Сладкая мерзость.

Кир не ждёт. Он вообще никогда не ждёт — берёт сразу, как своё по праву. Сережа вжимается в стену прихожей — плитка холодная, пальцы скользят по обоям в поисках опоры. Курсед нависает, одной рукой перехватывая его горло, второй задирая мокрую футболку. Не ласка, а захват — пальцы впиваются в рёбра, оставляя синяки заживо. — В прошлый раз ты ушёл красиво, — цедит Сплитовый в самое ухо. Голос с хрипотцой, низкий, вязкий, как патока. — Дверью хлопнул. Сказал, что больше не придёшь. Акумов мычит, дёргается, хочет ударить — но Кир сильнее, и это бесит. Бесит до слёз, до ломоты в зубах. Он замахивается коленом, но Курсед перехватывает бедро, с силой разворачивает спиной, прижимает лицом к холодной стене. — А ты пришёл. Через неделю. Снова под дождём, как бездомный пёс. — Кир смеётся, сухо и зло, и давит поясницей на поясницу, вжимая темноволосого в кафель. — Дай угадаю — не спал? Не ел? Руки трясутся так, что ложку из кулака выбивало? Сережа молчит. Потому что правда. Потому что стыдно. Потому что член уже встаёт от того, как грубо Курсед его держит. — Ты мне противен, — вдруг говорит Кир, почти спокойно. Почти ласково. И входит пальцами в рот Сереже — сразу два, до глотки, нажимая на корень языка. Парень с зелеными глазами давится, слюна течёт по подбородку, но не вырывается. — Слышишь? Ты, весь, с головы до ног. Твоя покорность, твоя зависимость, твои дешёвые попытки бунтовать, когда ты знаешь, что сдашься через минуту. Мерзость. Он вынимает пальцы — мокрые, склизкие — и вытирает их о щёку Акумы. Тот вздрагивает, зажмуривается, но не отворачивается. — Смотри на меня, — приказ. Почти шёпот. Сережа поворачивает голову, смотрит. Взгляд замутнённый, влажный, в зрачках — ни гордости, ни злости, только голод. Чистый, животный. Кир выдерживает паузу, давая ему провалиться в эту секунду. А потом бьёт. Пощёчина — звонкая, точная, в скулу. Голова Акумы мотнулась, на губе выступила кровь. Он не вскрикнул. Только выдохнул — и в выдохе этом вместо боли было облегчение. — Мразь, — выплёвывает Курсед и толкает его в комнату, на колени, лицом в пол. — Сопливиться будешь потом. Сначала отработай своё «прости». Сережа не двигается. Лежит щекой на паркете, пальцы скребут половицы. Спина вздымается и опадает, дыхание — всхлипами. Он ждёт. Кир садится на краешек кровати, закуривает, стряхивая пепел мимо — на голую поясницу парня. Тот шипит, но не смахивает. Жжётся. Мелкие ожоги будут ныть потом, под душем. — Хорошо, — говорит Курсед, выпуская дым в потолок. — Вижу, что скучал. Сережа поднимается на локтях. Смотрит исподлобья, всё ещё с кровью на губе. И вдруг — быстро, по-звериному — подползает к ногам «любимого» парня, утыкается лбом в его колено. Сухой, жёсткий поклон. — Прости, — сипит он. Голос сломанный, как после крика. — Прости меня, я больше не уйду. Кир молчит. Затягивается. Тушит бычок прямо о руку Сережи — о тыльную сторону ладони, где тонкая кожа, где синеют вены. Сережа дёргается. Но руку не отдёргивает. Только сжимает челюсть, до скрипа эмали. — Вот теперь ты научился, — усмехается Кир, берёт его за волосы, запрокидывая голову. — А теперь на колени, Сережа. Покажи, как ты умеешь просить.