«Укусы и тишина»

Номер был заблокирован. Кевин перевернул телефон, провёл пальцем по экрану — никакой информации, никаких зацепок. Только пять слов, которые застыли на дисплее холодным, безжалостным приговором. «Мы знаем, где ты, Абрам. Игра закончена.» Нил стоял у окна. Босиком, в той же футболке, в которой уснул на коленях у Кевина — мятой, со спущенным воротом, открывающим тёмные следы на шее. Он смотрел на парковку, но не видел её. Взгляд был направлен куда-то внутрь — туда, где прятались воспоминания, которые он пытался похоронить годами. — Кто такой Абрам? — спросил Кевин. Голос тихий, но требовательный. Нил молчал. — Нил. — Не зови меня так. — Как? — Нил. Это не моё имя. Оно вообще ничего не значит. Я сам его придумал, когда начинал очередной побег. — Сколько их было? Нил усмехнулся. Горько. Криво. — Двадцать два, — сказал он. — Я сменил двадцать два имени, прежде чем стать Нилом Джостеном. Алекс, Сэм, Крис, Кристофер, Марк, Пол, Стивен, Дэниел, Джейкоб... я уже не все помню. Мать заставляла менять их каждые несколько месяцев. Новый город — новое имя. Новое имя — новая жизнь. Новая ложь. Кевин встал. Телефон упал на кровать, утонул в смятых простынях. Он подошёл к Нилу — медленно, как к дикому зверю, который в любой момент мог броситься на стёкла или на него. — Тогда кто ты? Настоящий. Без масок. Нил повернулся. В сером утреннем свете его лицо было бледным — бледнее, чем у Кевина, который не спал ночами. Глаза — пустые, как будто жизнь вытекла из них за последние десять минут. — Меня зовут Натаниэль, — сказал он. Голос сел на середине имени, превратившись в хрип. — Натаниэль Веснински. Он замолчал. Сглотнул. Кадык дёрнулся, и Кевин увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки. — Я сын Натана Веснински, — продолжил Нил. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он выдёргивал их из себя, из самого глубокого места, где они были спрятаны годами. — Балтиморского мясника. Того, кто режет людей и выбрасывает их останки так, что никто никогда не найдёт. Кевин замер. — Я сын человека, который убивает тех, кто его предаёт, — Нил говорил ровно, глядя в стену, не на Кевина. — И моя мать не просто предала его. Она украла у него пять миллионов долларов и сбежала с ними. Вместе со мной. Я был её сообщником. Мне было десять лет. — Зачем она это сделала? — Чтобы мы могли бежать. Чтобы он не нашёл нас. Чтобы у нас были деньги на новые документы, новую жизнь, новые имена. Но она не учла одного: Натан Веснински не прощает. Никогда. Он искал нас восемь лет. — Восемь лет в бегах? — Восемь, — Нил кивнул. — С десяти до восемнадцати. Мы меняли страны, города, внешность, документы, имена. Иногда по три раза в год. Я научился лгать раньше, чем научился писать. Я научился бояться раньше, чем научился говорить. — А наказания? — спросил Кевин. Голос сел. Он уже знал ответ. — Если я ошибался, — Нил говорил ровно, глядя в стену, не на Кевина, — если я привлекал внимание, если забывал новое имя, если говорил не то, если улыбался незнакомцу, если слишком долго смотрел на кого-то — она била меня. Жёстко. Чтобы запомнил. Чтобы в следующий раз не ошибался. Она говорила: «Лучше я сделаю тебе больно сейчас, чем они убьют тебя потом». Я верил ей. — Ты её боялся? — Я боялся её больше, чем отца, — сказал Нил. — Потому что отца я не знал. А её — знал. И loved её. И ненавидел за это. Кевин молчал. В комнате было тихо — только ветер шевелил бумаги на столе, да где-то в башне хлопнула дверь. — Она умерла три года назад, — продолжил Нил. — Я похоронил её под чужим именем, в чужом городе. С тех пор я один. И я думал, что это навсегда. Думал, что смогу начать новую жизнь здесь. С вами. С тобой. — Ты не один. — Кевин, ты не понимаешь. Натаниэль Веснински — мёртв для мира. Мой отец думает, что я сгорел в том доме вместе с матерью. Если он узнает, что я жив — он убьёт меня. Не потому что ненавидит. А потому что я свидетель. Я видел, как он убивал. Несколько раз. Этого достаточно, чтобы приговорить меня к смерти. И теперь — они нашли меня. Моё имя. Моё местоположение. Кевин шагнул вперёд. Взял лицо Нила в ладони — грубо, требовательно, заставляя смотреть в глаза. — Скажи мне одно, — сказал он. — Ты хочешь остаться? — Я хочу, чтобы вы были живы. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Они смотрели друг на друга. В комнате было тихо — только ветер шевелил бумаги на столе, да где-то в башне хлопнула дверь. Начался новый день. Кто-то пошёл на кухню, кто-то включил музыку, кто-то крикнул: «Элисон, не трогай мой йогурт!» Жизнь продолжалась. Их жизнь. Лисья башня. Эксклюзивная идиллия, которую вот-вот могли разрушить. — Мы разберёмся, — сказал Кевин. — Как? — Не знаю. Но мы разберёмся. Нил хотел ответить, но дверь открылась без стука. Эндрю стоял на пороге. В чёрной толстовке, с неизменной кружкой в руке. Лицо — пустое, как всегда, но глаза — живые, быстрые, скользнули по Нилу, по Кевину, по телефону, который валялся на кровати, по напряжённым плечам, по всему, что можно было прочитать без слов. — Вы оба выглядите так, будто кто-то умер, — сказал Эндрю. — Никто не умер, — ответил Кевин. — Тогда почему у вас такие лица? Нил не выдержал. Он сел на кровать, уронил голову в ладони, и плечи его затряслись — не от рыданий, он не умел плакать, — от напряжения, которое наконец нашло выход. Эндрю посмотрел на Кевина. Тот кивнул — коротко, едва заметно. — Рассказывай, — сказал Эндрю, закрывая дверь. И Кевин рассказал. Всё. О Натаниэле. О том, что он сын Натана Веснински. О пяти миллионах долларов. О восьми годах в бегах. О двадцати двух именах. О наказаниях. О смерти матери. Эндрю слушал молча. Пил кофе. Ни разу не перебил. Когда Кевин закончил, Эндрю поставил кружку на стол, подошёл к кровати, где сидел Нил, и сел рядом. Не близко — в метре, оставляя пространство. — Натаниэль, — сказал он. Имя прозвучало холодно, безжалостно, как приговор. Нил поднял голову. Глаза красные, но сухие. — Ты сын Натана Веснински, — сказал Эндрю. Не спросил. Утвердил. — Да, — ответил Нил. — Ты боишься? — Да. — Хорошо, — Эндрю откинулся на спинку кровати. — Страх помогает выжить. Но страх без плана — это смерть. У нас есть план? — Нет, — сказал Кевин. — Тогда придумаем. Эндрю посмотрел на Нила — долго, пристально, как будто видел его впервые. — Ты остаёшься, — сказал он. Не спросил. Утвердил. — Но они… — Пусть приходят, — Эндрю достал из кармана нож — маленький, складной, тот, который всегда был с ним. Покрутил в пальцах. — Я давно не разминался. Нил смотрел на него. На Кевина, который стоял у окна, сжав кулаки. На нож в руках Эндрю. На телефон с сообщением, которое перевернуло его жизнь. — Вы понимаете, во что ввязываетесь? — спросил он. — Да, — ответили они хором. Нил выдохнул. Впервые за много часов — выдохнул. — Тогда у нас есть работа, — сказал он. --- ДОП-СЦЕНА К ГЛАВЕ 11 Та же ночь. Комната Кевина, после того как Эндрю ушёл. Кевин сидел на подоконнике, смотрел на спящий город. Нил стоял рядом, прижавшись плечом к его плечу. — Ты боишься? — спросил Кевин. — Да. — Я тоже, — Кевин взял его за руку. Пальцы были холодными, но Нил не отдёрнул. — Но мы справимся. — Откуда ты знаешь? — Потому что у нас есть Эндрю. Потому что у нас есть Лисы. Потому что у нас есть ты. Настоящий ты. Натаниэль. Не Абрам. Не двадцать второе имя. Ты. Нил усмехнулся — криво, горько. — Я не знаю, кто я. Натаниэль? Нил? Никто? Сын мясника? Я потерял себя так давно, что уже не помню, каким был до всего этого. — Ты — тот, кто остаётся, — сказал Кевин. — Ты остался в душевой. Ты остался на крыше. Ты остался в моей комнате. И этого достаточно. Нил посмотрел на него. В темноте комнаты лицо Кевина было бледным, уставшим, но в глазах горело что-то тёплое, что заставляло забыть о страхе. — Поцелуй меня, — сказал Нил. Кевин поцеловал. Медленно. Глубоко. Так, будто они прощались. Или встречались заново. В окно дул холодный ветер, но им было тепло. Потому что они были вместе. А вместе — не так страшно умирать. Или жить. Особенно — жить.