Против ветра

Школьный звонок раздался по расписанию, внутри здания сначала был слышен гомон забегающих в классы и после усаживающихся за парты учеников, а после и пару минут тишины начавшегося урока. Как всегда, как было и будет до и после него. Саске Учиха стоял на выступе на крыше старшей школы. Его кеды уже на треть выступили вперед, в неизвестность, зависнув на уровне четвертого этажа над тротуаром и любовно высаженным палисадником садовнических кружков. Парень сначала смотрел вперед, на город за пределами школы, потом на небо — сегодня солнечно и даже припекало, пусть пока утро, время первого урока. Шли последние дни июня, впереди были экзамены, и для кого-то долгожданные каникулы. Не для него. Взгляд высокого темноволосого и миловидного парня семнадцати лет медленно прошелся по горизонту и плавно, даже лениво, пролетел над просторами школы, как много видели его черные глаза, потом он опустил взор на то, что завораживало ничуть не меньше небес — пропасти под его ногами. Чуть-чуть сдвинется вперед, или наклонится, потеряв координацию, закружится голова — и упадет. И судя по неприветливому асфальту — разобьется. Возможно, и насмерть. Саске в кои-то веки прогулял урок. И сейчас постигал свободу ничегонеделанья. Если хотите — бунтовал. Против всех, и особенно против того каким был все это время, все эти годы. Саске из семьи Учиха был послушным сыном, отличником, лучшим во всем, чем занимался. И недавно он проснулся от необычного желания, скорее даже ощущения — достало. И больше: он не мог вспомнить, чем занимался вчера. То есть не обычным расписанием, а чем-то отличным от обычных занятий. Оказалось, что «день сурка» — это про него. У него расписаны не дни и недели, а там и месяцы по занятиям, кружкам, урокам, расписанию дня в виде подъема и «отхода ко сну». У него вот уже несколько лет одно расписание. И Саске устал, вымотался, он закончился и на обновления сил нет. Бубнеж учителя из открытого окна класса под ним клонил в сон. Возможно, потому что припекло голову, парень вяло представлял, как «разнообразит» урок своим невольным падением с крыши. Потому что прыгать он вовсе не собирался, если только случайно. Ему просто нужно было испытать самый яркий урок непослушания — полное управление своей жизнью. А это возможно лишь в такой адреналиновый момент, когда смерть рядом, дышит в затылок. Сработало, и даже привычные вещи ощущались живее и ярче, глядя с такой перспективы на город. И на себя. Он ведь сейчас скорее делал вид, что все нипочем, что все ерунда. Но само осознание, что неловкий шаг может все закончить, бодрило лучше десяти чашек кофе за раз. Даже потряхивало, потому он намеренно, хотя его никто не видел, делал такой сонный вид и даже спрыгнул с выступа на крышу как бы между прочим, будто со ступеньки, словно каждый день так делал. Забавно, что сейчас он ощущал, что жив, что мир реален, настоящий и… Вибрация в кармане брюк скривила красивое лицо. Он догадывался кто это мог быть. Только она могла позвонить в такое время. Быстро же они… — Да, мама, — ответил Саске. «-Почему ты не на уроке?! — нервозно, как с разбега ударив, начала мать. — Учитель сказал, что ты не в классе! Где ты? Что случилось? Почему не…?» Саске положил телефон на козырек, где только что стоял и слыша мать даже отсюда, как она зовет его, он очень хотел спихнуть хотя бы телефон. И нет, умирать он не думал и не планировал. Просто хотел освобождения, хотел осознать себя не как робота, а как обычного парня, у которого тоже могут быть желания, свои стремления, который тоже может иногда лениться и быть не в духе. И который может, в кои-то веки, не отчитываться матери, у которой его успеваемость всегда была в приоритете выше, чем сын и его желания. Она хотя бы знает, что Саске задыхается вот уже несколько лет, идя по ниточкам и расставленным ей шагам, как в обучающем танце? Еще немного и он будет рад сорваться с крыши. А пока нет, пока просто ощутить свою ценность, значимость, свою состоятельность как личности — этого хватит. Проблема в другом: когда он вернется домой, его снова подавит жесткий безапелляционный взгляд отца, который с упреком посмотрит на мать, что она неправильно занимается с сыном. Да, Саске знал, если бы не давления отца, мать бы не давила на него. Как домохозяйка из престижного района и семьи, она и ей подобные мамочки думали лишь об одном — об успехе своего ребенка. Вот только ребенка не спросили — нужен ли ему этот успех? Саске даже профессию себе не мог выбрать, а как отец и старший брат, пойдет по их стопам в юридическую академию, станет доблестным и уважаемым прокурором как отец, и потом также воспитает своего сына… Пошло оно всё! А он не хочет! Не хочет просто быть отрепетированной ролью, чьей-то тенью, безликой массой подражателей чужого выбора. Саске с ужасом понимал, что этот его жизненный путь вдалбливали с детства престижем профессии, когда-то верного выбора отца и потому сыну и нечего думать. А Саске не понимал теперь, что ему нравится, что ему по душе. И теперь все больше понимал старшего брата, который почти сбежал из дома, как только стал совершеннолетним и хотя его тоже в семье готовили для прокурорской деятельности, Итачи Учиха выбрал роль не нападающего, а защитника, став адвокатом. Саске отлично, в деталях, помнил день, когда пару лет назад отец вернулся домой после того как они столкнулись с Итачи в роли прокурора и адвоката на процессе. И Итачи вытянул своего подзащитного, победив грозного и непререкаемого родителя. Отец молча и медленно пил дорогой виски, сидя в гостиной в своем «любимом» кресле, а на диване, как и всегда, расположилась мама, сидящая в ожидании его слова. И сын, который с тех пор ощутил утроенное давление. С тех пор Саске стал лучше понимать, что произошло с братом. Это давление быть как надо вовсе не сломало брата. Он сам по себе был гением, и учеба давалась ему куда легче, чем Саске, который больше зубрил и выматывался на повторах задачек, чем что-то действительно понимал. Родители хотят вырастить из Саске такого же гениального, как старший брат, но послушного их давлению и решению сына. Эти пару лет Саске не противился их воле, злясь на брата, что ушел из дома. Семья не то чтобы «отрубила» все общение со старшим сыном, она будто сделала выводы как растить детей не надо. А Итачи давали свободу. Ее теперь отняли у Саске. И без того все взросление заглядывающий в рот Итачи, Саске тогда и сейчас ощущал, что брат предал его, бросил и потому легко поддержал холодное общение, копируя отца. Сейчас же… Сколько раз Итачи стоял на своей крыше, чтобы решится на такой побег? Всю жизнь Саске видел пример идеального человека в виде брата, тот, которому все нипочем, любая задача щелкалась им как орешки. Саске хотел быть как брат, и мать и отец поддерживали это стремление. А потом оказалось, что надо быть как брат, но с другой вводной — выполнять волю отца и жить по указке матери, почти дышать по расписанию. Теперь Саске жалел, что не понял брата раньше и когда тот предлагал ему переехать к нему, в какую-то маленькую комнатку, которую снимал на отшибе, в убогом районе, младший брат совсем не понял почему глаза Итачи сияют от восторга. Сейчас понимал — Итачи задышал, скинув ярмо идеального, во всем послушного ребенка. Возможно он хотел тогда уберечь Саске, предлагая жить с ним. Но избалованный роскошью и пока еще не так понимающий брата, младший не оценил благородного жеста Итачи. И когда тот еще какое-то время приходил в его школу, спрашивал что-то, Саске, уже испытывавший давление насевших на него родителей, не оценил и не понял заботы брата, сказав ему слова, о которых жалел. — Только о себе подумал! Теперь они за меня взялись! Ненавижу тебя… не хочу тебя видеть! Саске жалел — это безусловно. Потому что Итачи перестал приходить к нему, звать его, будто обидевшись. Саске, все еще не понимающий брата, обиделся вдвойне. Учиха достал из кармана сигареты — первый осмысленный протест против родительской тирании. Не потому, что друг предложил и взял на слабо. Саске сам взял и начал, потому что ему, как это не странно, не хватало воздуха, но он тогда еще не понимал всей причины удушья. Естественно, он не сразу научился скрывать запах табака, это пришло со временем. Хотя мать и промолчала, он на загривке ощущал ее осуждающий взгляд. И ни слова отцу. Мама теперь более тщательно стирала вещи Саске и следила за ним. — Кто там разговаривает? Прекратите немедленно, идет урок! — раздался недовольный голос учителя в классе под ним. Саске с неприятием глянул на все еще пытающуюся дозваться до него мать в смартфоне и отключил звонок, удержав желание все же запульнуть телефон куда подальше. Он выключил его и теперь просто, облокотясь на парапет, рассеянно смотрел с крыши куда-то вдаль, поверх верхушек соседних домов. Сейчас мама звонит учителю, который, конечно, предпримет попытку отыскать особо важного ученика. Он ведь и доложил ей, что Саске на урок не явился. У мамы все под контролем. И он не мог назвать ее жесткой, она скорее тоже живет под давлением желаний отца видеть перед собой идеальную картинку семьи из рекламы йогурта. Что он в итоге получил — Итачи уже несколько лет дома не был. Саске знал, что мама втайне поддерживает отношения с ним, но сам как придурок, обижался на него. А Итачи, по сути, ослабил галстук-удавку послушного мальчика на своей шее. Не подумав, что эту же удавку затянут на шее второго сына… Он еще полчаса так вот торчал на крыше, отчасти мечтая получить солнечный удар. И снова — не то чтобы хотелось пострадать, чтобы потом над его трупом вся семья разом убивалась насколько все недооценили и третировали бедного мальчика, и как все были не правы. Просто — хотя бы ненадолго оставили бы его в покое, дали выдохнуть, или вздохнуть, дали бы каплю свободы. Поняли бы его. Саске лишь сейчас, отпуская детскую обиду на брата, понимал его с каждым вздохом лучше. Что и ушел на все четыре стороны в свое время. И, тут Саске не может солгать себе, очень настойчиво пытался утянуть за собой и брата. Это Саске стал играть в обиженку и непонимающего, глядя на нового брата, его бунт откуда не возьмись. Казалось бы, чего ему не сиделось в рамках отцовского видения? Отец плохого не желал, дурному не учил, даже руки никогда не поднимал. Было другое — то самое психологическое давление, страх несоответствия, ужас, что окажется белой вороной и старания до крови из носу бессмысленны. Все это Саске испытал сполна, когда брат ушел. Он даже не подозревал как легко ему жилось, когда Итачи был рядом. И до смерти хотелось позвонить ему, но было стыдно, что лишь сейчас понял, проснулся. Или, что уж тут, дал слабину, не выдержав моральный диктат родителей. — Можно это делать иначе, — говорил как-то Итачи, когда пару лет назад поджидал гордеца у школы, чтобы в очередной раз уговорить брата переехать к нему в «счастливый» клоповник. Он тогда шел на шаг позади брата, спешащего на автобус, чтобы отвязаться от Итачи. — Он мог бы просто радоваться нашим успехам и переживать с нами наши неудачи, вместо этого растит из нас кого-то лучше себя. Вместо этого он просто решил давить нас максимально. Саске, пойдем ко мне. Пусть тесно, но я скоро заработаю нам на квартиру побольше… — Не хочу с тобой разговаривать, — огрызнулся Саске. — «Ты бросил меня!» хотелось ему добавить, но промолчал, лишь зажевав нижнюю губу и убежал от брата. Какой же он был придурок. Итачи все это время защищал его и когда не стало возможности защищать в доме, пытался вытащить брата из него. А Саске как всегда подумал лишь о себе. Из школы выбежал учитель и поспешил к воротам, а к ним как раз подъехало такси из которого выскочила госпожа Микото Учиха — его мать. В свои годы она не потеряла свежесть тела и лица и многие давали ей меньше. Ее обрядить в молодежную одежду и молодняк примет за свою, пока мама не откроет рот, начав привычно добрым тоном поучать. Саске раньше думал, что ее интонация благости и несет эту самую благость. Когда уставал сверх меры, она хлопала его по плечу и говорила «еще немного». А сейчас он просто понял, что дышать нечем. Лучше бы ругала, чтобы он раньше понял в какой ловушке оказался. Наверное, и мать и отец любили своих детей. Но Саске, отрезвленный воздухом сопротивления, сейчас не видел преград, чтобы стать поперек и даже и уйти в никуда. Он молча смотрел как мать говорит с учителем, вместе они спеша к школе. Может бы искали его куда дольше, но Саске и не думает скрываться, а просто также молча наблюдает за суетой внизу. — Саске-кун! — кричит мама и вдруг ее голос словно обрывается. Саске не двигается, а все также облокачиваясь на перила на крыше, смотрит на нее. Ее губы что-то беззвучно произносят, она нервно пытается дозвониться до него, но его телефон выключен и так и лежит ненужный хозяину на краю, где недавно стоял Саске. Мама поднимает руку и кричит ему. — Подожди! Я сейчас! Я… Она бежит в здание школы, учитель внизу мнется что ему делать, а Саске слышит, что класс под ним загудел новыми любопытными голосами. Окрики его матери вынужденно привлекли внимание. И Саске, естественно, узнали, он теперь слышал, как старшеклассники переговариваются: — Это про Учиху? — Она же на крышу смотрела?! — Атас! А если он прыгать решил?! Валим посмотреть! — С чего вдруг?! — Прекратите шум! Идет урок! Прыгать? Не, это для слабаков. Саске жить хотел. Просто не так. Ему страшно лишь от того, что он уже и сам не знает как. Вероятно, полной противоположностью. Он жутко хотел в клоповник Итачи, потому что в той тесной комнатушке будет больше места, чем в просторном родительском доме. Но Итачи давно переехал и даже не звонил ему давно, чтобы вот так просто заявиться. Убежать из дома и ночевать под мостами из-за того, что достало зубрить? Многие решат, что с жиру бесится. Его не бьют, не ругают, просто так ограничили свободу, что даже он стал задыхаться в привычном ритме. Он не знал, что делать и сейчас понимал, что оставаясь на крыше и ожидая мать, отчасти делает шаг назад. Только другого способа сказать матери, как он вымотан, сын не нашел. Через нее он скажет и отцу, если она правильно передаст. А потом, потом решит — придется ли убегать из дома и жить под мостом, или же унять свою гордость и стыд, и отыскать Итачи. Он ведь не звонил потому, что как-то сдуру Саске заблокировал его. А потом та же ненужная гордость помешала разблокировать: так ведь дал бы понять, что осознал какой был глупец. Сейчас тоже не лучше. Однако по-другому не умел, не научен. — Саске! — дверь на крышу распахивается, мама с большой одышкой на трясущихся ногах, идет к нему и протягивает руки. Да, хорошо, что не застала его на выступе крыши — точно бы неправильно поняла. Но и сейчас она дала ему надежду, что увидела его. — Саске, мальчик мой… — Она видела, что он стоит вполне себе расслабленно, и за оградой перил, не пытается делать что-то в духе невротиков-манипуляторов. И не хотел такого делать. Саске лишь давал шанс маме увидеть себя его глазами. Мама же медленно, шаг за шагом, подходила, словно перед ней пугливый котенок, который вот-вот спрячется от нее и потом не поймаешь. — Саске… Почему ты здесь? Ты заболел? Тебе нехорошо? Почти угадала. Только это «нехорошо» не лечится таблетками, оно лечится пониманием и свободой. Способна ли мама дать это ему? Он не верил, но очень надеялся. Ведь, несмотря на свою озлобленность на родителей, неприятие их поведения и в целом неприятного ощущения, Саске дорожил родителями, они важны и ценны для него. Просто он устал играть по их правилам и установкам. — Мама, а ты что тут делаешь? — К-как? Ты же не отвечал… Телефон выключен… — Она подошла достаточно близко, чтобы заметить черный прямоугольник смартфона на выступе за оградой крыши. Мама таращилась на него слишком долго: дурой она не была. Микото Учиха задвигала свой ум, чтобы не заслонять отца, который тоже был не дурак, талантлив даже, но мама добровольно почему-то закрыла себя от мира, где могла бы сиять, а сосредоточилась на семье, быте, хозяйстве по дому, и вот и слежкой за прилежной учебой сыновей. Одного они уже упустили, теперь пытались воспитать второго. Третьего шанса судьба им не даст — дети на Саске закончились. Светлокожая брюнетка среднего роста, хотя младший сын уже перемахнул ее на полголовы, внезапно закрыла глаза и медленно выдохнула, произнеся. — Пойдем отсюда? Он предполагал кучу разных вариантов, что она скажет и как отреагирует: все же мать тоже будто была одновременно заложницей и пособницей идей отца воспитать сверхлюдей. И сейчас он не понимал, что в ее голове: увидела ли она страдания сына и его край? Саске молча шагнул в сторону выхода, а мама задержалась, ближе подойдя к краю. Она забрала его телефон, а Саске немного жалел, что мать не нашла его разбитым внизу, как аналогию на сына. Он не желал манипулировать и так играть на нервах, но сказать открыто не мог родителям то, что чувствовал. Парень теперь не понимал: сможет ли с Итачи поделиться. Брат ведь должен понять, что Саске всего лишь снимает с себя цепи. Нет, даже меньше: он останется на цепи, просто молил ослабить их. Жалко как-то выходит. Это что, те самые созависимые отношения агрессора и его жертвы? Когда он вышел на лестничный пролет, он отчего-то внимательно слушал как стучат каблуки матери. Именно: она не надела гостевые тапочки, а вбежала в здание в обуви. Это многое говорит о том, что она увидела. И вообразила. Вероятно, даже хорошо, что Саске так и не сбросил телефон. Сейчас перед ним будто и мама другая. Как и он. Их сегодня утром подменили. Осталось лишь подменить отца. Только если Саске надеялся на мать, на отца изначально не было ничего такого. Он упертый и, казалось, бесчувственный; учась в средней школе Саске уже пару раз пытался поговорить с ним, вроде отпроситься с друзьями в спортивный лагерь или кино. Не вышло, ему сказали категоричное нет. И не жаль. Саске будет куда легче в свое время сбросить цепи. Сейчас он их ослабил — хотелось верить, что так. Учитель ждал их внизу и в его руках были какие-то бумаги, он тревожно смотрел на госпожу Учиха и лучшего ученика. У многих учеников в пору экзамена не выдерживали нервы. С Саске Учиха такого не случалось и учитель был откровенно напуган. — Учиха-сан, это учебные материалы… — Он сует их в руки Саске, а тот не берет. Мама останавливается, смотрит на конспекты и молча кланяется, берет конспекты и выходит из школы. Саске идет следом, небрежно забросив рюкзак на одно плечо, глядя в спину матери и уже тоскливо выдыхая. Она не поняла… За оградой, взявшись за дверцу машины такси, мама вдруг повернулась к нему и сует ему конспекты. — Делай с ними что хочешь. — Правда? — не верит. Ему хочется еще сыграть в драму и, оглянувшись, замечает мусорную урну, подходит и кидает туда материалы, которые точно пригодятся на экзамене. Он смотрит на мать и ее реакцию. Бледная и красивая женщина чуть старше сорока лет даже не прокомментировала его поступок ни словом, ни жестом. Она лишь, усаживаясь в машину, сказала. — Давай поедим? Хочу сладкого. Они ехали молча. Саске все еще пытался разгадать — она поняла его? Увидела? Вроде да. Вместе с тем она, которая до того кричала на него по телефону, теперь словно пыталась сохранить свое лицо и некую власть перед взбунтовавшимся сыном. — Мама, спасибо, — сказал Саске и расслабленно откинулся на сидение машины, закрыв глаза. Они все же Учихи до кончиков волос, а Учихи не проявляют эмоции как нормальные люди. И бунтуют тоже не как все. Почему же его именно сейчас стало все это волновать, почему сейчас открыл глаза, проснулся и решил «хватит»? Ведь мысль сопротивления будто родилась вдруг. Конечно же из-за того новенького… И ее…