, но не отстраняется, а наоборот, притягивает к себе крепче, вбирая его губы своими, словно желая поглотить Хана целиком. Язык старшего легко проскальзывает внутрь, и они сплетаются с таким голодом, которого, казалось, не чувствовали никогда. Пальцы Хана цепляются за плечи Минхо, отчаянно пытаясь притянуть ещё ближе, хотя между ними уже и так не осталось пространства. А Ли с остервенением впивается ладонями в его бёдра, оставляя неминуемые синяки. Боль смешивается с сумасшедшим, удушающим облегчением. Их тела узнают друг друга по мышечной памяти, словно не было этой долгой разлуки, будто Хан всё ещё зашивает раны Минхо по ночам — только сейчас они зашивают друг друга изнутри, с мясом и кожей вырывая остатки прошлого. Минхо меняет их местами, толкает Джисона к тяжёлому дубовому столу и, подхватив под бёдра, сажает на его поверхность. Джисон неосознанно смахивает руками всё, что на нём было: папки, листы бумаги, какие-то ручки и даже ту самую пепельницу — всё с грохотом и звоном летит на пол. Но им на это плевать. — Ты мой, — рычит Минхо, разрывая поцелуй. Он хватает Хана за запястья и, уложив его спиной прямо на отполированное дерево столешницы, фиксирует их над головой. — Мой, слышишь? — Врёшь... — Джисон задыхается от ощущения их близости, от того, что Ли так отчаянно и грубо «присваивает» его себе спустя столько мучительного времени. Грудь ходит ходуном, а в глазах закипает прежняя обида. — Почему ты никогда не говорил мне этого раньше? Минхо на секунду замирает. Хватка на запястьях младшего становится почти конвульсивной, до белеющих суставов. Это больно, руки немеют, но так Джисон чувствует, что всё ещё здесь, на Земле, в этом кабинете. Рядом с Минхо. Ли наклоняется к нему, и их лбы соприкасаются — так интимно и трепетно, что лёгкие сжимает в судороге. — Сказав тогда, — шепчет Минхо, — я бы поверил в это и никогда не смог бы отпустить. — Губ касается короткий, но глубокий поцелуй, словно небольшой разряд тока. — А я хотел, чтобы ты жил, Сон. Пусть ненавидя, пусть с другим, если так сложилась жизнь, но просто жил. Слова Минхо выбивают из Джисона остатки воздуха. Ярость, державшая его на плаву два года, вылилась через край, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Он вглядывался в глаза напротив, ища привычный обман, но не находил ничего, кроме обнажённой напоказ правды. — Я жив, Минхо, — Джисон прикрывает веки и шепчет сквозь сдавленные вздохи. — На самом деле жив, но чувствую себя мёртвым. Покажи мне это, докажи, что я всё ещё дышу. Он откидывает голову, обнажая шею, словно говоря: «Давай, разорви меня на куски», — и Хану сейчас, в этом моменте, действительно это нужно. У Минхо больше нет сил держать предохранители, он срывается в тот же миг, наклоняясь и припадая к шее Джисона. Целуя всё: челюсть, кадык, ключицы. Кусает до краснеющих пятен, до синяков, которые будут сходить неделями. Джисон не кричит, не стонет, лишь дышит через открытый рот, силясь набрать больше воздуха, чем могут вместить его лёгкие. Ли буквально съедает его, изголодавшись по чужому телу, всасывает кожу на шее, и на языке расцветает солоноватый привкус. Он так скучал по нему. Тосковал, едва находя крупицы желания жить. Существовать с мыслью о Джисоне, о том, что когда-нибудь сможет вернуть его себе. Забрать в свои объятия и сдавить так, чтоб хрустели кости, чтобы Хан больше не смог сбежать. Минхо отпускает запястья Джисона, и его руки безвольно остаются лежать. Кровь приливает к ранее пережатым местам, и кожу покалывает, но ничто не может отвлечь младшего от ощущения губ Минхо на его теле. Ли принимается за одежду Джисона, но руки не хотят слушаться, и он едва не разрывает всё, что попадается на пути. Приподняв младшего под лопатки, он сдирает с него куртку и, рванув, распахивает рубашку, оголяя грудь и живот. Пуговицы со звоном разлетаются по полу. Попутно целуя, он расстёгивает ширинку на джинсах, и те тоже с небольшим усилием летят на пол вместе с бельём. Когда Хан остаётся полностью обнажённым, не считая распахнутой рубашки, Ли позволяет себе приподняться и просто полюбоваться видом. Джисон лежит на его столе с задранными вверх руками и разведёнными в стороны бёдрами. Его лицо украшено расфокусированным взглядом, шея и ключицы усыпаны багровыми метками. Взгляд спускается на упругую сильную грудь и талию, греховно узкую для мужчины. Он абсолютно открыт перед ним, уже вставший член на животе покачивается в такт дыханию и оставляет влажные пятна предэякулята на коже, а дырочка сжимается, заставляя желать поскорее припасть к ней губами. Джисон прекрасен с головы до ног. — Ты такой красивый, — хрипло говорит Минхо. В груди Джисона словно разверзается бездна, хочется просто взорваться от переизбытка чувств. Что же способна сделать с людьми любовь, смешанная один к одному с болью и ненавистью. — Разденься, — отвечает Хан и тяжело сглатывает. — Я хочу почувствовать тебя. Минхо подчиняется. Он отходит на шаг и начинает спешно сбрасывать с себя одежду, не жалея дорогой ткани, сминая и отбрасывая её в сторону. Пряжка ремня звенит, когда он резко выдёргивает его из петель, и брюки отлетают на пол к общей куче. Когда со всем покончено, Ли возвращается к Джисону уже полностью нагим и готовым. Он становится между его ног, упираясь стоящим членом прямо в промежность, и по телу Хана расползаются колючие мурашки. Ли проводит ладонями по груди, слегка сжимая мышцы, по мягкому животу, очерчивая пальцами линии пресса. Поднимается по бёдрам, с нажимом вдавливая подушечки пальцев в упругую плоть. Наклоняясь, влажно целует и прикусывает зубами колени. Он помнит всё. Помнит тело Джисона, каждую чувствительную точку. Перед глазами пробегают все их прежние моменты: вот Джисон между его разведённых ног яростно вбирает Минхо на всю длину в своё горло, а он зализывает ранки на стёртых коленках после; вот он вбивает тело Хана в матрас маленькой спальни для персонала, держа того за волосы и кусая до синяков вспотевшие плечи; вот целует до припухших губ в приглушённом свете заката, пробивающемся через плохо зашторенные окна своего кабинета — он никогда не смог бы забыть это, даже если бы сильно захотел. И Джисон не мог. Все былые чувства, некогда казавшиеся ядом, вырываются из него судорожными вздохами, когда губы проходятся по чувствительным местам, а зубы задевают кожу. Сотни игл пронзают каждую клетку его тела, терзают сердце и душу, вколачиваются в мозг с каждым умелым прикосновением. Минхо склоняется вниз и снова целует Джисона в губы, голодно и резко. До боли, не щадя. А младший отвечает с таким же безумным рвением, слизывая кровь с прокушенной кожи; привкус вишни и табака кружит голову не хуже самой хорошей марихуаны. Ли рычит ему в губы то ли от болезненности, то ли от наслаждения. Хотя первое не исключает второе, а даже наоборот. Старший потирается членом о вход Хана, и тот поскуливает от ощущения его возбуждения и предвкушения долгожданной наполненности. Минхо разрывает поцелуй. Капельки слюны украшают подбородок и губы младшего, и ему до безумия хочется слизать их. Ли не упускает этого удовольствия и хрипло мычит от почти сладкого и такого родного вкуса. Но приходится оторваться, чтобы сказать: — У меня ничего нет, Джисон, — от ставшего ещё ниже голоса старшего у Хана почти что срывает крышу. — Будет больно. Очень. Джисон со свистом втягивает воздух через нос. От понимания того, что сейчас произойдёт, начинают дрожать поджилки и поджимаются пальцы на ногах. Это было ожидаемо, но всё равно осознание пронзает насквозь. Страх и предчувствие острой боли смешиваются с вожделением и ожиданием экстаза. Это опасно, но до умопомрачения заводит. — Сделай это, — сипит Джисон. Минхо смотрит на него потемневшими от желания глазами. За расширенными зрачками уже почти не видно радужки. — Я не хочу тебя ранить, — отвечает он. — Ты не можешь ранить меня сильнее, чем ранил до этого. И действительно, физическая боль — ничто по сравнению с тем, что ему довелось переживать. Минхо хмурится, но не смеет сопротивляться ни Джисону, ни собственной животной страсти. Он хочет Джисона. Хочет так сильно, что готов отдать всё, только бы почувствовать, что они снова — одно целое. Он поднимает руку и касается его лица, проводит пальцами по скуле и ниже. А Джисон смотрит на него так, будто готов либо убить, либо умереть сам. — Хорошо. Пальцы Ли скользят по лицу, медленно подбираясь к приоткрытым губам, надавливая и проникая внутрь рта. — Оближи, — говорит он. И Джисон обхватывает предложенные ему два пальца, обводя вокруг них языком и обильно смачивая. — Ты всегда был таким хорошим, — шепчет Минхо, медленно двигая пальцами во рту младшего. — Я сходил с ума каждый раз, когда брал тебя, когда касался, — он проталкивает пальцы глубже, заставляя Джисона издать хрипящий звук и закатить глаза. — Ты отдавал мне всё, что мог, и я хотел умереть от того, что не могу сделать для тебя то же самое. Он вынимает покрытые слюной пальцы изо рта Хана и направляет руку ко входу, касаясь и обводя мышечное кольцо по кругу. Джисон вздрагивает, но тут же расслабляется от приятных ласк. — Но теперь... — Минхо снова склоняется и оставляет лёгкий поцелуй на груди. — Никто не сможет отобрать тебя у меня. Я не позволю. Ли целует кожу у соска, а затем втягивает его в рот, прикусывая, и вместе с этим один палец проникает внутрь. Джисон шумно втягивает воздух от распирающего чувства внутри, а ведь это ещё всего лишь палец. Он знает — дальше будет больше. Минхо начинает проникать глубже, попутно посасывая сосок. Один палец скользит довольно легко, учитывая, что вместо смазки они используют слюну, но, чтобы подготовить Хана лучше, нужно что-то совсем другое. Оставив грудь, губы старшего начинают спускаться вниз по животу, язык прокладывает дорожку от пупка до паха. Джисон постанывает, тихо. Так, как помнит это Минхо. — Возьми его в рот, — командует младший осипшим от частого дыхания голосом. Он внезапно хватает Ли за волосы на затылке и с силой прижимает лицом к своему паху. Минхо не сопротивляется, лишь с наслаждением вдыхает аромат Джисона — мятный гель для душа и лёгкий мускусный шлейф пота — и облизывает место рядом с головкой, где собрался предэякулят. А затем обхватывает её губами и сразу опускается на всю длину, заставляя Джисона зашипеть и выгнуть спину. Пальцы в волосах сжимаются сильнее, до острой боли, но это только подстёгивает Минхо: он начинает двигать головой, сразу глубоко и размеренно, и вместе с тем не прекращает растягивать тугую дырочку пальцами. Джисон почти до хруста выгибается в спине на полированном дереве, когда Минхо глубоко принимает его в себя. Горячий рот старшего, его язык, очерчивающий ствол, сжимающееся горло — это слишком. Он чувствует себя распятым, беззащитным, но впервые за два года — абсолютно живым. Это выжигает изнутри последние остатки здравомыслия, оставляя лишь мысли о Минхо, о том, что он рядом. Снова ласкает его тело, как и прежде. Минхо двигается спешно и жадно, но, когда чувствует, что пальцу внутри всё ещё тесно, а мышцы пытаются вытолкнуть инородное тело, решает сменить тактику. Он выпускает изо рта обильно покрытый естественной смазкой член, заставляя Джисона разочарованно проскулить и потянуть его за волосы. Этого мало, ему нужно, чтобы Джисон принял его полностью и не пострадал. Джисона пробирает крупной дрожью, как от электрического разряда, когда он чувствует прикосновение горячего влажного языка между ягодиц. — М-м... Минхо, — он мычит и крепко зажмуривает веки, сжимая тёмные пряди волос старшего в своих пальцах. Минхо не отвечает. Он кружит языком вокруг входа, не вынимая пальца, посасывает губами кожу рядом, причмокивая и обильно смачивая всё слюной. Хана выгибает от этого невероятного ощущения, он словно горит на костре, потому что внизу всё пылает от невыносимого возбуждения, граничащего с болью. И становится ещё хуже, когда напряжённый язык толкается в тугое нутро рядом со скользящим пальцем. Всё ещё тихий, но отчаянный стон сам слетает с губ. Чёртов мерзавец. Чёртов Минхо. Ли старается углубить ласку как можно больше, он вылизывает уже лучше поддающиеся стенки с таким наслаждением и жаждой, словно ждал этого всю свою жизнь. Словно ждал Джисона и только его. Хан тяжело втягивает воздух, когда в него упирается подушечка второго пальца. Минхо осторожно проталкивает его рядом с языком и первым пальцем, постепенно, миллиметр за миллиметром, пока Джисон скулит и сильнее поджимает под себя ноги. От натяжения кожа горит, прося прекратить вторжение, но младший лишь стискивает зубы от того, как восхитительно вновь испытывать что-то, кроме съедающей изнутри тоски, что-то настолько острое и отрезвляющее, что кровь в висках стучит набатом, а нервные окончания гудят от напряжения. Когда два пальца оказываются полностью внутри, Ли начинает плавно покачивать кистью, меняя угол и направление, ища то, что доведёт младшего до безумия. Скольжение не такое хорошее, как если бы у них была смазка, но растяжка даётся довольно легко, и уже через секунду Хана едва не подкидывает на поверхности стола. Всё потому, что это тело знакомо старшему до каждой молекулы, до каждого шрама и родинки на загорелой коже. Всё без исключения. Со стороны слышится протяжное: — М-м-м, блять... Джисон едва держится, чтобы всё-таки не закричать, когда Минхо толкается в простату ещё несколько раз, увеличивая давление и посасывая нежную кожу ободка. Знакомое, но давно позабытое ощущение постепенно накрывающей неги подбирается ближе, и это — если Минхо не прекратит бить по простате — бесповоротно. Внизу всё пошло хлюпает, слюна стекает по ягодицам и бёдрам, капая на лакированную столешницу, а член дёргается при каждом толчке, выделяя новую порцию смазки. — Минхо, — сипя, говорит Джисон, — я сейчас... ах... Ли отрывается от вылизывания чужой промежности и, напоследок прикусив одну из ягодиц, отвечает: — Давай, детка, тебе это нужно. Разрядка настигает его резко и ошеломляюще. Мышцы сковывает мучительным, но таким приятным спазмом, что Джисон не выдерживает и вскрикивает, выгибаясь всем телом и обильно выплёскивая сперму на свой живот. Бёдра подрагивают, а мышцы вокруг пальцев Минхо то сжимаются, то разжимаются. Свободной рукой Ли гладит его по оголённому бедру и нежно целует место где-то рядом с коленкой. Пока Хан переживает первый за столь долгое время оргазм, Минхо просто вбирает в себя его тепло, впитывает каждый звук, каждый выдох и мимолётную дрожь, чтобы прокручивать в голове всю оставшуюся жизнь. Джисон тяжело дышит, и дымка оргазма постепенно начинает развеиваться, заставляя напряжённые до этого мышцы размякнуть, став похожими на податливую глину в руках Минхо. — Прелесть, — шепчет Ли и возобновляет медленные толчки в размякшее нутро. Он приподнимается и слизывает сперму с живота, собирая её в рот, и вместе со слюной сплёвывает на дырочку, проталкивая пальцами внутрь. — Какой же ты мерзкий, — хрипит Джисон и закрывает глаза, растворяясь в ощущениях. — Тише, — шепчет Минхо и добавляет третий палец, заставляя Хана зашипеть от большего растяжения. — Если ты хочешь мой член в себе, нужно потерпеть эту мерзость. — Я оторву его тебе и скормлю... соб-бакам, — запинаясь, спорит Джисон, но подаётся бёдрами навстречу болезненным, но таким нужным сейчас толчкам. — Делай со мной что хочешь, только дай насладиться тобой ещё хоть один раз. Член на животе Джисона дёргается и начинает вновь наливаться кровью. Скоро он будет готов принять Минхо в себя, и от этой мысли уже хочется кончить второй раз. Взмокшая от пота спина неприятно липнет к поверхности, и он ёжится от этого ощущения. — Сядь на кресло, — говорит Джисон, подаваясь назад, чтобы соскользнуть с растягивающих его пальцев, хоть и под рёбрами колет лёгкое разочарование от ощущения пустоты. — Я хочу сесть на тебя. Минхо сглатывает и прикрывает глаза, на секунду зарываясь носом между уже сведённых бёдер своего любовника и целуя складочку, где они стыкуются между собой. — Как же... — прерывисто шепчет он, — как же мне тебя не хватало. Джисон выдыхает. От нежности Минхо кружится голова и сводит низ живота. Тогда, годы назад, он бы многое отдал, чтобы Минхо был таким же трепетным и говорил ему то же, что и сейчас. Он был обходительным всегда. Целовал места, где оставлял синяки или царапины, приводил его в порядок после каждого секса, прижимал к себе и шёпотом рассказывал что-нибудь занудное, пока Джисон засыпал на своей маленькой неудобной кровати после очередного грязного задания, уставший и выебанный до корней волос. Но никогда это не было так. Или он просто не замечал тихого обожания старшего, закопанный под слоем собственной неистово разрывающей на куски любви к этому всегда невыносимо спокойному мужчине. — Поторопись, мне холодно, — бурчит Хан и чувствует, как Минхо, приподнявшись, подхватывает его под спину и медленно поднимает со стола. Когда оба встают на ноги, обнажённые тела прижимаются друг к другу и губы снова сливаются в поцелуе, но уже более спокойном и размеренном. Джисон цепляется за плечи Ли, а Минхо, в свою очередь, поглаживает покрытые мурашками бёдра. Члены соприкасаются, и они оба испускают рваные вздохи друг другу в губы. — Садись, а то я высохну и тебе снова придётся вылизывать мой зад, — язвит Джисон, и Минхо хмыкает, отпуская его и устраиваясь в своём кожаном кресле. — Я весь твой, — говорит он, и тёмные глаза, кажется, пронзают до самой глубины души. Джисон подходит и, перекинув ногу через бёдра Ли, садится сверху, устраивая колени по бокам. Кресло достаточно широкое, но ноги немного соскальзывают, и Минхо обхватывает руками его лодыжки, удерживая на месте. Мужчины соприкасаются лбами и тяжело дышат в ожидании. Это будет тяжело, но они ждали друг друга так долго, что уже нет сил. Джисон берёт одну из рук Минхо и отцепляет от собственной лодыжки. Он подносит её к губам и сплёвывает на чужие пальцы столько слюны, сколько может собрать во рту, при этом не отрывая взгляда от глаз старшего. Минхо едва не рычит от этого зрелища. — Смажь себя, — говорит Джисон и немного приподнимается, давая Ли пространство для действия. Минхо смазывает свой член, проходясь по нему ладонью и смешивая слюну с предэякулятом, приставляя головку ко входу после. — Сделай глубокий вдох, а потом опускайся, — хрипло говорит он. — Знаю, — шепчет Джисон и, вдохнув, начинает насаживаться на выдохе. Тело пронзает острой болью, когда головка проталкивается внутрь, и он испускает скулящий стон, ощущая мелкие слезинки на собственных ресницах. Но не позволяет себе отстраниться. Он дойдёт до конца, даже если не сможет нормально сидеть неделю или дольше, он так отчаянно, так безумно этого хочет. Хочет Минхо, всего и без остатка. — Потерпи, Сон, — шепчет Минхо, но и сам прерывисто дышит, отгоняя от себя невыносимое желание толкнуться глубже, — мой хороший... Мой. Он гладит Джисона по спине одной рукой, проходясь по позвоночнику то вверх, то вниз. Целует мокрые ресницы и ловит губами хриплое поскуливание. А Хан пытается насадиться ещё и ещё, медленно опускаясь. — Так много, Минхо, — бормочет он, и слёзы скатываются по щекам, пробегая поверх уже засохших полос. Минхо целует его скулу и позволяет глубоко расцарапывать свою шею ухватившемуся за него Джисону. — Знаю, Сони, знаю, — шепчет Ли в ответ. Когда у Хана получается насадиться чуть ниже половины, он устаёт медлить. Набрав в грудь побольше воздуха, он позволяет себе резкий толчок и вскрикивает, опускаясь полностью, кусая плечо Минхо почти до крови. Ли откидывает голову назад и низко стонет от навалившихся на него ощущений. Боль, наслаждение, раздирающее изнутри обожание к мужчине, что сейчас на нём, — всё смешивается в адский коктейль Молотова. — Зачем ты... — шипит старший, — тебе же было больно. — Мне хорошо, — хрипит Джисон и начинает мелко и неглубоко двигаться. Член скользит с небольшим усилием, кожа горит, а мышцы ноют, но Джисон лишь прикрывает глаза и целует губы Минхо, пока тот низко постанывает ему в губы, держа одной рукой за лодыжку, а другой крепко сжимая ягодицу. Кресло под ними скрипит и покачивается в такт толчкам. А вокруг всё кажется размытой дымкой, несуществующим эфиром. Словно в этом мире нет больше ничего, кроме них. Ничего, кроме двух покалеченных разлукой и обстоятельствами сердец, кроме пылающих жаром тел, разгорячённых и изголодавшихся друг по другу. Кроме болезненного удовольствия, что бьётся в артериях раскалённой лавой и отдаётся каменной тяжестью в мышцах. — Блять, как же... тяжело, — бормочет Джисон, на мгновение отрываясь от искусанных любимых губ, — и хорошо... невыносимо хо...рошо. Он ускоряется, делая поступательные движения бёдрами. Кровь стучит в висках, и это оглушает, перед глазами всё расплывается, и остаётся только завязывающийся в тугой узел жар внизу живота. Минхо крепко зажмуривает веки, а мышцы его напряжены, точно камень. И без того выраженные вены на крепких предплечьях стали ещё отчётливей, а волосы на лбу взмокли и приклеились к коже. Он хрипло порыкивает и дышит через нос, сжав челюсть. Всё ощущается так остро, что сознание едва не уплывает. Долго он не протянет. Ли не хотел никого, кроме Джисона, уже много лет и за время их разлуки так и не смог позволить себе взять кого-то другого. И это сказывалось сейчас. Оргазм подступал постепенно, волнами захлёстывая его изнутри. Движения Джисона тоже стали прерывистее, а дыхание — мелким и почти неслышным. Он уткнулся мокрым от слёз и пота лицом в шею Ли и тихо-тихо мычал в кожу, пахнущую вишней и чем-то родным. — Я... мх, — говорить уже получалось плохо, но Минхо пытался, — я уже скоро... — Я тоже, — протянул Джисон и толкнулся бёдрами особенно глубоко, задевая собственную простату. Хан хватает ладонь Минхо и, просунув между их тел, умещает на своём члене, что уже изнывает в ожидании разрядки. Минхо понимает намёк без слов и принимается рвано надрачивать, снова целуя уже припухшие губы Джисона. Через минуту они оба дёргаются и стонут почти в унисон — Джисон хрипло и сипяще, Минхо низко, куда-то младшему в шею. Белёсые капли окрашивают их животы и руку Минхо, когда Джисон кончает, прогибаясь в пояснице и сжимая чужой член внутри себя. А Минхо изливается глубоко внутрь, наполняя собой Джисона до краёв. Они рвано дышат, прижимаясь друг к другу. Тела ноют, особенно у Джисона, а в горле скребёт от жажды, но они не позволяют себе отстраниться ни на миллиметр, считая каждый вздох и удар сердца. — Я скучал, — прошептал Минхо, оплетая чужую спину обеими руками и крепко обнимая. — Я тоже, — ответил Джисон, укладывая голову на плечо мужчины, — но всё равно чертовски тебя ненавижу. — Хорошо, — согласился старший, — зато теперь я наконец-то могу тебя любить. Так, как хотел этого очень давно. Джисон замер. Грёбаный Минхо! Не нужно было этого говорить, потому что даже самый опасный убийца всё-таки тоже имеет сердце. Как оказалось. Как было с самого начала. — Тогда люби, — отвечает Хан, прикрывая глаза от усталости. Он устал болеть и ненавидеть. Он хочет просто любить и быть любимым, даже таким психопатом, как Минхо. Только Минхо. — И, возможно, я буду ненавидеть тебя чуточку меньше. И никто не мог помешать блаженной тишине, пока они сидели рядом на этом узком кресле и закат медленно опускался через зашторенные окна. Никакая охрана или кто-нибудь ещё, кто посмел бы постучать и получил самый отборный мат через дверь от Минхо. Никто. Ни тогда, когда, в тишине прибравшись, они молча на двоих курили последнюю в пачке сигарету с ароматом вишни, пока Джисон сидел у Минхо на коленях. Ни тогда, когда Минхо объявил клану о решении вернуть Джисона и сделать его своей правой рукой. Ни тогда, когда они заново учились любить и понимать друг друга так, как хотели. Как умели. Когда вновь зашивали раны друг друга, выцеловывая шрамы после. Ведь иногда, чтобы что-то найти, нужно потерять. А чтобы вновь обрести — отпустить. Даже если очень больно. Чтобы вновь излечиться.