Creatio ex nihilo

Сейчас он появляется в городе подобно призраку. Кутается в белый хлопчатый плащ, закрывает лицо платком и бесшумно идёт от одной улицы к другой. По примерным расчëтам, это одна из последних его вылазок в округу Академии. Зандик ведь теперь изгнанник. По выговору мудрецов, его лишили лишь возможности проводить исследования в округе леса Авидья и запретили использовать их литературные источники. На самом деле, это была лишь вершина айсберга. Исключение из Академии, подобно упавшему домино, обрушило вслед за собой и другие аспекты его жизни, из-за чего оставаться в городе стало просто невозможно. Его многослойная одежда напоминает городским жителям о дикарях пустыни, а коренным пустынникам покрой его ботинок выдаёт в нём разнеженного провинциала. Куда ни посмотри – для всех чужой. Или нет?.. По Академии до сих пор ползают разговоры об инциденте с Сохре. На самом деле, у неё при жизни было мало друзей, но стоило ей умереть, так сразу все начали в один голос причитать, как тяжело им будет жить без неё, что она была чуть ли не первым человеком в дашране, а её знания и открытия перевернули бы мир. И, конечно же, это всё в итоге выливалось в желчную ненависть к Зандику. Раньше было сложно к нему прицепиться, хотя очень хотелось, – юноша всегда стоял в стороне и изредка выдавал преподавателям какую-то ересь, но такое давало повод только для насмешек, которые рассасывались всего за пару недель. Теперь же он стал настоящим убийцей, и это было одним из самых громких событий не только на его дашране или потоке, но и во всей Академии, а значит и части города тоже. Разумеется, мало кто знал, что произошло на самом деле, поэтому больная студенческая фантазия и сарафанное радио раздули эту ситуацию до кошмарной истории. – Он держал Сохре в заточении в руинах, чтобы она ослабла, а затем рассчитывал вставить ей вместо сердца ядро руинного молотильщика, – начал свою версию истории один из учеников. – В какой-то момент ей удалось сбежать, но он настиг её и задушил голыми руками в лесу. Окружившие его одногруппники кивнули, соглашаясь. – И снова вы придумываете сказки про этого отщепенца, – устало сказала Лиза, сидящая за одним из длинных библиотечных столов. – У Сохре обнаружили перелом подъязычной кости! – одновременно возразили две студентки. – А она может быть сломана при насильственном удушье, – с умным видом подытожил первый рассказчик. Лиза громким хлопком закрыла книгу и спокойно, даже немного холодно, сделала замечание: – Эту кость можно сломать и от падения с высоты собственного роста, если при этом удариться челюстью. Учите анатомию, а потом уже стройте теории заговора, – девушка вальяжно встала и прошла мимо сплетников. Минчи прекрасно знала, что такие слова и поведение, а тем более защита не просто какого-то неудачника, а изгнанника, обернулась бы презрением к любому другому студенту, но она была особенной. Не просто лучшая ученица на потоке, а настоящий гений, которого признали даже высокомерные мудрецы. Если с её мнением не соглашались, то всё равно его уважали. Даже в этой скользкой ситуации, когда Лиза ставит под сомнение приговор Зандику, её не называют полоумной, а тихо выслушивают, оставляя возражения при себе. И, самое важное, не подозревают о какой-либо близкой связи между еретиком и ведьмой. – Но даже если это так, – не сдавался рассказчик, понизив голос, но не убирая торжествующей нотки, – почему он вообще оказался с ней в тех руинах? Почему она молчала две недели? И главное – зачем ей было бежать в лес, если он не сделал ничего дурного? Лиза на мгновение замерла у выхода из читального зала, и на её лице мелькнуло выражение, которое можно было принять за раздражение, если бы кто-то умел читать её истинные мысли. Она не обернулась, только поправила лямку сумки на плече и бросила через плечо: – Вы так жаждете трагедии, что уже не замечаете, как сами её додумываете. Сохре была взрослой и сильной ученицей. Если бы она в самом деле находилась в заточении, вы бы не узнали об этом от патрульных, нашедших её тело в нескольких километрах от Порт-Ормоса, – Лиза помолчала, словно что-то решая для себя. – Но вам ведь нужен злодей, правда? Чтобы у вашей скучной жизни появился смысл. С этими словами она вышла, оставив за собой тишину, нарушаемую лишь потрескиванием масляных ламп. Сплетники переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то виновато пожал плечами, но вечером того же дня история о жестоком убийце Зандике обрастёт новыми «достоверными» подробностями – его якобы видели на северной стене в день исчезновения Сохре, а кто-то из младшекурсников поклянётся, что слышал, как та кричала ночью. А Лиза, спускаясь по винтовому спуску в город, думала о другом. О том, как бледен стал Зандик в последние недели. О том, что он перестал спорить. И о том, что перелом подъязычной кости – это действительно могло быть падение. Но могло быть и кое-что другое. То, о чём она не скажет ни этим дуракам, ни даже преподавателям. Но и он сам не горит желанием поделиться с ней правдой. Пока что так. Вместе с этим в её голове уже долгое время роились навязчивые мысли об отчислении. Не из-за Зандика, это был её личный конфликт с устройством этого мира, мнением мудрецов о знаниях в частности, и ей хотелось уже принять решение о своём будущем. С одной стороны, она уже написала львиную долю диплома, используя данные из экспериментов над её собственным глазом бога, а с другой стороны... она не видела никаких перспектив в таком раскладе. Стать одним из профессоров, заученно повторяющим устаревшие учения, а потом и мудрецом с не менее ограниченными знаниями? Уж увольте, лучше пойти работать в какое-то захолустье детским учителем или библиотекарем. Для окончательного решения ей как будто не хватало толчка извне.

***

Зандик пробирался через узкие улочки к назначенному месту встречи, стараясь держаться теней и избегать редких прохожих. Капюшон глубоко надвинут на лицо, светлый платок оставляет открытым только вырез для глаз, руки спрятаны в складках свободной одежды, пальцы то и дело незаметно касаются рукоятки нового кинжала, управлять которым он так и не научился. С тех пор, как нашли тело Сохре, он перестал спать больше двух-трёх часов за ночь. Не от угрызений совести – нет, этого чувства у него будто с рождения не было. Просто такой переходный период, это надо лишь пережить, подстроиться под новые условия. Юноша свернул в переулок, где фонари давно перегорели, и никто не торопился их чинить. Здесь пахло сыростью и дешёвым табаком – излюбленное место местной шпаны, но сейчас было тихо и безлюдно. Зандик остановился у стены с облупившейся салатовой краской и принялся ждать. Пальцы машинально поправили ножну кинжала. – Ты пришёл, – голос Лизы раздался откуда-то сверху. Зандик поднял голову. Девушка, как ручеёк, плавно спускалась по мощëнной камнем дорожке из Академии. Оранжевый закатный свет волшебно подсвечивал её фигуру, пока Минчи постепенно спускалась к нему в тень. Только сейчас он замечал в её глазах нечто иное – не осуждение, гнев или жалость, а внимательное, почти клиническое любопытство. – Я же сказал, что буду здесь, – ответил он глухо. Казалось, он не говорил уже целую вечность – с их последней встречи ему нужно было открывать рот только чтобы поторговаться со старухой за скидку на копчëное мясо да накричать на свору скорпионов, выпрыгнувших на него из ближайшей песчаной кучи. Лиза подошла к нему на расстояние вытянутой руки, внимательно осмотрела новую одежду. – Привет, – ей не пришло в голову сказать ничего более оригинальное. – Привет, – ответил ей Зандик, наконец-то выдыхая. – Ты выглядишь... иначе, – произнесла Лиза, склонив голову к плечу. – Не как Зандик, которого я знала. – Возможно, потому что ты меня никогда по-настоящему не знала, – ответил он без тени обиды или вызова. Просто констатация факта, столь же сухая, как песок, забившийся в складки его одежды. Лиза моргнула, но не отвела взгляда. Вместо этого она сделала шаг ближе, и теперь между ними оставалось лишь дыхание. – Сохре – это был ты? – спросила она шёпотом, хотя вокруг не было ни души. Зандик промолчал. Достаточно. Пауза сказала больше, чем любые слова. Лиза кивнула, будто услышала подтверждение. – Я не пришла тебя судить, – сказала она, и её пальцы легли ему на запястье поверх грубой ткани. – Лишь хотелось понять, зачем ты это сделал. И... что теперь. Зандик медленно высвободил руку, но не грубо – скорее осторожно, как отстраняют хрупкую вещь. – Теперь? – переспросил он. – Теперь ты уйдёшь. И забудешь, что видела меня здесь. Потому что если кто-то узнает, что мы говорили... тебе придётся объяснять, почему ты не побежала к стражникам. Лиза побледнела, но не отступила. – А если я не хочу забывать? Зандик впервые за долгое время почти улыбнулся – краешком губ, без тепла. – Тогда, Лиза, добро пожаловать в мою тень. Только учти: здесь темно, сыро, и я не гарантирую, что тебе это понравится. Она молчала, глядя на него. Где-то в глубине переулка плеснулась крыса, а ветер донёс запах реки. – У тебя кровь на манжете, – вдруг сказала Лиза, кивнув на его правый рукав. Зандик опустил глаза. Действительно, крошечное бурое пятно, которое он пропустил при спешной стирке. – Не моя, – ответил он равнодушно. – Птицу потрошил? – криво усмехнулась Лиза. Зандик хотел было ответить, но в конце улицы послышались шаги – тяжёлые, небрежные, явно нетрезвые. Он схватил Лизу за запястье и потянул в тень арки, прижавшись спиной к холодному камню. Она не сопротивлялась, даже дышать не стала чаще. Только подняла глаза, ожидая. Шаги прошли мимо – двое мужчин громко обсуждали цены на рыбу. Лизины пальцы погладили хлопковую ткань его накидки – даже находясь какое-то время в тени, она была ещё теплой. Ей не хотелось отстраняться от него. Как будто если она сейчас отойдёт, он сорвётся с места и убежит прочь. Зандик, кажется, чувствует то же самое, поэтому не отгоняет её от себя, как это было раньше. – Тебе нужно уходить, – сказал Зандик, но голос его прозвучал глухо, не так уверенно, как ему хотелось бы. – Знаю, – Лиза не шевельнулась. Её пальцы всё ещё лежали на его накидке, и она почему-то думала о том, что раньше Зандик пах ореховыми сладостями и библиотечными книгами, а сейчас от него пахнет железом, сухой травой и песком из дюн. – Лиза. – Я слышу. – Ты не слушаешь, – поправил он, и в его голосе проскользнуло что-то, чего Лиза не слышала прежде. Усталость? Нет, глубже. Усталость бывает у тех, у кого есть силы уставать. Это было похоже на пустоту. На то, когда человек настолько привык быть один, что чужое присутствие причиняет боль. Лиза подняла голову. В темноте арки его лица почти не было видно – только резкий изгиб скулы и впадины под глазами, слишком глубокие для двадцати трёх лет. – А если я не хочу уходить? – спросила она просто. Зандик замер. Не потому, что не знал ответа. А потому, что ответ – правильный, нужный, спасительный для неё – вдруг показался ему самым неправильным. «Тогда ты глупая», – должен был сказать он. Но из горла вырвалось только: – Зачем тебе это? Лиза удивилась. Не вопросу – тому, как он прозвучал. В нём не было подозрительности, привычной колючести, защиты. Был просто вопрос человека, который искренне не понимает, почему его может кто-то не бояться. Вместо ответа, Лиза потянула в сторону повязку, закрывавшую его нос и рот, поднялась на носочках и коснулась его губ своими. Сложно назвать это поцелуем, просто пара мягких губ прижалась к паре сухих и обветренных, что даже не попытались сложить бантиком. Лизе показалось, что Зандик всхлипнул. – Эй, ты чего? – спросила Лиза, отстраняясь. Её тело резко обхватили руками крепко-крепко и прижали к себе. Она запустила пятерню в его влажные от пота волосы и успокаивающе помассировала кожу головы. Зандик не отвечал. Только сильнее сжал кольцо рук вокруг неё, уткнувшись лбом в девичье плечо. Лиза чувствовала, как колотится его сердце – слишком быстро, почти панически. И в этом стуке читалось то, чего он никогда не сказал бы вслух: «Я так устал. Я больше не могу. Останься. Уйди. Сделай что-нибудь, потому что я сам уже ничего не понимаю». Они бы простояли так ещё минут десять, если бы не очередные прохожие, – на этот раз это уже были городские патрульные. Лиза оперативно натянула капюшон Зандика ему до носа, хлопнула его по руке, потянувшейся к клинку, а сама встала так, чтобы её зелёный наряд академии частично закрыл его пустынные одежды. Слава Архонтам, в их сторону даже не посмотрели. – Мне надо уходить, к ночи в город выйдет ещё больше стражников, – сказал Зандик. Лизин взгляд скользнул по его щекам – широкой красной полоской, повторяющей форму выреза между его капюшоном и повязкой, тянулся красный ожог от одной скулы к другой. Для коренного сумерца, у Зандика была очень чувствительная к солнцу кожа. – Зачем ты вообще пришёл сюда? – с ноткой разочарования спросила Лиза. Её рука снова легла на его запястье, но на этот раз он не отпрянул. – Надо было забрать кое-какие записи из родительского дома, купить пару приправ на рынке, и... – наконец-то его рубиновые глаза посмотрели ей прямо в лицо, – и попрощаться с тобой. Лиза знала, что так и будет, но не была готова. Да, она прокручивала в голове именно такой сценарий последний месяц, но всё равно где-то в глубине души надеялась, что судьба разыграет их расставание иначе. Девушка кивнула. – Давай хотя бы зайдешь ко мне напоследок, ты ведь оставлял у меня какие-то дневники, вдруг тоже пригодятся... – впервые за два года их знакомства, Лиза не выдержала его взгляда и отвела глаза в сторону. Зандик уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но так же быстро его и закрыл. Он позволил Лизе повести себя за руку по сумеречным улицам, избегая редких прохожих. Вообще, все студенты Академии, не родившиеся в Сумеру, жили в общежитии. Со второго семестра, когда Лиза блеснула и сразила своими навыками преподавательский состав наповал, ей выделили отдельное жильё. Сделано это было в первую очередь для того, чтобы обособить выдающуюся девушку от серой массы других учащихся, а ещё подкупить её остаться в городе и в будущем стать новым мудрецом. Если бы могли, они бы влепили ей и звезду в лоб, и месяц под косу. В своё время, Зандик на это никак не реагировал, – ему-то что, он жил тогда с родителями, а новый дом Минчи стал для них новой лабораторией без ограничений, позже перерос в их любовное убежище вдали от чужих глаз и ушей. Это было небольшое здание, спрятанное среди однотипных домиков спального района. Двухэтажное, с зелёной крышей, его можно было назвать жилищем студентки только по вывешенной для сушки форменной светлой юбки на крохотном заднем дворике. Зайдя внутрь и разувшись, без предложения, Лиза сразу направилась в столовую и вытащила глубокую суповую тарелку. Перед вечерней лекцией, она разогревала себе суп-пюре и была уверена, что тот ещё несильно остыл. В любом случае, Зандик ничего не сказал, и, когда ему вручили ложку, начал с наслаждением есть это простое блюдо. – Не захлебнись, голодранец, – беззлобно упрекнула его Лиза, когда звон столового прибора о керамическую тарелку стал назойливым. Она подлила ему ещё супа и положила под руку булочку с фасолью. – Ещё успеешь забрать дневники. Наперекор своим словам, она ушла в другую часть дома, вытащила из поленницы пару дров и унесла их в котельню под хамамом. Конечно, она отдаст ему что должна, но пускать его в свою спальню, когда с него буквально сыпется песок, она не намерена. Она подбросила дрова в топку, поправила заслонку и несколько мгновений просто стояла, глядя на пляшущее пламя. В груди саднило. «Попрощаться». Какое дурацкое слово. Слишком мягкое для того, что происходило на самом деле. Она вернулась в столовую и застала Зандика за мытьём посуды. Он стоял у раковины, засучив рукава, и его худые, жилистые предплечья с сетью старых шрамов смотрелись на фоне белой гладкой керамики как-то неправильно. Слишком чуждо для этого аккуратного городского дома. – Я бы и сама помыла, – сказала Лиза, прислоняясь к дверному косяку. – Я быстрее, – ответил он, не оборачиваясь. – У тебя руки для бумаг, а не для грязных тарелок. Лиза хмыкнула. Ну что за мерзавец. – Ты разогрела печь для купальни? – спросил Зандик, вытирая руки о полотенце. – Да. Потому, что ты воняешь хуже вьючного яка, – съязвила девушка. – Мне пора идти. – Ночью в лесу и пустыне опасно. – Днём я зажарюсь на солнце. – Пойдёшь рано утром. Зандик устало выдохнул. Честно признаваясь лишь самому себе, он правда соскучился по базовому комфорту цивилизации. В его нынешнем убежище он так много работал, что перед сном быстро мылся ледяной водой, не тратя драгоценное свободное время на её подогрев. Конечно, от этого можно было получить мало удовольствия, но он пытался убедить себя в пользе такого ритуала, мол, хотя бы это поднимет его иммунитет. Сделав вид, будто нехотя принимает её предложение, Зандик из вредности скорчил недовольное лицо и пошёл в купальню. Лиза с довольной ухмылкой смотрела ему вслед. Сняв с себя всю пыльную одежду в небольшом помещении, отделяющем коридор от купальни, Зандик захватил с собой одно из двух полотенец с петельки. Хамам был небольшой комнатой с выступами на стенах, на которые можно было сесть или лечь. Все поверхности здесь были выложены незамысловатой мозаикой, которая уже вспотела от пара и начала подтекать конденсатом. Пару раз облившись сначала тёплой водой из таза, а затем прохладной из кувшина, Зандик почувствовал, как напряжение начинает отпускать мышцы. С него стекли сначала серые струйки воды, а затем прозрачные. Всё-таки, он был не таким уж грязным, скорее пыльным. Парень простоял несколько секунд, прислушиваясь к своему телу – к тому, как расслабляются плечи, как уходит тяжесть из поясницы, как перестаёт ныть затекшая шея. Он и не осознавал, насколько устал. В пустыне некогда прислушиваться к себе – есть только задача, маршрут, следующая точка на карте и постоянное чувство опасности, которое не отключается даже во сне. Даже в его больнице, у него не пропадало чувство, что пустынники могут ворваться к нему, чтобы вытряхнуть из него оставшиеся деньги, а затем продать в рабство или на мясо. А здесь, в этой маленькой натопленной комнате, среди мокрой мозаики и клубов пара, опасность вдруг показалась чем-то далёким. Зандик сел на низкий каменный выступ, прислонившись спиной к тёплой стене, и закрыл глаза. Пар обволакивал тело, проникал в лёгкие, заставлял расслабляться мышцы, которые он сам не замечал, как зажимал последние недели. Зандик не знал, сколько просидел так. Минуту. Десять. Час. Время в пустыне текло иначе – его всегда не хватало, оно ускользало сквозь пальцы, как песок. Здесь, в этом маленьком влажном убежище, оно лениво текло подобно мëду с ложки. Тихий скрип двери заставил его открыть глаза. Лиза, обмотанная полотенцем, зашла внутрь, на ходу расплетая косы. Вместе с ней в помещение поступил прохладный вечерний воздух, отчего пар стал гуще в несколько раз. Зандик оперативно накинул своë полотенце обратно на бëдра, будто она там ещё чего-то не видела. – Потереть тебе спинку? – девушка подмигнула парню. Зандик снова откинулся на лежанке и покачал головой, отказываясь. – Ну и зря, – пожала плечами Лиза, усаживаясь на соседний выступ. Полотенце на ней сидело так, что каждое движение грозило его смещением, но она, кажется, этого совершенно не стеснялась. – Ты специально это делаешь? – спросил Зандик, не открывая глаз. Голос его звучал хрипло, но не от простуды. – Что именно? – в голосе Лизы сквозило притворное недоумение. – Заходишь сюда. В таком виде. Когда знаешь, что я... – Что ты? – она подалась вперёд, и он почувствовал, как её колено – влажное, горячее – коснулось его бедра. – Договаривай. Зандик открыл глаза и посмотрел на неё. В полумраке хамама, освещённого единственной масляной лампой за решётчатой перегородкой, её кожа казалась золотистой, а глаза – почти чёрными. Полотенце сползло на палец ниже, открывая ложбинку между грудей, и Лиза не делала ни малейшей попытки его поправить. – Что я не могу смотреть на тебя спокойно, – выдохнул он. – Что ты сводишь меня с ума. Что я пытаюсь запомнить каждую чёртову родинку на твоём теле, потому что не знаю, увижу ли его снова. Довольна? Лиза замерла. Её лицо, ещё секунду назад насмешливое и расслабленное, вдруг стало серьёзным. Она медленно подняла руку и коснулась его щеки – там, где ожог переходил в здоровую кожу. – Давай хотя бы волосы тебе вымою. После того, как я потрогала их на улице, у меня ладонь была скользкой. Зандик хотел отказаться. Слова уже вертелись на языке – привычное «я сам», за которым всегда следовало «отстань» или «не надо». Но Лиза уже взяла кувшин с тёплой водой, жестом велела ему спуститься с выступа на низкую скамью и встала у него за спиной. – Наклонись вперёд, – скомандовала она. Он послушался. Вода полилась на его голову – не ледяная, как в пустыне, а ласково-тёплая, почти горячая. Зандик невольно выдохнул, расслабляя шею. Намыленные пальцы Лизы запутались в его мятных волосах – вьющихся, спутанных, сбившихся в колтуны от постоянного ветра и песка. Она распутывала их бережно, прядь за прядью, не дёргая, не торопясь. – У тебя волосы как у яка, – сказала она, размазывая по ним мыльную пену. – Такие же мягкие, но все в репьях. – Спасибо за комплимент, – буркнул Зандик, но глаза закрыл. – Не за что, – её голос звучал мягче, чем обычно, почти нежно. Пальцы массировали кожу головы, втирали мыло в корни, проходились по вискам, затылку. Зандик почувствовал, как по спине побежали мурашки – впервые после пустыни не от холода, а от прикосновений. – Ты могла просто дать мне мыло, – сказал он, чтобы нарушить тишину, которая становилась слишком интимной. – Могла, – согласилась Лиза, набирая воду для ополаскивания. – Но тогда я не увидела бы, как ты млеешь, как кошачий выкормыш на солнце. Она вылила воду ему на затылок. Мыльная пена потекла по его плечам, по груди, собираясь на полу у ног. Лиза провела ладонями по его волосам, отжимая лишнюю влагу, и на секунду замерла, положив руки ему на плечи. Слегка помассировала расслабленные мышцы, помяла мокрую кожу. Затем её ладони вернулись обратно вверх, по шее, зарылись в волосы, проверяя, чистые ли они сейчас? Удостоверившись в качестве выполненной работы, Лиза симметрично повела руками с обеих сторон его головы по вискам, к ушной раковине, задерживаясь на мочках. Чуть помассировав и их, она обвела острую линию челюсти и резко подняла его лицо за подбородок. Застигнутый врасплох от такого неожиданного изменения в поведении партнёрши, Зандик удивлённо распахивает глаза. Их взгляды встретились. Её пальцы всё ещё сжимали его подбородок, не больно, но властно – так держат упрямого зверя, чтобы проверить, не укусит ли. Зандик не шевелился. Он смотрел в её глаза – потемневшие до оттенка болотной топи, с расширившимися от жара и пара зрачками. Капля воды сорвалась с его ресниц и скатилась по щеке, смешиваясь с каплями конденсата на обожжённой коже. Всë-таки, Лиза моет ему спину. И шею, руки, плечи... Омывая ключицы и грудь, её ладони слишком медленно скользят по его гладкой коже. Зандик уже давно устроил свои руки на её бёдрах, поверх мокрого полотенца, которое почти ничего не скрывало. Процесс уже давно перерос из мытья в настоящую прелюдию. Остаётся только ждать, кто из них будет отрицать это дольше. Вот только выдержки им обоим хватает ненадолго. Зандик притягивает её за бёдра так резко, что Лиза ойкает – от неожиданности – и оказывается у него на коленях, мокрая, горячая, с полотенцем, которое окончательно сползает и теперь ложится на каменном полу, впитывая в себя лужицу мыльной воды. Её руки сами собой обвили его шею, пальцы запутались в ещё влажных волосах, и она почувствовала, как его рот находит её ключицу – жадно, почти больно, оставляя на коже след, который будет гореть до утра. – Зандик... – выдохнула она, запрокидывая голову, и её голос, обычно такой холодный и собранный, дрожал. Он не ответил. Его губы скользили по её шее, плечу, ложбинке между грудей, а руки сжимали её талию так, словно он боялся, что она исчезнет, растворится в пару, как мираж. Лиза вцепилась ему в волосы, потянула, заставляя поднять голову, и посмотрела в его глаза – тёмные, блестящие, с расширенными зрачками, в которых отражался свет единственной лампы. – Не торопись, – сказала она, и это был не приказ, а мольба. – У нас есть время. – Нет, – ответил он хрипло. – У нас его нет. Ты же знаешь. Она не стала спорить. Вместо этого она сама прижалась к нему, поцеловала – глубоко, медленно, так, чтобы он чувствовал каждое движение её губ, каждый вздох, каждую дрожь. Он ответил – отчаянно, почти зло, как будто хотел выместить на этом поцелуе всё, что не мог сказать словами. Боль от разлуки, которая ещё не наступила, но уже саднила в груди. Злость на себя за то, что он уходит. Нежность, которую он прятал за колкостями и молчанием. Их тела сплелись на мокрых камнях, среди пара и конденсата, и время снова остановилось – как тот самый миг перед рассветом, когда небо уже светлеет, но звёзды ещё не погасли. В какой-то момент, почувствовав твëрдость под бедром, Лиза отстраняется, упираясь влажной ладонью в горячую грудь юноши. – Иди в спальню, я скоро тут закончу, – сказала Лиза. Зандик нехотя отстраняется, выпускает её из своей хватки. Отжав разок свои волосы, которые уже начали виться, он встаёт со своего места, чувствуя, как же хорошо сейчас его мышцам и суставам. Стараясь игнорировать свою эрекцию, Зандик оставляет Лизу. Она редко просит уединения, но если оно сейчас ей нужно, стоит прислушаться. По пути в спальню, Зандик берёт свою брошенную пустынную одежду с небольшой брезгливостью – ему не хотелось снова запачкать тело, которое он собирался предать ведьме этой ночью. Поэтому и выбирает не одевать даже бельё – кидает вещи в дальний угол спальной комнаты, чтобы не искать её на рассвете. Ещё находит в её тумбочке, в положенном месте, флакончик с маслом из сумерской розы, выливает себе на ладонь пару ароматных капель и обтирается ими. Некоторое время Зандик просто сидит на Лизиной кровати с голой задницей, ожидая её. Даже становится немного прохладно, но твëрдость между ног ослабевает еле заметно – образ обольстительной девушки сидит в его голове так прочно, что даже навязчивые мысли о его завтрашних обязанностях в больнице не могут перебить его. В конце концов, Лиза вплывает в комнату в светлом халате, вытирая его воротником свой затылок. Поймав на себе взгляд любовника, она нарочито двигается медленней, чем стоило бы в их положении. Красуется. – "Накормила, напоила, вымыла, спать уложила", – вспомнил Зандик старую детскую сказку про лесную ведьму, – что, съесть тоже собираешься? Казалось, у него поднялось настроение после того, как он обтëрся лизиным розовым маслом. Вспомнил, что он так-то человек, а не зверëныш? Лиза села ему на колени, распаренная тёплым, влажным воздухом, разогретая кожа молодых людей приятно касалась друг друга. Настроение, прерванное в хамаме, стремительно начало возвращаться к обоим. – Я надеялась, что сегодня ты съешь меня, – игриво ответила Лиза, медленно раздвигая края халата. Мягкая светлая ткань послушно расступилась, открыв полоску загорелой кожи от ложбинки ключиц к солнечному сплетению, мягкому животу и началу русых волос внизу. Было заметно, как у Зандика дёрнулось адамово яблоко, а алые глаза потемнели на пару тонов. Его дважды приглашать не надо.

***

Когда Лиза проснулась, Зандик уже был одет в свою вчерашнюю одежду, только плащ и повязка для лица ещё лежали у него на коленях. Всё, им пора прощаться?.. Лиза лениво потянулась и только сейчас заметила, что её укрыли пледом, который обычно лежал у неё на стуле вместо подушки для спины. Она сама обычно не укрывается одеялом по ночам – климат Сумеру даже спустя полтора года жизни в нём после Мондштата кажется ей слишком тёплым, чтобы как-то ещё греть себя поверх него. Принимать такой жест заботы от Зандика было... как минимум, странно. – Ты смотришь на меня так, будто я подложил тебе скорпиона в постель, – заметил Зандик, не поднимая глаз от повязки, которую он сосредоточенно разглаживал пальцами. Лиза моргнула. Она хотела сказать что-то едкое – что он ведёт себя как наседка, что ей не нужна его забота, что это не прощание, а какая-то странная пытка. Но слова застряли в горле, потому что она вдруг поняла: Зандик укрывает её не потому, что она замёрзла, а потому, что это, возможно, последний раз, когда он может о ней позаботиться. Она села, обхватив колени руками, и посмотрела на него через плечо. – Когда ты должен выйти? – Через полчаса, – ответил он, откладывая повязку в сторону. – Если хочу успеть до рассвета. Стражники меняют караулы между четвёртым и пятым часом, это единственное окно до полудня. – Ты всё рассчитал, – сказала она с лёгким благоговением, который редко можно услышать от лучшей ученицы Академии. – Я всегда всё рассчитываю, – он криво усмехнулся, а затем его лицо снова стало серьёзным. Лиза молчала. Смотрела, как утренний свет – бледный, ещё не по-сумерски яркий и тёплый – пробивается сквозь щели в ставнях и ложится золотистыми полосками на его колени, хлопковый плащ, женские босые ступни. Ей хотелось сказать что-то важное. То, что останется с ним в пустыне, когда её уже не будет рядом. Но все слова казались либо слишком пафосными, либо слишком пустыми. Зандик опустил голову. Его пальцы снова забегали по краю плаща – нервно, как у человека, который привык что-то перебирать, когда думает. Лиза наблюдала за этим жестом и вдруг поняла: он не уходит, потому что не может. Не физически – он мог бы встать, накинуть плащ, затянуть повязку и выйти, даже не попрощавшись, задолго до её пробуждения. Зандик не уходит, потому что что-то держит его здесь. Что-то, о чём он не говорит. – Зандик, – позвала она тихо. Он поднял голову. Лиза прикусила внутреннюю сторону щеки, живо меняя предложение в голове с сентиментального на более прагматичное. – Ты забрал свои дневники? Он смотрел на неё долго. Так долго, что за окном запела птица – первая утренняя птаха, которой не было дела до их прощаний. – Они не были нужны мне. Если бы кто-то сказал Минчи полтора года назад, что этот высокомерный, немного диковатый парень, способен на такие сентиментальности, до которых скатился сейчас, Лиза рассмеялась бы этому человеку в лицо. Но сейчас она чувствует только комок в горле и пытается сглотнуть его, прячет глаза в отросшей чëлке. – Лучше скажи мне, где тебя искать, – сказала Лиза, опускаясь на локти. Её ум уже жужжал как пчелиный рой, но тело не успело отдохнуть за пару часов сна. Зандик наклонился к ней, сгрëб в охапку и уложил кудрявую голову на мягкую грудь. Контраст её мягкой обнажённой кожи к его грубой одежде Минчи хотела бы отпечатать в своей памяти. Лиза провела ногтем по линии его позвонков от затылка до начала лопаток, посылая по юношескому телу мурашки. Она протянула нежным голоском: – Отвеча-а-ай. Зандик вздохнул, отпустил её и подошёл к большой карте, растянутой на стене напротив кровати. Он взял один из карандашей со стола и обвёл круг в юго-западной зоне пустыни. – Это конец ущелья. Там сейчас стоит больница, в которой я работаю. Вообще, там было убежище пустынников какое-то время назад, но я выкупил его у них, – любовник ткнул пальцем в карту. Затем он начал чертить линию от кружочка по пустынным тропам к ближайшему населённому пункту. – Если решишься прийти, вот такой маршрут должен быть наиболее безопасным. – Думаешь, я окажусь лёгкой добычей для хиличурлов? – спросила Лиза, переворачиваясь на бок. На прикроватной тумбочке, где валялся её всё ещё влажный халат, сверкнул фиолетовый глаз бога. Зандик хотел было сказать какую-то колкость в ответ, но обернулся и замер, как олень при свете огня. Лиза, чертовка, зачем ты так с ним? Её гипнотическую власть можно было бы списать на ведьминскую кровь, что текла в её жилах, но на самом деле это была просто она сама, её природа. Девушка лежала на боку, подперев голову ладонью. Мягкие русые волосы волнами струились с плеч, еле прикрывая её пышные груди. Как завершающий штрих, Минчи чуть согнула ногу в колене, отчего её фигура приняла ещё более соблазнительный вид. Она выглядела небрежно после всего, что они делали этой ночью, но всё ещё так грациозно. Зандик почувствовал, как в горле пересохло, а кровь прилила к ушам, – и не только к ним. Он быстро отвернулся обратно к карте, делая вид, что внимательно изучает нарисованные маршруты. Пальцы, сжимавшие карандаш, побелели. – Ты издеваешься надо мной, – сказал он хрипло, не оборачиваясь. – Ни капельки, – голос Лизы звучал мягко, с ленивой кошачьей ноткой. – Я внимательно слушаю тебя, милашка. Зандик шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу. Собрал волю в кулак – буквально, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. После чего всё-таки нашёл в себе силы повернуться к ней. Посмотрел прямо в глаза, старательно не опуская взгляд ниже подбородка. – Пятнадцать минут ничего не поменяют в твоей дороге до больницы. Иди сюда, – Лиза поманила его к себе пальцем. И он повиновался.