Три дня холода

Соглашаться на последние проделки фрика изначально было идеей плохой и не предвещающей ничего благоразумного. Потому что когда ищешь последний источник адреналина, а ни алкоголь, ни приличный косяк в тандеме уже не глушит все здравое, остается лишь идти наперекор своим принципам. Полезно ведь пробовать новое? Стив любил собирать на тропе прожитого опыт разный, порой слегка выходящий за рамки. Пусть его размажет. Пусть вся его воля, слабости и морали будут опущены в грязь, вместе с ним самим же - он все равно посмеется с этого позже и выйдет сухим. Возможно. С особой жестокостью и принципиальностью, не терпящей лишних телодвижений и не дай бог, малейшего вздоха с недовольным подтекстом пусть его топчут. Он ведь сам извинился первым. Спора и интереса ради втиснулся в круг доверия - интересно знать, что творится по ту другую полярность, с которой сталкивался лишь в коридорах чтоб крикнуть что-то стабильно привычное в духе измывательств для всей жуткой семейки Байерс, что обычно вызывает лишь то лицо отвращения, и никакой ответной реакции более. Интересно вызвать что-то новое. Что-то ярче, что удовлетворит потребность в эмоциональной, а возможно и физической завязке, раз уж на то пошла беспринципиальность получения необходимого. Правда этот опыт Стив еще долго будет хранить в голове под наименованием "не расскажу даже в самом пьяном бреду", если уж не постарается забыть, как беззаботно и в какой-то из извращенных манер заботливости о его потребности ему заламывали руки, пускали пальцы в глотку, и все те мерзости, о которых Стив теперь даже в шутку сказать не сможет. После такого сложно будет шутить о таком в целом. — Ты ведь сам просился. В коридорах. Умолял, чтобы тебе наконец ответили. - взвинченный высвобождением, от того надламывающийся голос Джонатана отдавался где-то краю ушной раковины, не до конца различимый. Сложно мыслить и структурировать смысл звука, когда все что ты можешь это лишь ощущать и держаться за последнее здравое. Собственные пальцы, сжатые в кулак - привычная стойка рук. Сейчас он дерется лишь в своем сознании. Сам с собой, обвиняя себя в готовности лечь под трамвай, если после этого на него посмотрят с чем-то вроде восхищения, если это не будет восхищением от его глупости и безрассудности. Обвиняя себя в том, что вообще-то, эта безрассудность привела его к этой кровати, к этой компроментирующей позе и к этому голосу, что был сродне песнопению сирен. Затягивает смертельно, пусть ты и вовсе не посетитель водоемов, и рыболовством никогда не интересовался. Таких он обычно кличил фриками и пидорами. Это теперь он хрипит так, что это даже слышать больно, не то что ощущать. Это теперь в нем скользят пальцы, тянут и медлительно испытывают кратко поначалу, а затем разгоняются, словно все существо Джонатана было лишь для того, чтобы отречь Стива от всего святого, не втоптав его в грязь, а в ней же и утопив. Давят и пульсируют в ответ стенкам, загоняясь глубже и с отвратительно мерзким по своей сути звуком выскальзывая, прививая Стиву новый оттенок чувства жажды. Чужие зубы скрипят по его коже в зоне предплечья, пальцы свободной руки ведут ногтями по бедрам и подушечками пальцев придавливают, тянут вверх и на себя, вынуждая Стива оставаться исключительно в этой позиции, и никакой больше. Потому что Джонатану так нравится слышать это отвращение. Срывающиеся с языка монотонным ритмом маты, однотипные и крутящиеся по кругу как пластинка не звучат так уж оскорбительно. Как позорно дрожат его колени и кисти, когда всякий раз он пытается соскользнуть и выдохнуть полной грудью. Нет. Джонатан сегодня держит вверх над всеми его биологическими процессами. Он столько раз позволял себе обдумать это и визуализировать. Всякий раз, проходя в коридоре, стоило Стиву только попасть в радиус зоны слышимости или видимости. Как бы он нежно трахал его глотку пальцами, притравливая это собственной слюной и тем же взглядом тихой ненависти, вникая и проникая во всю суть существования Стива после услышанного и привычного слова "фрик". Как бы он ласково всасывал кожу на его пояснице и в зоне кадыка, оставляя вязкие и долговременные "поцелуи", что не отмоешь маминой умывалкой и не замажешь ее же тоналкой после уловленного "псих". Стив ведь так гордился засосами, что ему оставляли безалаберные девицы, восхваляющие его за фирмы и бренды? Как же он будет гордиться этими. Как бы он трепетно давил ладонью на его изгиб позвоночника и поясницы, деликатно меняя угол проникновения, бережно заставляя его неестественно извиваться и погружая член глубже и резче, совсем не заботясь об отдающих и отбивающих ритмом стаккато шлепках бедра о бедра, после сказанного в лицо с оскалом ненависти "урод" и "извращенец". Сейчас он исполнил половину мысленного долга. Его пальцы мучали Стива по настенным часам уже четырнадцатую минуту от предположительных прелюдий, продлившихся более тридцати пяти, а бесцветных пятен на простыни под его животом наплыло уже двое. Это он еще не перешел к сути. — Извращенец. Урод, фрик. Странный, не от мира сего, как его младший братец. Ты когда-нибудь задумывался о карме? - буднично спрашивает его Джонатан, хотя сам от вожделения задыхается, голодом осматривая глубокие царапины, продолжая непрерывный ритм кисти. — Пошел нахуй. - что-то схожее слетает с губ Стива, что Джонатан бы понял его по невербалике, если бы Стив решил его послать молча, не напрягая своих голосовых связок. Они итак изрядно вымотались за последний получас, сначала громко и несогласно отбиваясь струнами, прежде чем сменились единогласным эхом смущенного перевозбуждения. — Вот и я о чем. Я понимаю. С этим сложно мириться. - продолжает что-то говорить Джонатан дотошно ласково, а Стив мысленно умоляет его замолчать, заткнуться, помолчать и сомкнуть уста, каким бы там тоном и манерой бы его не понял и не услышал Джонатан. Он едва ощущает собственные колени и локти, а тот всучивает ему что-то про карму и понимание. Ему сейчас это абсолютно безразлично. — Сложно отдавать агрессию, потом получать. Хотя, ты вроде забавляешься и руководствуешься позитивным стрессом. Где твоя гримаса? Я не слышу слов благодарностей за долгожданный отклик. - Джонатан вынимает пальцы, больше не погружая внутрь. Вместо этого он плавно соскользает с ягодиц, ведет по крестцу до поясницы, пока Стив во временном отрезке остаточных ощущений только начинает осмысливать услышанное и структурировать в связное, задевая согретым от него самого лубрикантом ноющие царапины по позвоночнику и лопаткам, сосчитав каждый позвонок по пути, достигая затылка. Он отталкивается пальцами от него, свободной рукой соскользнув с застоявшихся бедер, позволив Стиву наконец рухнуть и с стыдливым стоном коснуться постели, обхватив такие бережно уложенные еще утром в укладку волосы, сбитые сейчас в лохматые пряди и потянув на себя, прежде чем склониться подбородком у его плеча. Как только Стив решился снова обронить что-то хамовитое, раз уж он на временной свободе и передышке, смоченные пальцы сначала мягко коснулись его только-только открывшихся губ. Он не успел даже хрипа издать - он снова остался незаконченным и оборванным вязкими пальцами, растирающими жидкость по обмякшему от грубости языку и по стенкам теплых щек, не боясь, что челюсти запросто заставят утонченные кости хрустеть. У него больше духу не хватит сделать что-то, кроме как позволять слабой бестактности в виде оскорблений попытки вернуть честь и достоинство. — Не говори ничего. Ты все равно никогда не говоришь толкового. - спокойствие и непринужденность в тоне Джонатана поражает. Решительность и автоматизм - об этом Стив обязательно подумает позже. Возможно, если не предпочтет не задумываться и не развиваться возможным вариантам ответа в голове вообще.