Господи, я люблю Макса Ферстаппена.

Шарль понял, что пропал, не на трассе. Не под ослепительным светом софитов подиума, где шампанское липкой пеной оседает на комбинезоне, а соперники обмениваются натянутыми улыбками для прессы. Даже не в боксах, где рев моторов заглушает голос разума. Это случилось ранним утром в Маранелло, в тишине своей квартиры, когда он, сонный и еще не выбравшийся из липкой паутины дремоты, потянулся за телефоном. Ему приснился сон — смутный, рваный, почти забытый. В этом сне не было ни подиумов, ни клетчатого флага, ни рева трибун. Были только глаза — пронзительно-голубые, как небо над Зандвортом в ясный день, и тихий, гортанный смех, от которого по коже бежали мурашки, похожие на электрические разряды. Он проснулся с именем на губах. Именем, которое привык произносить с досадой, уважением, иногда — с затаенной горечью. Но не с этим теплым, тягучим, как мед, чувством, разлившимся под ребрами. Макс. Шарль сел в постели рывком, будто его ударило током. Сердце — он чувствовал его биение даже в горле — колотилось с частотой, сравнимой с разгоном двигателя на прямой в Монце. — Нет, — прошептал он в пустоту комнаты, и собственный голос показался ему хриплым, чужим. — Нет. Этого не может быть. Он встал, прошел на кухню, налил стакан воды. Рука дрожала, и несколько капель упали на темную столешницу. Он смотрел на них, невидящим взглядом, а перед глазами стояло лицо голландца. То, как Макс щурится на солнце, поправляя бейсболку. То, как запрокидывает голову, когда смеется. То, как его руки — сильные, с проступающими венами — лежат на руле, уверенно направляя машину в апекс. Шарль выругался по-французски, длинно и грязно, как не позволял себе даже в моменты острейших разочарований в гонках. Это был не просто сон. Это была правда, которую он от себя прятал, как прячут от стюардов спорный маневр, надеясь, что он останется незамеченным. Но стюарды внутри него были неумолимы. Нарушение зафиксировано. Чувства пробудились. И отрицать это было так же глупо, как пытаться пройти О-Руж по внешней без сброса газа. Он принялся убеждать себя. Голос разума — тот самый, что просчитывает стратегию на десятки кругов вперед, — включился на полную мощность. Это просто стресс. Просто выгорание. Просто подсознание ищет какого-то странного, искаженного утешения в образе главного соперника. Стокгольмский синдром мира автоспорта, не иначе. Это дух соперничества, вывернутый наизнанку. Это... что угодно, только не любовь. Любовь — это то, что он испытывает к семье, к друзьям, к Феррари, в конце концов. Не к гонщику, который методично лишал его побед в картинге, в Формуле-2, а теперь и в Формуле-1. Дни превратились в пытку. Каждая встреча с Максом — на брифингах, в паддоке, в узком коридоре отеля — становилась испытанием. Шарль научился профессионально избегать прямого зрительного контакта дольше, чем на долю секунды. Он маскировал свою внезапную неловкость за напускной холодностью. Если раньше они могли обменяться парой слов, короткой шуткой, вспомнить старые картинговые баталии, то теперь Шарль стал сдержан до скованности. Он отвечал односложно, невпопад, а потом корил себя за это, представляя, как Макс недоуменно пожимает плечами у него за спиной. Но самыми страшными были моменты, когда они сходились колесо в колесо на трассе. В повороте Сен-Дево, в шикане у бассейна, в «Параболике» — везде, где требовалась ювелирная точность. Шарль ловил себя на том, что в его расчетах появилась новая, иррациональная переменная. Он думал не только о скорости входа в поворот, о точке торможения, о сцеплении с трассой. Он думал о Максе. О том, где сейчас его машина. Не для того, чтобы атаковать, а чтобы... защитить? Он одергивал себя в последний момент, заходя в поворот жестче, чем следовало, просто чтобы доказать себе, что он все еще здесь ради борьбы. Он сдался тихо, без свидетелей. Поздно вечером, накануне вылета на очередной Гран-при, Шарль лежал в постели и смотрел в потолок. Аргументы кончились. Топливо для самообмана было на нуле. — Я люблю его, — произнес он вслух, и слова упали в тишину, тяжелые и окончательные, как приговор стюардов. — Господи, я люблю Макса Ферстаппена. И от этого признания, от этой капитуляции ему стало одновременно и невыносимо горько, и мучительно, до дрожи, легко. Словно он наконец сбросил балласт, который мешал его болиду набрать настоящую скорость. Но что теперь делать с этой свободой, Шарль не представлял. Они пересеклись в отеле перед гонкой. Субботний вечер после квалификации был тихим и душным. Макс завоевал поул, вырвав его у Шарля во второй попытке Q3 с отрывом в ноль целых сто шестьдесят четыре тысячных секунды — микроскопическое преимущество, которое решило исход дуэли. Шарль, стоя на втором месте, мог думать только о том, как хорош был Макс в своем быстром круге. Как идеально он вписал RB21 в каждый апекс. Эта мысль вызывала уже привычную смесь профессиональной досады и того самого, запретного тепла. Шарль стоял у окна своего номера, глядя на ночной город, но видел только отражение комнаты. Номер был просторным, в приглушенных бежевых тонах, с огромной кроватью, занимавшей центральное место. Он перебирал в руках телефон, бесцельно листая приложения. Тишина давила на уши, и в этой тишине стук в дверь прозвучал как выстрел стартового пистолета. Шарль вздрогнул. Сердце пропустило удар. Он не ждал гостей. В такое время — только команда или... те, кого не ждешь больше всего. Он подошел к двери, посмотрел в глазок. И почувствовал, как кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щеки. За дверью стоял Макс. В простой серой футболке, спортивных шортах, с влажными после душа волосами. Выражение лица было нейтральным, но в глазах горел знакомый огонек — смесь любопытства и спокойной уверенности. Шарль на секунду зажмурился, сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в пальцах, и открыл дверь. — Привет, — сказал Макс, чуть улыбнувшись. Улыбка вышла скорее вежливой, но глаза смотрели цепко. — Не помешал? — Нет... конечно, нет, — Шарль отступил в сторону, пропуская его. Голос, к счастью, не дрогнул. — Заходи. Макс шагнул внутрь, и номер сразу будто стал меньше. Воздух сгустился, наполнился запахом его геля для душа — чем-то свежим, с нотками цитруса. — Ты что-то хотел? — Шарль закрыл дверь, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у горла. Он старался держаться непринужденно, опереться бедром о комод в прихожей, но вышло, кажется, скованно. — Да, просто проходил мимо, — Макс пожал плечами. — Решил спросить, может, посмотрим вместе повторы? Разбор ошибок, так сказать, — он усмехнулся краешком губ. — Твой круг был чертовски хорош. Особенно первый сектор. — Твой был лучше, — честно ответил Шарль, не в силах удержаться от ответной полуулыбки. — Я потерял время в Третьем повороте, Curva Grande. Слишком рано начал разгон, машина ушла в недостаточную поворачиваемость. — Я заметил, — кивнул Макс. — Подумал, что у тебя, возможно, перегрелись задние покрышки на прогревочном круге. Но все равно, ты был очень близок. Я уж подумал, что ты меня обойдешь на последнем секторе, перед «Параболикой». От этого профессионального разговора, от этого спокойного, уважительного тона Шарлю стало немного легче. Он снова чувствовал себя в своей стихии, за броней гонщика. — Хочешь чаю? — предложил он, проходя к мини-кухонной зоне у окна. — Или, может, воды? Тут есть травяной, кажется, ромашковый. — Чай — это отлично, — отозвался Макс. Он не прошел в комнату, а остался стоять у входа, оглядывая номер. Его взгляд скользнул по неубранной постели, по открытому ноутбуку с телеметрией на столе, по брошенной на кресло толстовке. Шарль повернулся к стойке, где стоял электрический чайник и аккуратный набор чашек. Он потянулся к коробке с пакетиками, пытаясь унять нервную дрожь. Пальцы не слушались. Все его существо было направлено на спину. Он чувствовал на себе взгляд Макса почти физически. — Ты сегодня какой-то дерганый, — раздался голос у него за спиной. Не осуждающий, просто констатирующий факт. — В квалификации тоже. Обычно ты более... плавный. Со стороны кажется, что ты слишком много думаешь. Перегружаешь мозг. — Есть немного, — не оборачиваясь, ответил Шарль. — Много мыслей. Он залил чайник водой, нажал на кнопку. Вода забурлила, наполняя тишину номера своим уютным шумом. Шарль взял себя в руки и наконец повернулся к гостю. Макс стоял теперь у прикроватной тумбочки. Его взгляд был прикован к экрану телефона, который Шарль по рассеянности оставил там. Экран загорелся от входящего уведомления. — О, тебе что-то пришло, — машинально сказал Макс и тут же замер. Шарль увидел, как меняется его лицо. Сначала — легкое удивление, брови чуть приподнялись. Потом удивление сменилось выражением искреннего, глубокого изумления. А потом Макс моргнул, и на его губах расцвела та самая улыбка — широкая, мальчишеская, от которой у Шарля всегда что-то обрывалось внутри. Но сейчас к ней примешивалось что-то еще. Торжество? Нежность? — Обои... — тихо произнес Макс, не в силах сдержать смешок. — Шарль... Это... это же я? Шарль похолодел. Он в мгновение ока осознал, что произошло катастрофа. Весь ужас ситуации обрушился на него ледяным водопадом. На его заставке, на его личном телефоне, стояла фотография Макса. Не с подиума, не с пресс-конференции. А тайная, украденная из соцсетей — Макс в неформальной обстановке, на яхте, кажется. С мокрыми волосами, без бейсболки, смеющийся в камеру так открыто, так солнечно. Фотография, на которую он смотрел каждый день, каждый час, набираясь смелости для того, чтобы продолжать эту муку отрицания. — Нет, послушай, это не то, что ты думаешь! — выпалил Шарль, бросаясь к тумбочке. — Это для мотивации! Ты мой главный соперник, и я... — Для мотивации? — Макс уже откровенно веселился. Он успел схватить телефон раньше. — Держишь мое фото на рабочем столе для мотивации? Это по-новому. — Отдай! — почти выкрикнул Шарль, но в его голосе было столько паники, что это прозвучало жалко. — Подожди, тут пароль... — Макс поднял телефон выше, уворачиваясь от рук Шарля, как в детстве, когда они боролись за игрушку. — Я просто хочу посмотреть, какое сообщение пришло. — Это личное! Положи на место, Макс! Но Макс уже не слушал. Его пальцы замерли над экраном. Он смотрел на цифры, прищурившись, как перед сложным поворотом. Шарль замер, парализованный ужасом и странным, стыдным предвкушением. Макс ввел дату своего дня рождения. Он делал это нарочито медленно, поглядывая на реакцию Шарля. Телефон вибрировал — неверно. — Не мое... — прокомментировал Макс. — Тогда, может быть... твое? Он ввел 16.10.97 — день рождения Шарля. И снова ошибка. Шарль готов был провалиться сквозь землю. Это было похоже на изощренную пытку. Макс на секунду задумался, его взгляд стал отсутствующим, словно он перебирал в памяти файлы. А потом лицо его просветлело. — Хм... А что, если... Он ввел четыре цифры. Телефон послушно разблокировался, открывая доступ к внутреннему миру Шарля Леклера. Шарль издал тихий, сдавленный звук, полный поражения. Макс попал в точку. Второе сентября. День, когда они, двое мальчишек на картинг-треке в Италии, впервые по-настоящему поговорили после финиша, обменявшись не только рукопожатием, но и искренними улыбками. День начала их долгой, сложной, но такой важной для Шарля дружбы. Макс помнил эту дату. Он ее помнил. — Черт, Шарль... — выдохнул Макс, и веселье в его глазах сменилось чем-то глубоким, затаенным. Он не ожидал, что его догадка окажется верной. На экране висело уведомление от стандартного приложения-напоминалки: «Таблетки! Ты не принимал их 4 дня. Это критично для твоего здоровья. Пожалуйста, не забывай». Улыбка окончательно сползла с лица Макса. Он нахмурился. Забота о здоровье, такое серьезное напоминание самому себе... Это было личное, интимное, то, что показывало уязвимость Шарля. Макс почувствовал укол совести, но вместе с ним и волну тревожной нежности. Он скользнул пальцем по экрану, собираясь убрать уведомление и положить телефон, но случайно открыл панель многозадачности. И его взгляд упал на иконку заметок. Обычное, ничем не примечательное приложение. Но название последней открытой заметки, отображенное в превью, заставило его замереть. Оно начиналось словами: «Причины, почему я люблю Макса. Список, который я никогда не отправлю». Все произошло одновременно. Шарль, видя, как лицо Макса вытягивается, а в глазах появляется потрясение, смешанное с недоверием, рванулся к нему, чтобы выхватить телефон. Его задело зарядное устройство, лежащее на тумбочке, провод натянулся, и стоящая на подносе чашка с остатками холодного утреннего кофе полетела на пол. Раздался звон, резкий, бьющий по нервам. Чашка разбилась на десятки белых керамических осколков, разлетевшихся по темному ламинату. — Черт! — вскрикнул Шарль, отшатываясь. Звон разбитой посуды подействовал как пощечина, вырвав обоих из напряженного, почти гипнотического транса. Макс поднял голову от телефона. Он увидел Шарля, стоящего над осколками. Увидел его глаза — расширенные от ужаса, полные слез, которые еще не пролились, но уже дрожали на ресницах. Увидел, как мелко-мелко дрожат его губы, как побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев. И в этот момент Макс все понял. Окончательно. Бесповоротно. Это были не просто «обои для мотивации». Это был крик души, запертый на айфон и спрятанный в заметках. Шарль стоял, опустив руки, и смотрел на черепки. Он походил на человека, у которого на полном ходу отказали тормоза перед крутым поворотом — неминуемая, разрушительная катастрофа. — Ты... ты все знаешь, — прошептал он, не поднимая глаз. Его голос был глухим, лишенным всякой надежды. Макс медленно, очень осторожно отложил телефон на тумбочку экраном вниз. Стыд — тяжелый, липкий, отвратительный — затопил его. Он залез в самое сокровенное. Без спроса. Поддался импульсу, любопытству, самоуверенности. И разбил что-то гораздо более хрупкое, чем чашка. Он опустил голову. — Знаю, — тихо ответил он, и его голос, обычно такой уверенный и громкий, прозвучал неожиданно глухо. — Прости меня, Шарль. Прости... Я не должен был. Макс резко встряхнулся, будто сбрасывая с себя оцепенение. Он подошел к Шарлю, осторожно обходя осколки. — Не двигайся, ты босиком. Стой здесь. Он аккуратно, но настойчиво взял Шарля за плечи, чувствуя, как тот напряжен и дрожит, и отвел его от опасного места к кровати. — Сядь, — скомандовал он мягко, но не терпящим возражений тоном, надавив на плечи. Шарль безвольно опустился на край кровати, глядя в одну точку. Казалось, из него вынули стержень. Макс быстро нашел в ванной комнате полотенце и аккуратно, стараясь не порезаться самому, собрал крупные осколки чашки. Затем он нашел мусорное ведро, тщательно, по-хозяйски собрал мелкие крошки, провел щеткой по полу несколько раз. Он делал это сосредоточенно, хмурясь, словно от того, насколько чисто он уберет, зависело его прощение. Закончив, он вымыл руки, вернулся к Шарлю и остановился прямо перед ним. Шарль сидел, ссутулившись, опустив голову. Плечи его были высоко подняты. Макс опустился перед ним на корточки, заглядывая в лицо. — Ты не поранился? — спросил он тихо. В его голосе звучала искренняя, глубокая тревога, совсем не вязавшаяся с его обычным образом невозмутимого чемпиона. Шарль медленно поднял на него глаза. В них стояли слезы, превращая радужку в подводный мир, полный боли и стыда. — Ты все знаешь, — повторил он, будто это было единственное, что имело значение. — Ты прочитал... Макс опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Это признание вины. — Я увидел только название, — сказал он с болью. — «Причины, почему я люблю Макса». Я не читал дальше. Клянусь тебе, я не стал открывать. Но... мне хватило. В номере повисла тишина. Такая густая, что ее можно было потрогать. Шарль молчал, переваривая услышанное. Потом издал горький, влажный смешок. — Боже, как никчемно это выглядит, — он провел ладонями по лицу, стирая предательскую влагу со щек. — Какой позор... Я как влюбленный подросток. Прячу твои фото, пишу дурацкие списки, запираю их на пароль из даты, которую, я думал, помню только я один. Я... я так устал это прятать, Макс. Так устал отрицать. И все равно в итоге опозорился. — Почему ты считаешь, что это позор? — спросил Макс, не двигаясь с места. — А что это? — Шарль наконец посмотрел на него прямо, с вызовом, за которым скрывалось отчаяние. — Я — гонщик Феррари, который влюблен в гонщика Ред Булл. В своего главного соперника. В того, кто раз за разом лишает меня титула. Это отвратительно непрофессионально! — Это по-человечески, Шарль, — мягко возразил Макс. — А гонщики — это в первую очередь люди. Мы не болиды, у нас есть сердца. И иногда они выбирают не ту команду, не тот цвет, не того соперника. — Тебе легко говорить, — Шарль снова опустил голову. — Ты не... — Что «не»? — перебил его Макс. — Ничего. — Скажи. — Ты не любишь меня, Макс! — выкрикнул Шарль с мукой в голосе. — Вот в чем разница! Ты пришел сюда на чай, а нашел все это. Для тебя это просто... информация. А для меня это — чертова катастрофа, которая разрушила то, что между нами было. Нашу дружбу. Наше уважение. Теперь ты будешь смотреть на меня и видеть жалкого человека с разбитой чашкой и разбитым сердцем. И на трассе ты будешь меня жалеть, а я этого не вынесу! Макс слушал его очень внимательно. Его лицо было серьезным, сосредоточенным. Когда Шарль закончил, он медленно поднялся с корточек и сел рядом с ним на кровать, достаточно близко, чтобы их плечи соприкоснулись. Шарль весь напрягся от этого прикосновения. — Ты неправ, — сказал Макс, глядя прямо перед собой. — Ты неправ в главном. Я пришел сюда не на чай. Шарль замер. Перестал дышать. — Я не мог уснуть, — продолжил Макс, и его голос звучал непривычно, интимно. — Я лежал у себя в номере и думал о тебе. О том, как ты посмотрел на меня после квалификации. Я поймал твой взгляд, когда ты снимал шлем. В нем было что-то... что-то, что заставило мое сердце биться быстрее, чем на круге, где я завоевал поул. Шарль медленно повернул голову и посмотрел на его профиль. Челюсть Макса была твердо сжата, он явно подбирал слова. — Я придумал дурацкий предлог с повторами. Я просто хотел тебя увидеть. Просто побыть рядом, без камер, без инженеров, без этой вечной гонки. И я... я очень рад, что увидел эту фотографию на твоем телефоне. И что пароль подошел. Потому что я бы, наверное, никогда не решился сказать тебе первым. Шарль всхлипнул. Один раз. Зажмурился, чувствуя, как слезы наконец прорывают плотину и текут по щекам, горячие и быстрые. Он плакал не от облегчения — до него еще надо было дожить. Он плакал от чудовищного эмоционального перенапряжения, которое искало выход. — Ты... правда? — прошептал он сквозь слезы, не открывая глаз. — Правда, — выдохнул Макс. И тогда Макс повернулся к нему всем корпусом. Он поднял руки и очень бережно, кончиками пальцев, коснулся лица Шарля. Провел по скулам, стирая слезы. Шарль вздрогнул от этого прикосновения, как от разряда статического электричества. Кожа Макса была теплой, чуть шершавой. Он чувствовал запах цитрусового геля для душа, который теперь смешивался с его собственным, горьковатым. — Посмотри на меня, — попросил Макс. — Пожалуйста. Шарль с усилием разлепил мокрые ресницы. Лицо Макса было совсем близко. Он видел все детали, которые изучил по фотографиям, но которые вживую выглядели совсем иначе. Пронзительную голубизну глаз, темную от растрепанных волос. Маленький шрам на подбородке. Тени от длинных ресниц. И выражение в этих глазах — не жалость, нет. Там было что-то огромное, распиравшее его изнутри. Та же смесь нежности, боли и желания, что клокотала и в груди у Шарля. Макс больше не колебался. Он сократил расстояние между ними до нуля. Их первый поцелуй был осторожным, почти вопросительным. Сухие, теплые губы Макса коснулись его губ, соленых от слез, с такой невероятной нежностью, что у Шарля перехватило дыхание. Это был не властный захват, не жадный натиск. Это был вопрос. «Можно?» И Шарль ответил. Он чуть приоткрыл губы, и из его груди вырвался тихий, стонущий выдох, который сказал больше любых слов. «Да. Всегда да». Макс углубил поцелуй, и мир вокруг схлопнулся до размеров их двоих. Его язык скользнул внутрь, сплетаясь с языком Шарля, и это было похоже на то, как их траектории сходятся в одной точке торможения — неизбежно, точно, идеально. Вкус Макса был вкусом мятной пасты и чего-то еще, неуловимого, что Шарль мог описать только как «Макс». Он целовал его, пробуя на вкус, изучая, и каждая секунда этого поцелуя ломала последние барьеры. Руки Макса переместились с лица Шарля ему на талию, притягивая ближе. Пальцы сминали ткань его домашней футболки. Шарль, осмелев от взаимности, запустил свои пальцы в его еще влажные волосы, слегка сжал на затылке, и Макс издал низкий, утробный звук одобрения. Они разорвали поцелуй, чтобы сделать вдох. Дыхание смешалось, жаркое и прерывистое. Лбы соприкасались, носы терлись друг о друга. — Шарль... — прошептал Макс, и в его голосе было столько желания, что у Шарля снова защипало в глазах. Но теперь это были совсем другие слезы. — Я так долго хотел это сделать. — Так сделай это снова, — выдохнул Шарль, подаваясь вперед. Второй поцелуй был совсем другим. Неуверенность ушла, уступив место голодной, обжигающей страсти. Макс целовал его жадно, напористо, утверждая свое право. Его ладони скользнули под ткань футболки Шарля, касаясь обнаженной кожи спины. От этого прикосновения по телу Шарля пробежала дрожь, и он выгнулся навстречу, как машина, рвущаяся с поворота на прямую. Он чувствовал, как твердеют мышцы пресса Макса под его собственной рукой, как жар его тела прожигает тонкую ткань футболки. Их поцелуи становились все более разнузданными, влажными, глубокими. Они целовались так, будто пытались наверстать все годы невысказанных чувств, все упущенные моменты на подиумах, все рукопожатия в боксах, когда им хотелось совсем другого. — Я хочу тебя, — прошептал Шарль прямо в его приоткрытые губы, и его голос сорвался. — Макс, я хочу тебя всего. Сейчас. Пожалуйста. Это была мольба и приказ одновременно. Макс отстранился ровно настолько, чтобы стянуть с себя футболку через голову. Шарль смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он видел его тело сотни раз — в бассейне отеля, на пляже, на общих фото. Но видеть так, для себя, чувствовать себя причиной, по которой Макс сбрасывает одежду, — это было откровением. Широкие плечи, рельефные мышцы груди, узкая талия, светлая кожа, контрастирующая с загорелыми руками и шеей. Дорожка волос, уходящая под резинку шорт. Он был прекрасен. Макс в ответ потянул за край футболки Шарля, и тот послушно поднял руки. Вещь полетела на пол. Макс окинул его жарким взглядом, провел ладонями по его груди, задевая соски большими пальцами. Шарль ахнул и дернулся, прикусив губу. — Ты даже красивее, чем я себе представлял, — сказал Макс низким, вибрирующим голосом, от которого все внутри сжималось в тугой узел. Он толкнул Шарля обратно на кровать, заставляя лечь на спину, и навис над ним, опираясь на руки. Их бедра соприкоснулись, и оба замерли на мгновение, почувствовав силу возбуждения друг друга сквозь ткань шорт. Шарль обхватил его ногами, притягивая ближе, и это было молчаливое, требовательное приглашение. Макс начал покрывать поцелуями его шею, ключицы, спускаясь все ниже. Он целовал, прикусывал, зализывал, оставляя влажные дорожки на разгоряченной коже. Шарль стонал, запрокинув голову и вцепившись пальцами в простыни. Когда губы Макса сомкнулись на его соске, он выкрикнул его имя, выгнув спину дугой. Это было слишком остро, слишком невероятно. — Тише, тише, — прошептал Макс, перемещаясь ниже, целуя живот, обводя языком пупок. Его пальцы подцепили резинку шорт Шарля и боксеров под ними и потянули вниз. Шарль приподнял бедра, помогая ему, чувствуя, как горят щеки, как бешено колотится сердце. Оставшись полностью обнаженным, Шарль почувствовал секундный прилив неловкости, но Макс не дал ему времени на сомнения. Он развел его ноги в стороны, устраиваясь между ними, и окинул его взглядом, полным откровенного, ничем не замутненного обожания. — Идеален, — прошептал он, и Шарль ему поверил. Макс наклонился и взял в рот его член. Шарль закричал. Это было слишком хорошо. Жарко, влажно, тесно. Язык Макса двигался умело, он не просто делал это — он наслаждался процессом, ловя каждую реакцию Шарля, каждое движение его бедер. Он придерживал его за бедра, не давая двигаться слишком резко, задавая свой собственный темп — медленный, дразнящий, а затем быстрый и глубокий. Мир сузился до ощущений. Шарль запустил пальцы в волосы Макса, не надавливая, но просто нуждаясь в точке опоры. Звезды плясали под закрытыми веками. Он чувствовал себя на вершине петли, в невесомости, за миг до того, как машина устремится вниз. — Макс, я... я сейчас... остановись, прошу, — выдавил он, чувствуя, что разрядка слишком близка. Он хотел разделить ее с ним по-настоящему, хотел чувствовать его внутри. Макс поднял голову, его губы блестели, а глаза потемнели от страсти. — У тебя есть...? — спросил он, тяжело дыша. — В тумбочке, — прохрипел Шарль. Макс быстро нашел смазку и презерватив. Вернувшись, он снова лег между ног Шарля. Его собственное возбуждение было видно сквозь шорты, и Шарль потянулся к его поясу дрожащими руками, помогая наконец освободить и его. Плоть к плоти. Жар к жару. Макс застонал, когда их члены соприкоснулись, потерлись друг о друга в тесноте их тел. — Я хочу быть в тебе, — сказал Макс, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация общего, непреложного желания. — Ты готов? — Да, — ответил Шарль, широко разводя колени. Он был открыт и уязвим, как никогда в жизни. Макс действовал осторожно, деликатно. Он выдавил прохладный гель на пальцы и начал медленно, очень медленно растягивать его, готовя. Шарль шипел и вздрагивал, но не от боли — от непривычной наполненности, от осознания, кто это делает с ним, кто так заботится о его комфорте. Макс ловил его губы в легких, успокаивающих поцелуях, шептал что-то успокаивающее по-голландски, что Шарль не понимал, но что звучало как самая прекрасная музыка. — Я люблю тебя, — прошептал Шарль, когда пальцев Макса стало два, а потом три, раздвигая его, наполняя, готовя для большего. — Я так сильно тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, Шарль, — ответил Макс, и его голос дрогнул. — Всегда любил, наверное. С самого нашего первого сезона. Он убрал пальцы, и Шарль заскулил от потери, но пустота сменилась чем-то большим. Макс приставил головку, вошел — медленно, по сантиметру, давая привыкнуть. Шарль зажмурился, вцепился руками в его плечи. Это было запредельно. Быть так соединенным, чувствовать его всего. Макс вошел до конца и замер, дрожа от напряжения, давая ему время. Их взгляды встретились. В глазах Макса стояли слезы. — Двигайся, — попросил Шарль, и Макс начал двигаться. Сначала медленно, плавно. Каждый толчок был осмысленным, глубоким, проникновенным. Они смотрели друг другу в глаза, и это был самый интимный разговор в их жизни. Слова были не нужны. В каждом движении читалось: «Я тебя вижу. Я тебя принимаю. Я тебя люблю». Темп нарастал. Медленное, тягучее удовольствие перерастало в нечто более яростное, животное. Макс двигался быстрее, жестче, и Шарль отвечал на каждый толчок, подаваясь бедрами навстречу. Звуки их тел, их прерывистое дыхание, их стоны сливались в единую симфонию. Кровать скрипела в такт их ритму. Шарль запустил ногти в спину Макса, оставляя красные полосы. Макс рычал ему в ухо, сжимая его бедра до синяков, и эта смесь боли и экстаза сводила с ума. — Боже, Шарль, какой же ты... какой ты... — шептал Макс, сбиваясь, вколачиваясь в него все глубже, теряя контроль. — Сильнее, Макс, пожалуйста, сильнее! — умолял Шарль, уже не понимая, где заканчивается его тело и начинается тело Макса. Все смешалось. Пот, слезы, смазка, жар. Они двигались как идеально настроенный механизм, как два болида, летящие колесо в колесо, не желая уступать ни миллиметра. Макс взял его член в руку и начал двигать в такт своим толчкам. Этого хватило. Шарль кончил с громким, почти звериным криком, выгнувшись всем телом, оставляя горячие капли на своем животе и груди. Его мышцы сжались вокруг Макса, и тот, со сдавленным стоном, последовал за ним через пару секунд, изливаясь внутрь, падая на него всем своим весом, обессиленный, опустошенный и абсолютно счастливый. Они лежали, тяжело дыша, несколько минут. Город за окном жил своей жизнью, не зная, что в одном из номеров только что родилась новая вселенная. Макс скатился с Шарля, но сразу же притянул его в свои объятия, укладывая голову монегаска себе на плечо. — Это было... — начал Шарль, но не нашел слов. — Да, — согласился Макс, целуя его в макушку. — Это было именно так. Макс взял с тумбочки свой телефон, и Шарль напрягся. — Что ты делаешь? — спросил он ревниво и уже по привычке испуганно. — Меняю обои, — улыбнулся Макс, делая селфи, где их сплетенные, потные тела были видны лишь частично, а их лица, улыбающиеся, счастливые, занимали весь кадр. — Теперь здесь будешь ты. Хочу, чтобы ты был моей мотивацией. Шарль тихо рассмеялся, уткнувшись носом в его плечо. Смех быстро сменился зевком. Эмоциональное истощение брало свое. Веки слипались. — Спи, — прошептал Макс, накрывая их обоих одеялом и продолжая гладить его по спине. — Завтра гонка. И утром я прослежу, чтобы ты принял свои таблетки. — Останься, — прошептал Шарль, уже проваливаясь в сон. — Не уходи до утра. — Я никуда не уйду, — ответил Макс, и это было самое важное обещание в его жизни. — Я только нашел тебя. И они уснули, сплетенные в единый клубок, два главных соперника, две противоположности, два полюса формулы-1, нашедшие, наконец, свою идеальную траекторию сближения.