Кроули, прекрати гуглить “как признаться в любви”

Раз первый: записка Кроули решил начать с малого. Он три дня гуглил «как люди признаются в любви» и теперь чувствовал себя так, будто его окатили кипятком из всех семи котлов Ада сразу. Люди, оказывается, писали друг другу письма. Стихи. Смс в три часа ночи. Один тип даже заказал самолёт с баннером «Люблю, выходи за меня». Самолёт Кроули отмёл сразу. Азирафель не оценит — начнёт переживать, что самолёт загрязняет атмосферу, и читать лекцию о паровых двигателях. А вот записка — это просто. И романтично. И совсем не страшно. Он написал двадцать семь вариантов. Двадцать семь. Семь из них он сжёг. Пять — порвал и скормил мусорному баку. Остальные пятнадцать лежали перед ним на столе в Мэйфэре, и каждый был хуже предыдущего. «Ты мне нравишься» — слишком по-детски. Шесть тысяч лет, не в песочнице же. «Я тебя люблю» — слишком прямо. Азирафель упадёт в обморок. Или хуже — начнёт подозревать подвох, потому что демоны так не говорят. «Без тебя всё не так» — слишком жалобно. Он не жалкий. Он грозный змей-искуситель. Бывший. Кроули зарычал, скомкал двадцать восьмой вариант и швырнул в стену. Бумажный шарик обиженно отскочил и закатился под диван. — Да иди ты всё, — сказал он сам себе и накатал двадцать девятый. Получилось так: «Азирафель. Ты варишь отвратительный чай. Слишком много сахара. Я хочу пить его каждое утро. Кроули». Он перечитал. Зажмурился. Подумал, что это звучит как угроза. Но переписывать уже не было сил. На следующий день он пришёл в лавку на час раньше обычного. Азирафель ещё не открылся — сидел за прилавком, дремал над каким-то фолиантом, и его очки съехали на кончик носа. Кроули смотрел на него три минуты. Потом тихо, как вор, положил записку под чашку с недопитым чаем. И ушёл. Через час телефон взорвался сообщениями. Азирафель: Кроули, это угроза? Азирафель: Потому что я не буду менять рецепт чая. Азирафель: Но сахара могу положить чуть меньше. Азирафель: Если ты настаиваешь. Азирафель: Я не настаиваю. Азирафель: Ладно, настаиваю. Азирафель: Ты придёшь сегодня пить чай? Кроули смотрел в экран и чувствовал, как у него горят уши. Демоны не краснеют. У них нет крови. Но уши горели. Он написал одно слово: «Приду». И это было лучше, чем все двадцать девять вариантов вместе взятые. --- Раз второй: ужин при свечах Вдохновение пришло в три часа ночи, когда Кроули смотрел какой-то дурацкий фильм про людей, которые влюбляются, и у них всегда был «романтический ужин при свечах». Он выключил телевизор, сел и подумал: «Я могу устроить романтический ужин. Я демон. Я искушал королей и императоров. Свечи — это элементарно». Проблема началась с того, что Кроули не умел готовить. Точнее, он мог приготовить всё что угодно — чисто технически, щелчком пальцев. Но Азирафель однажды сказал: «Еда, созданная магией, не имеет души». И Кроули, сам не зная зачем, решил, что сегодня душа будет. Он купил продукты. В нормальном магазине. Как человек. И заплатил картой, на которой было написано его имя, и кассирша улыбнулась ему, потому что он купил слишком много помидоров. — Это для ужина, — объяснил ей Кроули. — Очень приятно, — сказала кассирша, которой было всё равно. Дома он открыл рецепт. «Карбонара. Ингредиенты: яйца, пармезан, гуанчиале, перец». Кроули не знал, что такое гуанчиале. Он заменил его на бекон. А потом на колбасу. А потом просто нарезал сосиски, потому что бекон кончился, а выходить на улицу было лень. Яйца он разбивал так, что скорлупа летела во все стороны. Сыр тёр, пока не стёр полпальца. Пасту варил двадцать минут вместо восьми, потому что отвлёкся на сообщение от Азирафеля («Ты сегодня какой-то странный. Ты в порядке?») и забыл помешать. В итоге макароны слиплись в один огромный комок, яйца свернулись, бекон подгорел, а сковородка издавала звук, похожий на крик умирающего животного. Кроули стоял посреди кухни, смотрел на эту катастрофу и думал: «Я создавал галактики. ГАЛАКТИКИ. А макароны приготовить не могу». Он уже хотел щёлкнуть пальцами и сделать всё по-человечески — правильно, но через магию. Но потом вспомнил лицо Азирафеля. И то, как ангел говорит «душа». — Чёрт с тобой, — сказал Кроули комку макарон. Он поставил на стол свечи. Зажёг. Открыл бутылку вина — дорогого, из того погреба, который приберёг для особого случая. И выложил пасту на тарелку. Она выглядела так, будто её уже раз переварили, а потом переварили снова. Когда Азирафель пришёл, он долго стоял в дверях и молчал. — Это... — начал он. — Еда, — перебил Кроули. — Я готовил. Не смотри на меня так. — Я не смотрю. — Ты смотришь. — Я смотрю с уважением, — поправился Азирафель и сел за стол. Он попробовал пасту. Прожевал. Проглотил. Потом закрыл глаза и сидел так целую минуту. Кроули вцепился в край стола так, что побелели костяшки. — Ну? — не выдержал он. — Это... это очень... — Азирафель открыл глаза. — Это ужасно, Кроули. Кроули обмяк. — Я знаю. — Макароны похожи на клейстер. Бекон хрустит, хотя не должен. И я чувствую нотки сосиски — тех, дешёвых, из супермаркета. — Там сосиски, — признался Кроули. — Я понял. Наступила тишина. Кроули уже собирался щёлкнуть пальцами и превратить всё это в приличную еду, но Азирафель вдруг взял вилку и съел ещё один кусок. — Это ужасно, — повторил он. — Но ты готовил. Для меня. Знаешь... я, наверное, никогда не ел ничего вкуснее. — Ты врёшь. — Немного. — Азирафель улыбнулся. — Но не до конца. Они доели эту чудовищную пасту. Всю. До последней слипшейся макаронины. Свечи догорели почти до конца, вино было выпито, и на кухне пахло гарью и чем-то тёплым — тем, что нельзя потрогать руками. — В следующий раз, — сказал Азирафель, вытирая тарелки (потому что Кроули принципиально не мыл посуду), — давай закажем пиццу. — Договорились. Они не заказали пиццу. Они заказали суши. А потом ели их руками на полу в гостиной, потому что так было веселее. И Кроули впервые подумал, что, возможно, любовь — это не красивые жесты. А это. Когда ты ешь отвратительную еду и улыбаешься, потому что напротив сидит тот, ради кого ты готов готовить снова. --- Раз третий: цветы Это была катастрофа с самого начала. Кроули увидел в каком-то фильме, что люди дарят любимым цветы. Много. Красные розы. Тысячу штук. И тогда любимый понимает, что его любят. Он заказал тысячу красных роз. Через интернет. С доставкой. — Это для ангела? — спросил оператор на том конце провода. Голос у него был такой, будто он уже всё понял и теперь тихо радовался за незнакомца. — Неважно, — буркнул Кроули. — Доставьте завтра утром. И приложите открытку. — Что написать? Кроули завис. Потом выдал: — «Это не демонический заговор. Просто цветы». — Эм... хорошо. На следующий день Азирафель открыл дверь книжной лавки и увидел гору роз. Огромную. Такую, что она закрывала весь проход. Курьер стоял с планшетом и выглядел так, будто у него уже глаз дёргается. — Это вам, — сказал курьер. — От мистера Кроули. Скажите, вы не знаете, это нормальный человек? Азирафель не знал, что ответить. Он втащил цветы в лавку. Все. Потратил на это полтора часа. Когда последняя роза оказалась внутри, он стоял посреди зала, окружённый красным морем, и чувствовал запах, от которого начинала кружиться голова. Тысяча роз. Это слишком много. Даже для того, кто любит розы. Азирафель не любил розы. Он любил ромашки. И полевые цветы. И те маленькие фиолетовые, названия которых никогда не запоминал, но которые росли у него в саду в Эдеме. Розы пахли слишком сильно. Слишком навязчиво. Как признание, которое кричат в рупор, хотя можно было сказать шёпотом. Он нашёл открытку. Прочитал. И не знал — плакать или смеяться. В итоге сделал и то, и другое — по чуть-чуть. Через час пришёл Кроули. Увидел лавку, превратившуюся в оранжерею, и замер на пороге. — Ну? — спросил он. — Это... много, — мягко сказал Азирафель. — Люди дарят тысячу роз. Я видел в кино. — Кроули, в кино всё врут. — Тогда зачем ты смотришь кино? — Я смотрю, потому что ты включаешь. Кроули захлопнул рот. Потом снял очки, почесал переносицу и спросил глухо: — Тебе не нравится? — Мне нравится, что ты стараешься. Но в следующий раз... может, одну? Или две? Или просто скажешь что-то? Словами? — Я не умею словами. — А цветами умеешь? Кроули промолчал. Азирафель подошёл к нему. Взял за руку. Притянул к себе — так, что они оказались почти вплотную, и уши Кроули снова загорелись. — Одна роза, — сказал ангел тихо. — Одна. И я пойму. Потому что это будешь ты. Не кино. Не люди. Ты. — Одна? — переспросил Кроули. — Одна. — Это... это проще. — Да. Кроули выдохнул — так, будто держал воздух внутри несколько тысяч лет. И вдруг щёлкнул пальцами. Тысяча роз исчезла. Осталась одна. Красная. На прилавке. Азирафель взял её. Понюхал. Улыбнулся той улыбкой, от которой у Кроули внутри всё переворачивалось. — Спасибо, — сказал ангел. — Не за что, — ответил демон и почувствовал, что улыбается в ответ. Сам не заметил как. --- Раз четвёртый: признание в метро Кроули решил, что скажет всё прямо. Без записок, без цветов, без ужинов. Просто посмотрит в глаза и скажет: «Я тебя люблю, придурок». Он репетировал перед зеркалом. Три часа. Сначала грозно, потом нежно, потом грозно-нежно, потом сорвал голос и выпил полчайника травяного чая, потому что Азирафель когда-то сказал, что травяной чай полезен для голосовых связок. — Я тебя люблю, — сказал Кроули своему отражению. Отражение смотрело на него жёлтыми глазами и выглядело испуганным. — Слишком страшно, — сказал Кроули отражению. — Нормально, — ответило отражение. Кроули понял, что разговаривает сам с собой, и решил остановиться. Они встретились в метро. Случайно. Азирафель ехал в Сохо за новыми книгами, Кроули ехал... никуда. Просто сидел на станции «Пикадилли» и смотрел на проходящие поезда, потому что дома было слишком тихо. — Кроули? — раздался голос. — Ты что здесь делаешь? Азирафель стоял на платформе с зонтиком и пакетом из пекарни. Щёки у него раскраснелись — на улице было ветрено, даже под землёй чувствовалось. — Дышу воздухом, — соврал Кроули. — Под землёй? — Тут воздух... насыщенный. Историей. Азирафель посмотрел на него с подозрением, но сел рядом. Скамейка была грязная, но он подстелил газету, потому что он — ангел, а ангелы соблюдают чистоту. — У тебя странный вид, — сказал Азирафель. — У меня всегда странный вид. — Нет, сегодня особенно. Ты как будто хочешь что-то сказать, но боишься. Кроули молчал. В горле пересохло. Поезд проехал мимо, ветром растрепал волосы. Он смотрел на Азирафеля — на его зелёные глаза, на седые волосы, на руки, которые держали пакет с круассанами, и думал: «Сейчас. Скажи сейчас. Или никогда». — Азирафель, — начал он. — Мм? — Я... я хочу сказать... В этот момент объявили следующую станцию. Громко, с треском, так, что слова Кроули потонули в динамиках. — Что? — переспросил Азирафель. — Не слышу! — Я ГОВОРЮ, — заорал Кроули, перекрывая шум, — ЧТО ТЫ... ТЫ... ВКУСНО ПАХНЕШЬ! Он замер. Азирафель замер. Несколько пассажиров обернулись. — Вкусно пахну? — переспросил ангел ошарашенно. — Мятой! — сказал Кроули уже тише, понимая, что всё пропало. — И... и книгами. Ты пахнешь мятой и книгами. И это... это нормально. — Спасибо, — медленно сказал Азирафель. — Ты тоже пахнешь... грозой? И бензином. — Это комплимент? — Не знаю. Но мне нравится. Они сидели на грязной скамейке в метро, мимо проносились поезда, люди спешили по своим делам, и никто не знал, что здесь, под землёй, демон только что провалил самое важное признание в своей жизни. Азирафель вдруг рассмеялся. Тихо, счастливо, как будто услышал лучшую шутку на свете. — Ты хотел сказать что-то другое, правда? — Нет, — соврал Кроули. — Врёшь. — Всегда. — Я знаю. — Азирафель дотронулся до его руки. Легко, как будто невзначай. — Но ты можешь не торопиться. Я никуда не ухожу. Кроули посмотрел на их руки — рядом, почти вплотную. Потом на лицо Азирафеля — спокойное, понимающее, такое родное, что хотелось плакать. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю. — Я серьёзно. — Я тоже. Они просидели в метро ещё сорок минут. Пропустили пять поездов. Круассаны остыли, чай в термосе Азирафеля тоже. Но никто не жаловался. И когда они наконец вышли на поверхность, вдохнули майский воздух, пахнущий пыльцой и свободой, Кроули вдруг понял, что, может, и не нужно говорить те три слова. Потому что они и так всё знали. --- Раз пятый: неудачный пикник Азирафель решил, что теперь его очередь. Он не мог вечно сидеть и ждать, пока Кроули соберётся с духом. Ангелы, знаете ли, тоже умеют проявлять инициативу. Иногда. Если очень постараться. Он организовал пикник. В парке. С пледом, корзинкой, бутербродами и даже шампанским — безалкогольным, потому что Кроули в прошлый раз после шампанского пытался загипнотизировать фонтан и говорил, что «вода — это жидкий свет». Погода была прекрасная. Майское солнце, зелёная трава, птички поют. Азирафель разложил плед, расставил еду и стал ждать. Кроули пришёл через полчаса. В чёрном, как всегда. С очками на носу. Сел на плед, посмотрел на бутерброды и спросил: — Это что? — Пикник, — гордо сказал Азирафель. — Люди так выражают любовь. — Люди выражают любовь, делая друг другу больно и потом мирясь в аэропорту. Это я в кино видел. — Не смотри такое кино. Они начали есть. Бутерброды были вкусными — Азирафель готовил сам, без магии. Правда, он перепутал соль с сахаром, так что огурцы оказались сладкими, а печенье — солёным. Кроули ел молча и не жаловался. В какой-то момент прилетела пчела. Большая, мохнатая, наглая. Она села прямо на бутерброд Азирафеля и начала изучать его с видом владельца. — Ах! — сказал Азирафель и отодвинулся. — Кроули, прогони её. — Я демон, а не вызов службы дезинсекции. — Но ты умеешь разговаривать с животными! — С змеями. Я умею разговаривать с змеями. Пчёлы — это насекомые, у них другой диалект. Пчела тем временем перелетела на корзинку. Потом на плечо Азирафеля. Ангел сидел неподвижно, боясь дышать, и выглядел так, будто перед ним не пчела, а сам Сатана собственной персоной. — Кроули, — прошептал он. — Сделай что-нибудь. — А что я должен сделать? — Кроули уже начинало это веселить. — Сказать ей «брысь»? Я не знаю, как будет «брысь» по-пчелиному. Пчела села Азирафелю на нос. Ангел перестал дышать. Глаза его округлились. Он смотрел на пчелу, пчела смотрела на него, и в этом взгляде было что-то эпическое. Кроули не выдержал. Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче, а потом так, что слёзы потекли из-под очков, и он их даже не вытирал. — Ты... ты... — давился он смехом. — Ты ангел небесный, ты прошёл войны, ты видел потоп, ты... ты боишься пчелы! — Я не боюсь! — возмутился Азирафель, но голос у него был писклявый. — Я... я просто уважаю личное пространство насекомых! Пчела, устав от этого спектакля, улетела. Азирафель выдохнул. И вдруг тоже засмеялся. Потому что Кроули смеялся так заразительно, что невозможно было удержаться. — Ты ужасен, — сказал Азирафель сквозь смех. — Я знаю. — Я хотел как лучше. — А получилось как всегда. Они лежали на пледе, смеялись, и мимо проходили люди с собаками, которые косились на них с недоумением. Два странных типа — один весь в чёрном, другой в бежевом — ржали как кони над тем, что их чуть не убила пчела. — Знаешь, — сказал Кроули, когда смех утих, — это самый дурацкий пикник в моей жизни. — Спасибо. — Это комплимент. — Я понял. Кроули повернул голову. Посмотрел на Азирафеля — на его взъерошенные волосы, на крошку от печенья, прилипшую к щеке, на глаза, в которых всё ещё блестели слёзы смеха. И вдруг почувствовал, что внутри стало тепло. Не как от лампы. Как от солнца. — Азирафель. — Мм? — Ты знаешь, что я чувствую. Ты всегда знал. — Знал, — тихо сказал ангел. — Но приятно слышать. — Я не умею говорить. — Ты уже сказал. Всё, что нужно. Кроули придвинулся ближе. Положил голову на плечо Азирафеля. Тот не отодвинулся. Только выдохнул тихо и положил руку на плечо демону — туда же, куда неделю назад, когда они сидели на ковре. И они лежали так, на краю пледа, под майским солнцем. Птички пели. Пчёлы летали мимо, больше не нападая. Люди гуляли с собаками. Мир шёл своим чередом. А два существа, которым никто не объяснил, как правильно любить, просто были рядом. Неловко. Забавно. По-своему. И это было правильно. --- И один раз, когда не пришлось Это случилось без свидетелей. Ночью. В книжной лавке, где всё пахло пылью и бергамотом. Кроули уснул на диване. По-настоящему — не притворяясь, не делая вид. Просто вырубился, как человек, который не спал три дня. Азирафель сидел рядом, читал книгу при свете настольной лампы — той самой, которую починил много лет назад. Лампа мерно гудела. Кроули во сне заворочался. Брови сдвинулись. Губы сжались — будто ему снилось что-то тяжёлое. Азирафель отложил книгу, посмотрел на него и тихо сказал: — Ты в порядке. Я здесь. Спи. Он не думал, что Кроули услышит. Но Кроули замер. Дыхание выровнялось. И губы его чуть дрогнули — не то в улыбке, не то в «отстань, я сплю». Азирафель накрыл его пледом. Поправил край, который сполз на пол. И, не удержавшись, погладил по голове — легко, едва касаясь, как гладят котёнка, который притворяется, что не любит ласку, но на самом деле любит. — Я люблю тебя, — сказал Азирафель шёпотом. Так, чтобы не разбудить. И это были не те три слова из фильмов. Не громко. Не пафосно. Не с тысячей роз и самолётом с баннером. Просто — шёпот в ночной тишине. Кроули не ответил. Но во сне его рука нащупала руку Азирафеля и сжала. Крепко. Как будто в ответ. И Азирафель понял: не обязательно говорить. Не обязательно устраивать пикники, заказывать цветы или варить отвратительную пасту. Достаточно просто быть рядом. И знать, что тебя слышат. Даже когда ты шепчешь в пустоту. Особенно когда пустота — это не пустота, а самый родной демон во вселенной, который притворяется, что спит, но на самом деле улыбается в плед. Май закончился. Наступил июнь. И впервые за долгое время оба знали: они не одни. И это — самое главное, что есть в их странной, неловкой, совершенно неправильной с точки зрения Рая и Ада, но такой тёплой любви.