Сильнее боли

      — Что на тебя так давит? — мягкий магнитический голос Феофана пробрался сквозь давящую на обоих тишину. Это был самый обычный рядовой вечер, когда с делами, наконец, на сегодня было покончено. Возлюбленные были дома. Они, наконец, смогли позволить себе переехать за город, подальше от суеты в их частный большой дом, чем-то похожий на древний замок. Всё-таки год плодотворной работы принёс свои плоды. Лето нынче выдалось дождливым, и погода пока не радовала, так что в гостиной горел камин, свет был приглушен, а на столе оставался остывший ужин. — Дорогой? — Дотторе не сводил глаз с горящего костра, словно это и правда могло бы его успокоить, нет, действительно нервы, натянутые словно струна, приходили постепенно в порядок, и уже вроде бы и не хотелось уничтожить весь этот несправедливый мир в этом самом костре камина. Феофан старался не перестараться, не давить на своего любимого доктора, но искренне волновался о нем сейчас, о его благополучии. Обычно молчание Дотторе не сулило ничего хорошего. Не решаясь более донимать разговорами, Феофан просто опустил руки на чужие плечи, приобнимая. Он выводил на чужих плечах какие-то незамысловатые узоры, а после лишь склонился и поцеловал синеватую макушку, мягко улыбаясь. — Дотторе, — еще раз мягко попытался банкир. Послышался вздох. Не тяжелый, просто мягкий и немного усталый, какое-то смирение. Доктор положил свою ладонь поверх руки дельца на своем плече и слегка похлопал, скорее утешающее, мол, все хорошо. Но ничего хорошо не было вовсе. Панталоне задержал свой взгляд на их переплетённых вместе ладонях и мягко улыбнулся. Конечно, он чувствовал напряжение, что-то волновало и его тоже, но так хотелось забыть сейчас обо всем на свете и остаться в этом теплом интимном, каком-то личном моменте навсегда. Словно они снова обретали друг друга. Набравшись какой-то смелости, Панталоне обошел своего доктора, который замер, словно статуя и сел на ковер, на колени перед ним, беря бледные шершавые ладони в свои мягко и оставляя маленькие поцелуи. — О чем ты думаешь? — вполголоса спросил мужчина, поглаживая выпирающие костяшки на кистях. Доттооре едва ли не был худее, чем сам Лоне. О чем думает сейчас этот гений? Отстранённый, закрытый, всегда немного холодный, неподпускающий никого близко, на какие вопросы он ищет ответы в глубинах собственного разума? Такие отстраненные состояния были для Торе нормой, и хорошо, что Панталоне прекрасно это понимал. Даже его не всегда впускали в этот хрупкий мир чужих мыслей, чувств, а главное — пережитой боли и страданий. Как бы девятый ни желал разделить этот мир возлюбленного на двоих, как бы ни хотел облегчить ношу, но он понимал, что это право его любимого человека. Право молчать, если он хочет молчать, право хранить тайны и право носить траур. Неважно какого рода. Феофан и так оставался непозволительно близко. Самым любимым, самым родным для доктора, он был практически единственным человеком в мире Дотторе, который имел настоящую ценность. Это был не просто интерес, не просто выгодное сотрудничество, нет. Это была она. Любовь, черт ее возьми. Дотторе привык смотреть на людей, как на выгодную сделку, как на материал для своих экспериментов, как на мелких крыс, недостойных его внимания, как на пустые сосуды, которые можно заполнить, чем угодно. Но на девятого предвестника взгляд был совсем иным, и это порой доводило Дотторе до дрожи, до растерянности, до оцепинения, до той самой любви. Только вот он, такой замкнутый, такой гордый, надменный, эгоистичный, совсем не знал, что ему делать с этой самой любовью. Дотторе чувствовал, знал, насколько его любят. Обращаются, как с сокровищем, и от этого было сложно. Внутренний голос шептал о том, что он не заслужил. Он не заслуживал этого прекрасного человека перед ним, даже если жизнь этого прекрасного человека зависела от него самого. Нет. Он не считал Панталоне своим. Не считал своей куклой, подопытным, хотя сказать мог все, что угодно. По натуре был тем ещё собственником. Ревновал к каждой тени. Любил. Любил, но отпустил бы непременно, если бы Феофан захотел уйти. Именно в этом Дотторе честно признавался себе внутри. Он был словно оголенный провод внутри себя, обножался, вскрывал свою душу и всегда оставался тем самым маленьким Зандиком, что когда-то пришёл в академию совсем мальчишкой. Тот Зандик определенно заслуживал любви, доброты, тепла этого мира и этого прекрасного человека. Но не теперь. Не Дотторе, и доктор ненавидел, когда этот маленький мальчишка брал верх внутри него, пробуждая потребности в тепле и ласке. Он пытался даже убить его, своеобразно, но пытался, а потом понял, что бороться с самим собой бесполезно. Понял, когда в его жизни появился Феофан. Появился смысл. Именно поэтому короткое: — Зандик, — заставляло вернуться к жизни, обнулиться и словно бы снова поддаться слабости, это делало его уязвимее, это напоминало, кололо изнутри. Но это определённо было тепло, было по-настоящему. Это было живым. Делало живым. — Прости, — глухо отзывается Торе, — задумался. — Хм, судя по взгляду, явно думал не о работе, — снисходительно говорит Лоне, и Дотторе напрягается, ему ведь сейчас придется открыть свою душу, обножить, а иначе это будет нечестно по отношению к возлюбленному. Но Лоне спасает его, как и всегда. Он не спрашивает, не упрекает, не донимает, он просто говорит: — Иди сюда, — они обнимаются, сидя на ковре, довольно уютно, пока делец гладит его спину и не спешит отстраниться. Но Торе делает это первым, однако он не уходит, не сбегает от этого откровения, лишь переплетает их руки и смотрит так, словно хочет в чем-то признаться. Несколько мгновений молчит, а затем все же решается: — Ты правда веришь в то, что я люблю тебя? — вопрос звучит неоднозначно, но Дотторе и так довольно тяжело говорить об этом, он сам вдруг понимает, что звучало как-то неправильно и спешно исправляется, — я хотел не так… я имел ввиду, то есть ты… я достаточно для тебя. Делец смеётся самым милым смехом, на который только способен. — Да, я знаю, насколько сильно ты любишь меня и ни минуты не сомневаюсь, что это так. Я понимаю тебя. Знаю, что тебе нелегко так открыто показывать свои чувства, и я был готов к этому уже тогда, когда терял голову от факта твоего существования, ещё когда ты был лишь моим начальником, — усмехается он снова, — даже когда я ложился под твой нож, я уже знал, что люблю тебя и чувствовал, какой ты на самом деле. Настоящий. Я знал, — радостно продолжает он, — что тебя надо просто залюбить и затискать, чтобы ты спрятал все свои иголочки и стал пушистым и мягким… Ко… Это становится невыносимо слушать. Слишком сладко и хорошо. Аж зубы сводит. — Лоне! — не выдерживает предвестник, — меня сейчас стошнит от переизбытка сладости, немедленно прекрати нести этот бред! — Почти взмолился Торе. — Однако… — тянет Лоне перед поцелуем, — тебе это нравится. Зандик… — Избавь меня от этого имени, — обреченно говорит доктор, — не приведи архонты кто-то бы узнал, какой я становлюсь здесь, с тобой, каким слабым, уязвимым сопляком, избалованным чужой лаской и вниманием. — Ты никакой не сопляк, это я был раньше еще тем… слишком изнежанным недотрогой, а потом. с тобой я словно возмужал и раскрылся. Понял, что моя миссия — это не отчёты и деньги, не служение царице, а ты. Ты один. Дотторе усмехается. — Должно быть, ученик превзошел учителя, м? — Ты льстишь мне, дорогой, куда уж мне до твоего гения. — На самом деле не так уж и далеко, кое-кто предмет моей гордости между прочим, — насмешки неслышно, только искренность. — Раньше был лишь предметом твоего эксперимента. — Растешь. — Сочту за комплимент. Они снова теряются в поцелуе, тонут в объятиях друг друга. И оба сейчас не сомневаются, что чувства между ними самые настоящие, искреннее, выше всяких экспериментов и сильнее любой прожитой боли.