Creatio ex nihilo

Сидя в одном из длинных коридоров Академии, Лиза мучается. И вовсе не от того, что десять минут назад она отдала свою дипломную работу на предзащитную проверку комиссии, ей вообще сейчас плевать на эти несчастные бумажки. Пусть хоть съедят каждый листочек, заполненный её упорным трудом. Нет, Минчи страдает от запаха петрушки, который она вообще-то любит, но сейчас от него её чуть ли не выворачивает. Девушка смотрит на потолок и старается дышать ртом, чтобы не беспокоить чувствительные рецепторы носа. Чем ближе сдача диплома, тем хуже она себя чувствует, но это больше похоже на проклятье, чем мандраж перед экзаменом. Каждое утро начинается с рутины: Лиза открывает глаза и первым делом проверяет, не добавился ли к петрушке новый враг. На прошлой неделе это был чеснок, на позапрошлой – жареный лук, а сегодня, кажется, красный чай. Тот самый, который она раньше пила литрами... Теперь его запах из столовой заставляет её зажимать нос и бежать к окну, жадно хватая ртом свежий воздух. Сокурсницы шутят, что она подхватила нервную булимию, но Лиза знает: это что-то другое. Странное, липкое и совершенно необъяснимое. Она перебирает в голове возможные варианты – отравление, аллергия, психосоматика, – но врач в местном медпункте только разводит руками и советует «меньше нервничать». Академия гудит разговорами о предзащите, кто-то плачет под лестницей, кто-то пьёт успокоительное горстями, но никто не блюёт от запаха зелени. Ей уже плевать на надменные слова комиссии. Всë равно на красные дипломы и лестные предложения остаться в Академии на кафедре. Нет дела до того, кто из мудрецов скажет о ней «гениальная», а кто – «высокомерная выскочка». Лиза откинула голову на прохладную стену и закрыла глаза. В груди поднималась тошнота – не от петрушки уже, а от собственного бессилия. Она ненавидела это чувство, когда её тело не слушалось разума. Ей необходимо было контролировать ситуацию, тем более сейчас, когда соблазн бросить всë и уехать в какое-то захолустье Мондштата, соблазняет её. Или пойти в пустыню, куда ей начертили путь на её карте... Она сидела так, наверное, с четверть часа, слушая, как где-то вдалеке перекликаются студенты, как шаркают по каменному полу чьи-то торопливые шаги. Тошнота отступила, оставив после себя лишь противный кислый привкус во рту и тянущую слабость в ногах. Лиза открыла глаза, уставилась в побеленный потолок, по которому лениво ползла одинокая муха, и вдруг поняла: всё это уже было. Не с ней – с другими. С теми женщинами, чьи истории она читала в медицинских трактатах, мимоходом, без всякого интереса, потому что это её не касалось. Казалось, никогда и не коснëтся, тем более здесь и сейчас. А теперь касается, и весьма ощутимо. Мысль пришла не резко – она подкралась, как пустынная лисица фенек к ночному костру: сначала тенью, потом острым ушком, потом вопросом в глазах. Лиза замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Её пальцы сами собой сжались на коленях, побелели костяшки. «Нет, – сказала она себе. – Не может быть. Мы же почти всегда были осторожны». «Почти» – это ключевое слово. В ту последнюю ночь, когда тьма студенческой комнаты прятала в себе две переплетённые фигуры, они не были осторожны. Совсем. Она помнила это так ярко, будто это случилось вчера – его руки на её бёдрах, её губы на его шее, прерывистое юношеское дыхание, когда она прошептала: «Не останавливайся». Минчи тогда думала, что это их последний раз. Считала, что лучше сгореть в одном мгновении, чем потом жалеть, что не догорела. О последствиях она не предполагала вовсе – или они посетили её, но от них отмахнулись, как от надоедливой мухи. Как выяснилось, зря. Лиза провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа на щеках горит. В их последнее свидание она сама заверила Зандика в том, что сейчас у неё безопасные дни, мол, знает свой цикл и точно не забеременеет. Но только сейчас до гениальной Минчи начало доходить, что её гормональный фон мог перестроиться из-за стресса о смерти пусть и не подруги, но однокурсницы, и навязчивых мыслей насчёт собственного отчисления. На Зандика она уже начинает постепенно злиться. Но тело – оно не ждёт, когда она разберётся со своими проблемами в голове. Оно напоминает о себе: петрушкой, чесноком, луком и красным чаем. Получив дипломную работу обратно на руки, Лиза словно сквозь воду слушает рекомендации преподавателей по совершенствованию текстов к защите, время от времени кивая на их слова, как игрушка на ниточках. Словно в тумане, студентка выходит из Академии, идёт к торговым рядам, останавливается возле алхимического верстака и, перед тем, как сделать заказ, оглядывается, нету ли поблизости никого из её знакомых. Старик-алхимик не торопит девушку, знает, что люди редко обращаются к нему когда у них всё в порядке. Приняв заказ на ячменный порошок, мастер кивает и принимается за дело. Ожидая результат, Лиза отходит в сторону и со скуки читает, что написали преподаватели на страницах её диплома. Лишь в некоторых местах стоят пометки о тавтологии или сокращении текста, и только часть с её теорией о получении глаза бога полностью перечëркнута. Причём это не просто ровный крест, как на остальных страницах, а хаотичная штриховка на каждом предложении, будто это делалось одновременно несколькими людьми с сильных фанатизмом, гневом и неудовлетворением. Ведьма уже видела такие зачëркивания чуть ли не на каждой работе Зандика. Примерно полгода назад Лиза возненавидела свой диплом. Не потому, что устала от него, как остальные студенты, а потому, что от неё требовалось повторять то, что написали за неё в старых книгах. Ей будто пытались подрезать крылья, чтобы она ненароком не сунула нос куда не надо, не задала неудобный вопрос и, не дай архонты, получила на них ответ. А её теория заключалась в следующем: "Управлять элементами может каждый. Глаз бога – это лишь инструмент, а не источник силы, и его можно искусственно воссоздать." Это высказывание было громким, но казалось голословным для преподавательского состава. Как минимум потому, что его нельзя проверить на практике, ведь оно шло против этических норм Академии. И, конечно, оно подрывало какие-либо границы уважения к божествам. Также, оно сильно интересовало Зандика. Он даже спрашивал её по поводу авторских прав на эту теорию, если вдруг у него появится возможность развить её. Она перелистала страницы, задерживаясь на пометках преподавателей. «Сократить», «Нет доказательной базы», «Противоречит этическим нормам», «Пересмотреть теорию в сторону ортодоксальных взглядов». Ортодоксальных – то есть тех, что уже сто лет никто не оспаривает, а затем их тезисы используют для превращения науки в религию. "А ведь вы правы, – подумала Лиза, обращаясь к образам мудрецов в своей голове. – У меня нет доказательств. Потому что вы запретили мне их добывать." Из мыслей её выдергивает голос старика. – Каким бы не был результат, будьте счастливы, – говорит алхимик, вручая Лизе мешочек с порошком, который определит, беременна она или нет. – Спасибо, – тихо отвечает Лиза, пряча мешочек в складках мантии. Пальцы слегка дрожат, но она заставляет себя улыбнуться пожилому человеку. Тот лишь понимающе кивает – таких растерянных девушек он видел десятки, если не сотни за свой немалый стаж работы возле верстака. Дорога до дома короткая, и через десять минут Лиза уже сидит в уборной со спущенной юбкой и настраивается на этот тест. Алхимическое снадобье высыпано в прозрачную стеклянную банку, через стенки которой будет виден результат анализа. Порошок казался безобидным – серовато-бежевый, мелкий, почти как мука, которую она использовала для выпечки. Но Лиза знала, чего боялась на самом деле. Не результата – а того, что с ним делать дальше. Она зажмурилась, глубоко вздохнула – и, задержав дыхание, сделала всё, что требовалось. Теперь оставалось только ждать. Три минуты, сказал алхимик. Всего сто восемьдесят секунд, которые растянутся в целую вечность. Лиза вышла из уборной, прикрыла дверь и прислонилась спиной к косяку. В доме было тихо – слишком тихо для её мечущихся мыслей. Солнце уже поднялось выше, и косые лучи заливали прихожую золотистым светом, в котором танцевали пылинки. Она смотрела на них и думала о Зандике. О том, как он стоял на этом же месте и шнуровал пыльные ботинки. "Если это правда, – подумала она, – то он должен знать." Должен? Или это её эгоизм? Он сейчас в пустыне, в своей больнице, среди песчаных бурь и хиличурлов, пытается выжить и, возможно, залечить раны, которые никто не видит. А она притащится к нему с новостью, которая либо привяжет его к ней навсегда, либо заставит делать выбор, которого он не просил. Лиза постучала затылком о деревянную дверь. Неприятно, но отрезвляюще. "Ты не обязана ему ничего рассказывать, – сказал ей внутренний голос, холодный и рациональный. – Ты умная женщина, справишься сама. А он – импульсивный, ненадежный, сам еле влечет своë существование. Даже для смертного, такой долго не проживёт." А потом она вспомнила его лицо в хамаме. Как он смотрел на неё, когда она массировала ему виски. Как его губы шевелились, будто он хотел что-то сказать, но не решался. Таймер в голове щёлкнул. Три минуты прошли. Лиза вернулась в уборную, не глядя на банку. Сначала закрыла дверь – на щеколду, чтобы никто не вошёл, даже если кто-то вдруг решит навестить её в такой час. Затем подошла к раковине, взяла банку в руки и резко посмотрела на неё. Серовато-бежевый порошок изменил цвет. Теперь он был... Зелёным. Ярким, насыщенным, травянисто-зелёным, как молодая листва в лесах Сумеру. Лиза твëрдо поставила банку на место. Зелёный. Не синий – отрицательный. Не красный – тревожный звоночек о проблемах со здоровьем. Зелёный. Единственный цвет, означавший одно: «Беременность подтверждена». Лиза медленно опустилась вдоль стены, обхватила себя руками и замерла. Внутри неё – внутри той, кто всегда всё контролировала, кто просчитывала каждый шаг на три хода вперёд, кто считала эмоции помехой для ясного мышления – внутри неё росла новая жизнь вместе с нарастающей тревогой. – Архонты, – выдохнула она, – что же я наделала? Вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Потому что ответ Лиза знала: она сделала то, чего хотела. В тот самый последний раз, когда время сжалось до размера удара сердца, когда мир сузился до двоих людей в тени чужого дома, когда страх и нежность перемешались в один горячий ком, – тогда она хотела именно этого. А может, и не этого. Какая теперь разница?! Лиза подняла голову и посмотрела на своё отражение в мутном стекле шкафчика. Бледная, с тёмными кругами под глазами, растрёпанными волосами – она выглядела ровно так, как чувствовала себя. Никакой гениальности, ни толики уверенности. Просто растерянная женщина. А потом, где-то глубоко внутри, сквозь панику и ужас, пробился тоненький лучик чего-то ещё, лишëнного и капли рациональности. Лиза прижала ладонь к животу, ещё плоскому, ничего не выдающему. – Ну здравствуй, – сказала она шёпотом. – И что нам теперь с тобой делать? Банка стояла точно так же, как её и поставили, в доме звенящая тишина. И в этой тишине Лиза Минчи, лучшая студентка Академии Сумеру, признанный гений и будущая беглянка, впервые за много лет не знала, какое решение принять. Но одно она знала точно: откладывать больше нельзя. В какой-то мере, Лиза рада, что Зандик сейчас далеко от неё. Так лучше для его безопасности. Потому, что если бы он сейчас позволил бы себе дать колкий комментарий насчёт сложившейся ситуации, Лиза не побрезговала бы ударить его электричеством. Минчи встала и прошла на кухню, достала из шкафа сумку – походную, кожаную, ту, что покупала для полевых исследований, но так ни разу и не использовала. Академия редко отпускала студентов со Спантамада в настоящие экспедиции, предпочитая, чтобы они сидели в библиотеках и переписывали древние фолианты. Лиза стала собираться методично, как и подобает лучшей студентке: в один отдел сумки – фляга с водой и несколько лепёшек, которые остались со вчерашнего дня. В другой – кремень, свёрток с бинтами, маленькое зелье исцеления, купленное ещё месяц назад на всякий случай. Тёплая накидка – в пустыне ночи холодные. Запасное бельё. Нож – не тот, изящный для бумаг и писем, а настоящий, с широким лезвием, который она выменяла у торговца в Порт-Ормосе на старое украшение. После этого Лиза несколько дней просто не посещала Академию, заперлась дома – на трезвую голову взвешивала все "за" и "против", время от времени подкидывая в сумку новые вещи. Закончив со сборами, она обвела взглядом дом. Светлая зелёная гостиная, книжные полки от пола до потолка, стол, за которым они с Зандиком столько раз спорили о природе элементальных реакций. Ей будет не хватать этого места. Но оставаться здесь после того, как она бросит диплом, не объявившись комиссии, было невозможно. Академия не прощает предательства – даже молчаливого. Выходя из дома, Лиза на мгновение замерла на пороге. Утренний ветер донёс запах цветов с соседского двора – сладкий, почти приторный. Она поморщилась. Очередная новая реакция. – Потерпи, – сказала она своему животу, погладив его через ткань платья. – Дорога будет долгой. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, Лиза не обернулась. Она двинулась к южным воротам, где заканчивалась цивилизация и начинались тропы джунглей, ведущие к пустыне. Капюшон накинут на голову, сумка за плечом, лицо спрятано в тени – почти как у Зандика в тот вечер. Только она не изгнанница, а беглянка. На рыночной площади кто-то окликнул её по имени, но она не обернулась. Ускорила шаг, свернула в переулок, потом в другой. Через десять минут она уже миновала последние дома и вышла на пыльную просеку. Дорога, которая у опытных караванщиков занимала полдня, растянулась для Лизы на целый день и ещё одно утро. Она переоценила свои силы. Кабинетный учёный, привыкший сутками сидеть за столом с пером в руке, оказался совершенно не готов к джунглям. Корни деревьев, которые она прежде изучала по гербариям, норовили подставить ей подножку. Влажный воздух, такой привычный для Сумеру, после часа быстрой ходьбы начал казаться липким и тяжёлым, как одеяло в летнюю жару. А насекомые… Лиза всегда относилась к ним с академическим интересом, но когда огромный мохнатый жук приземлился ей на шею, интерес сменился нечленораздельным воплем и дикой пляской с попытками смахнуть непрошеного гостя. Первый привал она сделала, даже не пройдя и четверти пути. Просто села прямо на землю, прислонившись спиной к стволу баньяна, и с минуту смотрела в одну точку, часто моргая. Ноги гудели, лямка сумки врезалась в плечо. Она достала флягу, сделала глоток – и с удивлением обнаружила, что руки дрожат от усталости. – Позорище, – сказала она вслух. Никто ей не ответил. Только где-то в кроне застрекотала птица, и Лиза почему-то представила лицо Зандика, если бы он увидел её сейчас: растрёпанную, красную, с мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. Он бы, наверное, промолчал, сжав губы в тонкую линию. Или сказал что-нибудь вроде: «Гений Академии не может пройти через лес? Удивительно». Она заставила себя подняться и идти дальше. Второй привал случился уже в сумерках. Лиза нашла относительно чистое место среди корней, расстелила накидку и рухнула на неё без сил. Съела половину лепёшки, запила водой. Остатки бережно завернула обратно – неизвестно, сколько ещё идти с её-то мобильностью. Радовало, что ей хотя бы не пришлось использовать в этот день нож или глаз бога. Хиличурлы сегодня были милостивы, а может, просто не заметили уставшую, ссутулившуюся фигуру, бредущую по тропе. Она лежала на спине, смотрела сквозь редкий полог листвы на первые звёзды и думала о том, что Академия делала из неё гения, а природа уже заставила почувствовать себя ничтожеством. И почему-то это было приятно. Потому что в этой усталости, в этой грязи под ногтями, в этом предательски дрожащем голосе не было фальши, только правда. Утром Лиза проснулась от того, что птицы орали так громко, будто решили устроить песенный конкурс. Всё тело ломило, особенно спина – сказался ночлег на голой земле. Но идти надо было дальше. Лиза с трудом разогнулась, запихнула в себя остатки лепёшки, сделала большой глоток воды – и замерла. Фляга была почти пуста. – Отлично, – сказала она с такой интонацией, будто ставила галочку в списке «неприятности этих дней». – Просто отлично. До начала пустыни оставалось ещё несколько часов пути. Тропа постепенно поднималась вверх, джунгли редели, сквозь кроны всё чаще проглядывало небо – ярко-голубое, безжалостное. Воздух становился суше, тяжесть влаги уходила из него. Лиза шла, переставляя ноги почти механически, считая шаги, чтобы не сойти с ума. Ведьма потеряла счёт времени, когда наконец выбралась на открытое пространство. За спиной осталась стена зелени, сплошная, непроходимая, дышащая утренней росой и жизнью. Перед ней раскинулась пустыня – жёлтая, бескрайняя, тихая. Лиза остановилась на границе. Ветер дул уже с песком, мелким и колючим, и она натянула капюшон, чувствуя, как пыль оседает на ресницах, губах, воротнике, смешивается с пóтом на висках. Дальше начинались земли, которые не принадлежали ни Академии, ни мудрецам. Это была свобода, которая так радушно приняла себе такого еретика, как Зандик, и, возможно, примет Лизу. Девушка перевела дух, поправила лямку сумки, которая за время пути врезалась в плечо ещё глубже, и сделала шаг в песок – искать человека, который держал в своих руках не только её сердце, но и теперь ещё одну, пока что крошечную жизнь. – Я иду к тебе, – сказала она тихо, обращаясь скорее к ветру, чем к кому-то конкретному. Ветер в ответ бросил ей горсть песка в лицо. Лиза не стала испытывать судьбу. Она знала, что без подготовки войти в дюны – значит умереть. Поэтому первым делом свернула к деревне Аару, единственному пристанищу цивилизации на границе песков. Поселение встретило её запахом пряностей, верблюжьим мычанием и подозрительными взглядами местных. Чужачка в лёгкой академической одежде, с капюшоном, накинутым от солнца, вызывала недоверие. Но деньги – хороший ключ к любым дверям. Лиза опустошила кошель почти наполовину, купив бурдюк с водой, сушёное мясо, финики, плотный плащ из верблюжьей шерсти, защищающий и от солнца, и от песка, и широкий шарф, чтобы закрывать лицо получше капюшона. Напоследок старый торговец, глядя на её бледную кожу, сунул в руки горшочек с жирной мазью. – От ожогов, – коротко пояснил он. Лиза кивнула, поблагодарила его и двинулась дальше – на юго-запад, к ущелью в области чуть выше долины Дахри, туда, где Зандик обвёл круг на карте. Пустыня оказалась хуже, чем она представляла. Днём песок раскалялся так, что даже сквозь толстую подошву сапог ступни горели. Воздух дрожал маревом, горизонт размывался, и единственными ориентирами оставались редкие скалы да собственная тень, которая укорачивалась с каждым часом к полудню, а потом снова начинала расти, отмеряя потраченное время. Лиза шла, сверяясь с картой, которую Зандик начертил в ту самую ночь. Пальцы, державшие бумагу, давно вспотели и дрожали от усталости. На второй день пути поднялась песчаная буря. Лиза не успела укрыться – ветер налетел внезапно, ударил в лицо тысячей иголок, заставил зажмуриться и отвернуться, прикрывая рот и нос краем шарфа. Она упала на колени, натянула капюшон глубже, сжалась в комок, чувствуя, как песок забивается под одежду, в уши, в каждую складку. Мир превратился в сплошной рёв и тьму. Она просидела так, наверное, с час – а может, и больше. Лиза потеряла счёт минут, сосредоточившись только на одном: дышать. Медленно, ровно, без паники. Когда буря чуть утихает, и видимость становится ясней, Лиза осматривается вокруг и замирает в ужасе. В тридцати метрах от неё расположен лагерь с красными палатками. Только один тип жителей этих мест использует такой насыщенный багровый оттенок на тканях. Двое пустынников, по фигурам мужчина и женщина, тоже неотрывно смотрят на Минчи, ожидая её действий. У одного из них сабля на поясе, у другой лук и пара стрел в руках. Лиза аккуратно пятится в сторону, не разрывая зрительный контакт. Глаз бога вибрирует в складках одежды. Пустынники, не увидев в ней потенциальную опасность или добычу, медленно убирают оружие. Расстояние между ними почтительно увеличивается. Женщина что-то коротко бросает мужчине, тот кивает, сплёвывает песок и отворачивается. Лиза продолжает пятиться, пока не скрывается за ближайшим барханом. Только тогда она переводит дух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Остаток пути она обходила любые признаки жилья стороной, даже если это означало потерять час-другой на крюк. Пустыня была огромной, но в ней, как оказалось, слишком много чужих глаз. Лишь в ущелье, окружённом высокими скалами, ей удалось выдохнуть. Ветер заметно остыл, и теперь приятно освежал вспотевшее за длинную дорогу фигуру. Минчи нашла Зандика не в больнице, а у родника, тоненькой струйкой сочившегося из скальной расщелины. Девушка обогнула большой валун и замерла. Зандик стоял на коленях на мокрых камнях, наполняя бурдюк. Его свободная хлопковая рубашка была закатана выше локтя, отчего даже на расстоянии было видно выступающие вены и редкие шрамы. Мятные волосы, влажные и зачëсанные назад, отражали оранжевый свет заката. Он не слышал её шагов – вода заглушала всё. Лиза смотрела на него несколько секунд, чувствуя, как в груди поднимается что-то тёплое, почти болезненное. Четыре дня пути. Мозоли, усталость, страх, песок, который, казалось, будет сыпаться из неё ещё неделю. И вот он – живой, настоящий, всего в нескольких шагах. – Я отчислилась, – вместо приветствия, подходя к юноше, громко говорит Лиза. Зандик останавливается и удивлённо смотрит на неё. Бурдюк в его руках повисает, вода выплёскивается на камни, но он не замечает. Его рубиновые глаза расширены, брови сведены к переносице – смесь недоверия, шока и чего-то ещё, что Лиза не может прочитать. – Ты… что? – голос хриплый, будто он разучился говорить за те недели, что провёл в пустыне. – Отчислилась, – повторяет Лиза, подходя ближе. Её сапоги хрустят по мелкому гравию. – И прошла через всю пустыню, чтобы сказать тебе… кое-что. Она останавливается, но не переходит на ту сторону родника, чувствуя, как её собственное тело дрожит – от усталости и облегчения. Одежда в песке, волосы спутаны, губы потрескались, а под глазами залегли такие же тени, как у него. И всё равно она улыбается – слабо, но искренне. Зандик медленно поднимается с колен, закупоривает и опускает бурдюк на землю. Немного колеблется, идти к ней или нет, но затем делает пару шагов от родника, Лиза зеркально повторяет его маршрут, и они уже стоят в нескольких метрах друг от друга. – И чем ещё ты хочешь меня удивить? – выгибает бровь Зандик. Лиза хитро улыбается. За время пути она не раз думала, как будет это говорить, и ей любопытно, по какому из её выдуманных сценариев пойдёт его реакция. Девушка говорит: – Я беременна. Парень замирает. Вода в роднике продолжает течь, где-то в ущелье кричит ночная птица, ветер гонит песок по камням. Но для них двоих время останавливается. Зандик смотрит на неё так, будто она ударила его. Потом переводит взгляд на её живот – плоский, скрытый складками пыльной одежды, затем снова на лицо. Его губы шевелятся, но звука нет. Лиза ждёт. Сердце колотится где-то в горле, но она не отводит взгляда. Ей не нужны от него ни просьбы прощения, ни одобрение, ничего толкового. Она просто пришла поставить его перед фактом. А что он с этой правдой сделает – пусть решает сам. – Собираешься делать аборт? – с серьёзным лицом спрашивает Зандик. Такой исход Минчи тоже предполагала, но всë равно сразу же вскипает от гнева. Она делает несколько шагов к парню, с непривычки ноги тонут по щиколотку в песке, замахивается и изо всей силы даёт звонкую пощëчину. После этого ее ладонь горит, но негодование никуда не исчезает. – Ну уж нет, – рычит Минчи на Зандика, второй рукой хватает его за воротник, заставляя смотреть в её разъярённое лицо, – ты возьмëшь ответственность за то, что мы вместе сделали! Зандик не увернулся, даже не моргнул. Только щека медленно наливалась красным, а в глазах вместо испуга промелькнуло что-то странное — то ли уважение, то ли облегчение. – Возьму, – голос Зандика звучит глухо, но спокойно, словно пощёчина была не более чем неотложной необходимостью. Он не отводит взгляд от её горящих глаз, хотя в воздухе ощущается треск электричества. – Только сразу говорю: из меня выйдет такой же отец, как из ришболанда домашний котёнок. Лиза дышит тяжело, пальцы всё ещё сжимают его воротник. Песок скрипит на зубах, ветер треплет выбившиеся из косы волосы, но она не отпускает. Боится, что если разожмёт руки – он снова пропадёт. Растворится в пустыне, как мираж, оставив её одну. – Мне плевать, какой из тебя будет отец, – цедит она сквозь зубы. – Ты будешь рядом в любом случае. Для меня и него. – Или для неё, – поправляет Зандик, и уголок его губ дёргается в болезненной усмешке. Лизе снова хочется его ударить, но сил и гнева на это уже нет. Пересилив этот порыв, Минчи тяжело вздыхает. Поймав взгляд Зандика, в котором мелькает такое несвойственное ему беспокойство за кого-то, она решает не говорить ему, что нормально себя чувствует и просто устала в дороге. Пусть поломает себе голову и помучается от совести хоть на долю того, через что прошла она в эти дни. Ведьма опустилась на песок тяжело, не стараясь выглядеть грациозно – сил на притворство не осталось. Подол длинной юбки расползся по бархану, собирая в складки мелкий рыжий песок. Она откинулась назад, опираясь на руки, и прикрыла глаза, делая вид, что восстанавливает дыхание. На самом деле она просто не хотела смотреть на его лицо – на эту дурацкую смесь вины и беспокойства, которая делала его почти человеком. Зандик замер на месте, не зная, что делать. Стоять? Сесть рядом? Потрогать? Уйти? Его руки беспомощно повисли вдоль тела, пальцы нервно перебирали край пояса. Лиза чувствовала его растерянность – она всегда могла прочитать его эмоции, даже когда он прятал их за колкостями и молчанием. Сейчас он был так застигнут врасплох, что его мысли так и пробегают волнами по молодому лицу. Со стороны, он стоял перед ней, как нашкодивший мальчишка, которого впервые в жизни не выпороли, а просто сказали: «Садись, поговорим». – Ты... – начал он и замолчал. Потом снова: – Тебе воды принести? – Нет, – ответила Лиза, не открывая глаз. – Ничего не хочу от тебя сейчас. Я не больна. Я устала. Есть разница. – Я знаю разницу, – голос Зандика звучал глухо. – Я просто... не знаю, что делать. – Вот и я не знаю, – призналась она тихо, и это признание далось ей труднее, чем должно было быть. Зандик медленно опустился на песок рядом с ней. Не слишком близко, не слишком далеко – ровно на расстоянии вытянутой руки – вдруг она снова ударит его. Он смотрел на её профиль: сведенные к переносице брови, прикушенная от напряжения нижняя губа, тёмные круги под глазами. Злая, измученная, напуганная, беременная. Его ребёнком. Осознание ударило под дых с такой силой, что он согнулся, уткнувшись лбом в колени. Лиза открыла глаза, посмотрела на него – на этот сжатый комок шрамов и нервов, который вдруг перестал казаться ей чужим. – Эй, – сказала она тише. – Я не жду от тебя подвигов. Мне надо только чтобы ты не убежал. Зандик поднял голову. В его рубиновых глазах блестело что-то, чего Лиза никогда там не видела. Слёзы? Нет, он бы скорее дал выжечь себе глаза калёным железом, чем заплакал при ней. Просто влажный блеск, который можно списать на песок. – Я никуда не денусь, – сказал он, и его голос дрогнул на последнем слоге. – Куда мне идти? Ты теперь везде найдёшь. Ты же гений. Так ещё и ведьма. Лиза не удержалась – фыркнула. Получилось нечто среднее между смехом и всхлипом, и она зажала рот ладонью, чтобы не разреветься от этой нелепой, но трогательной сцены. – Идиот, – выдохнула она сквозь пальцы. – Знаю, – ответил Зандик и осторожно, словно боясь обжечься, накрыл её ладонь своей. – Так и есть. Они и сидели на песке, на краю ущелья, под оранжевым небом заката. Два изгоя, лучшая студентка и убийца, будущие родители, которые понятия не имели, что делать дальше. И тихонько плакала вода в роднике, и ветер гладил песок, и где-то далеко в Академии уже хватились пропавшей гениальной Минчи. Они посидели ещё немного в тишине, потом Зандик вдруг сказал, глядя куда-то в сторону: – Всегда хотел посмотреть, как будет выглядеть моя копия со стороны, – с мечтательной улыбкой, которую можно редко увидеть на его лице. – Да, но планах ты подразумевал под этим своих воображаемых клонов, – одëргивает его Лиза. – Смена маршрута. Ребёнок – это даже интереснее, – с загоревшимся интересом, Зандик поворачивается к ней всем телом, алые глаза блестят. – Нельзя предугадать, как разыграется генетика, чьи черты ярче проявятся, а может сольются во что-то новое. В любом случае, он – или она! – окажется в выигрыше, с такими-то родителями... – Даже не пытайся меня задобрить, я буду злиться на тебя ещё неделю, как минимум, – Лиза смотрит на него испепеляющим взглядом. Зандик не отводит глаз. Мало того – его улыбка становится шире, превращаясь в ту самую нахальную усмешку, за которую Лиза когда-то влюбилась в него. Или возненавидела – она до сих пор не решила. – Неделя? – переспрашивает он, наклоняя голову к плечу. – А я думал, месяц. Ты становишься мягче, Минчи. Беременность меняет тебя. – Не смей! – рычит Лиза, тыча пальцем ему в грудь. – Не смей списывать всё на беременность! Я злюсь, потому что ты – безответственный, эгоистичный... – Гениальный, – подсказывает Зандик. – Я хотела сказать «невыносимый», – цедит она сквозь зубы. – Это тоже, – он пожимает плечами и снова смотрит на неё этим особым, восхищëнным взглядом. Зандик усмехается и тянется к ней, но она выставляет ладонь вперёд, останавливая его. – Нет. Сначала договариваемся, как будем жить дальше, потом твои нежности. – Какие нежности? – он поднимает бровь, изображая непонимание. – Я просто хотел песок с твоей юбки стряхнуть. – Брешишь. – Немного, – легко соглашается он и всё же отодвигается, давая ей пространство. – Хорошо. Давай по делу. Лиза выдыхает, собирая мысли, которые разбегаются, как тараканы на свету. Она бесчисленное количество раз репетировала этот разговор в голове в пути по джунглям и пескам. А теперь, когда он сидит напротив, живой, реальный, с этим своим дурацким рубиновым взглядом, ей приходится импровизировать. – Первое, – начинает она, загибая палец. – Ты не исчезаешь больше чем на три дня без предупреждения. Я не собираюсь гадать, жив ты или нет в этих местах. – А если у меня не будет возможности предупредить? – Найди способ. Или не уходи так далеко, – она сверлит его взглядом. – Ты больше не один, Зандик. У тебя теперь есть я и будет ребёнок. Привыкай. Зандик стучит пальцами по своей коленке и спрашивает очевидное: – Так ты хочешь остаться тут? – Да. Он молчит, переваривая, потом кивает. – Второе? – спрашивает он тихо. – Второе, – она загибает следующий палец, – мы будем работать вместе. Зандик уже открывает рот, чтобы возразить, но Лиза не даёт ему такую возможность, перебивая. – Может я и в положении, но голова у меня ещё на месте и работает как надо, а у тебя в больнице, я так понимаю, полигон без правил. Ты знаешь, сколько теорий об элементах я могла бы проверить, если бы не этические запреты Академии? – Ты хочешь сказать, что собралась ставить опыты на пустынниках? – переспрашивает Зандик, и в его голосе проскальзывают привычные едкие нотки. – Прямо в моей больнице? – Я хочу сказать, – Лиза подаётся вперёд, и её глаза загораются тем самым огнём, который Зандик так хорошо знает – это был знак одержимости, который делал их схожими, – что твои пациенты – это люди, которым уже нечего терять. Они не придут жаловаться в Академию, не напишут донос мудрецам. Их цель – просто выжить. А если они и умрут, то принесут пользу тем, кто окажется после них на этом месте. Зандик молчит, обдумывая. Его пальцы машинально теребят край повязки, сползшей на шею. Так-то он и сам занимался этим с тех пор, как более-менее обустроил своё рабочее место. На большом расстоянии от больницы уже появилось безымянное кладбище, где он захоронил останки нескольких неудачных опытов. Трупный яд, неправильно рассчитанные дозы зелий, аллергические реакции на компоненты, которые в Академии считались безобидными – чего только не случалось за этот месяц. Он привык к этому, научился не смотреть в глаза пациентам, когда вводил очередную экспериментальную сыворотку. Научил себя не вздрагивать, когда кто-то не просыпался после его "лечения". И для него уже стало полезной привычкой вырезать причину смерти из ещё тёплого тела и закапывать её в песке, чтобы никто не нашёл. – Тогда третье, – сказала она, чтобы дать ему время справиться с собой. – Ты даже не пытаешься называть нашего ребёнка экспериментом. Хоть раз такое услышу – прибью. Это не клон и не подопытный образец. Зандик хмыкнул, но спорить не стал. – И четвёртое, – Лиза замялась, подбирая слова. – Ты расскажешь мне правду о Сохре. Не сейчас, а когда будешь готов, но обязательно расскажешь. Он резко повернулся к ней, и в его глазах мелькнула тень того самого затравленного зверя, которого Лиза видела в их первую встречу после изгнания. – Зачем тебе это? – Потому что я не хочу строить будущее на песке, – сказала она твёрдо. – Если мы собираемся быть семьёй, я должна знать, что за человек рядом со мной. Вся правда. Даже та, которая мне не понравится. Зандик долго молчал. Ветер шевелил его мятные волосы, песок скрипел на зубах, где-то вдалеке заунывно выла пустынная лисица. А он всё смотрел на неё – на эту невероятную женщину, которая прошла через джунгли и пустыню, бросила всё, что у неё было, чтобы сказать ему: «Ты больше не один». – Хорошо, – наконец сказал он. – Когда-нибудь, я расскажу. – Когда-нибудь – это не срок, – начала Лиза, но Зандик перебил её, коснувшись пальцами её губ. – Когда я сам перестану бояться, что ты уйдёшь, услышав это, – прошептал он. – Дай мне время. Лиза хотела возразить, но увидела в его глазах такую боль, что слова застряли в горле. Она просто кивнула и сжала его ладонь. Зандик послушно замолкает, но неловкая улыбка так и норовит всплыть на его лице. Она выглядит на нём чужеродно, как белый цветок на пепелище, – неправильно, нелогично, но до боли красиво. Со временем дышать становится легче – то ли от влаги родника, то ли Лиза начинает привыкать к пустынному воздуху, то ли от того, что она наконец-то разделила груз со своих плечей на его. – Пошли в больницу, мне пора проверять состояние пациента, – говорит Зандик и берёт Лизу за руку, помогает ей встать. Её ноги нехотя снова встают на песок – перерыв в дороге украл тонус в мышцах, но она убеждает своё тело, что осталось ещё немного до полноценного отдыха. Зандик быстро бегает за бурдюком с водой, оставленным на камнях, а затем снова к Лизе, берёт её под локоть и забывает раскатать рукава рубашки. На ходу Минчи отлаживает его руки, которые стали заметно крепче за время изгнания, и чувствует, что не всё так уж и плохо. – Не жалеешь, что выбрала этот путь? – Зандик посмотрел на профиль Лизы, уверенно идущей вперёд. – По-другому и быть не могло, – не отрывая глаз от дороги, ответила девушка.