Брёвна не танцуют

Старый муниципальный каток на окраине города в народе ласково звали «ледовой домик». Огромная полукруглая крыша из гофрированного железа, вечный запах сырости, дешёвого кофе из автомата и пронзительный, пробирающий до костей холод, который не могло разогнать даже допотопное отопление. Ледовым домиком его звали не спроста, он во все времена года держал холод такой, что зрители носили флисовые кофты там что б не простудиться, а для спортменов было не гласное правило, всегда брать утеплители для ног и грелки. Для Оливера этот ангар стал спасением. После тяжелых, душных дней в университете, где от него постоянно требовали быть общительным, весёлым, «тем самым классным со двора», Олли отчаянно нуждался в одиночестве. Он не умел кататься. На коньках Берман чувствовал себя столетним дубом, который пустил корни прямо в лед, поэтому его максимумом было сидеть на верхнем ряду полуразвалившихся пластиковых трибун, кутаться в огромный пуховик и греть пальцы о стаканчик с чаем. Иногда он брал книги с собой, иногда конспекты. То место стало для него вторым домом, и пока его родители думали что то ходит на тусовки или к друзьям, Берман сидел в одиночистве, на морозном катке. Он приходил сюда смотреть на других. Для него фигурное катание было настолько изящиным и великолепным, что с детсва он просил родителей отдать его туда, но родители всегда отказывались, ведь этот спорт по их мнению хоть и был невероятно красивым, он был не для мальчиков. Поэтому Олли занимался разными видами спорта. Он пробывал футбол, баскетбол, теннис, та даже хоккей, но ничего у него не получалось, а если даже и были успехи он очень быстро терял интерес к спорту. Каждый вечер, когда массовое катание заканчивалось и свет над площадкой приглушали, оставляя гореть лишь пару мощных прожекторов, на лёд выходил парень. Олли не знал его имени, но знал, что этот кудрявый парниша в термокосюме — маньяк на льду. Он тренировался так, будто от этого зависела его жизнь. Пока другие фигуристы из секции уходили зализывать раны после дневных прокатов, этот парень оставался и на вечрние и брал дополнительные тренеровки, Оливер знал, ведь видел его каждый божий день. Берман завороженно наблюдал, как тонкая, подтянутая фигура в черной тренировочной форме рассекает лед. Движения парня были агрессивными, резкими, но пугающе грациозными. Скольжение, разгон, толчок — и он взмывал в воздух, закручиваясь в сумасшедшем пируэте, а затем с мягким, шипящим звуком приземлялся, оставляя на льду глубокий след от лезвия. Это было красиво. Настолько, что у Бермана внутри дыхание замирало и он лишь размышлял о том, получиться ли трюк у него или нет. Но стоило парню остановиться, как магия кино рушилась, как дешевые декорации из попье маше. — Да сука! Блять! — донеслось до трибун глухой яростный крик, сдобренное сочным матом. Он был грациозен, но лексикон, простите, как у старого бомжа с улицы который даже 4 класс не закончил. Фигурист раздраженно швырнул свои чехлы от коньков прямо в бортик и со всей силы хлопнул ладонью по перекладине. Он тяжело дышал, его кудрявые волосы промокли от пота и забавно липли ко лбу, а лицо горело от злости и холода. Олли тихо хмыкнул в свой шарф. Этот контраст между божественным катанием и борзым, не стесняющимся в выражениях парнем, забавлял его уже третью неделю. Каждый раз, после одного и того же элемента, парень материля с пущей ненавистью. Тишину ангара разрезал резкий, противный свист. Со стороны раздевалок на лед вышел грузный мужчина со скрещенными на груди руками. Главный тренер. Тот самый, которого вся секция за глаза звала «Волком». Тренер был высоким, по нему бы не сказать что он тренирует фигуристов. пухлый мужчина лет под 45, с лысиной такой которая блестала от прожекторов, шел на прямую к молодому парню с агрессивным натиском. У кучерявого даже плечи поджались от страха в глаза смотерть тренеру. Олли сверху заметил, как парень буквально вжал голову в плечи. Вся его спесь и борзость испарились, сменившись чистым, первобытным страхом перед наставником. — Слышишь чучело! — рявкнул тренер, так что эхо прокатилось под железной крышей. — Что это был за заход на аксель? Ты куда плечо валишь, дебил? Если на чемпионате ты так же завалишь выезд, можешь сразу оставаться в раздевалке, собирать вещи, и валить отсюда на все четыре стороны. Понял меня? — Да. Простите, Генадий Генадьевич. Я исправлю, — парень, которого, судя по всему, звали Кими, вытянулся в струнку. Его голос звучал тихо, покорно и кристально вежливо. Настоящий пай-мальчик. Тренер ещё пару минут ядовито распинал его за неверную траекторию, так же не стесняясь в выражениях как и ранее мальчик на льду, после чего развернулся и ушел, хлопнув дверью подсобки. Кими подождал ровно три секунды. Стоило двери закрыться, как он согнулся пополам, уперся руками в колени и выдал такой трехэтажный, витиеватый мат, переходящий на глухое шипение, что Оливер на трибунах едва не подавился чаем. Кими материл тренера, его тактику, лед, свои коньки и, кажется, всю мировую федерацию фигурного катания. Под нос, тихо, но с такой искренней, бешеной экспрессией, что это заслуживало отдельной медали. Олли все слышал, у него была такая возможность ведь эхо отбивалось от стен очень даже с хорошей силой. Олли понял лишь одно: пора действовать. Этот парень слишком долго тренируется один, и его явно нужно спасать от самосожжения. Берман поднялся со своего места, его кроссовки глухо застучали по ступенькам трибун. Кими как раз вытирал лицо полотенцем у бортика, когда заметил, что к нему кто-то идет. Он резко вскинул голову, его взгляд мгновенно стал колючим, защитным и привычно борзым. Этакий, нарцисс, но с такими шипами, которых у обычных цветов никогда не было. — Каток закрыт, — процедил Антонелли, нагло смерив Оливера взглядом с ног до головы. — Массовые катания закончились три часа назад. Выход там. Голос его был суровый, будто если Олли прям щас не испариться захлопнув за собой двери, тот прям в секунду проедеться по нему катком который мирно стоял за бортиком в дальнем правом углу. Олли не обиделся. Он подошел ближе, мягко улыбаясь, и облокотился на бортик с внешней стороны, прямо напротив Кими. — Привет. Я знаю, что закрыт. Я вообще-то здесь сижу каждый вечер, просто ты слишком занят тем, что проклинаешь своего тренера до седьмого колена, чтобы заметить кого-то вокруг. Кими на секунду завис. Его щеки, и так красные от холода, кажется, покраснели еще сильнее. Он смутился, но тут же включил свою фирменную «борзоту», чтобы скрыть неловкость. — Ты че, следил за мной? Маньяк какой-то? И вообще, я не проклинал. Я… анализировал ошибки. И вообще, раз такой умный, обьясни ка мне блять что я делаю не так что я то хорошо все делаю, то впечатываюсь ебалом в пол, а? — Очень громко и с использованием слов на букву «Б», — рассмеялся Олли, протягивая руку через бортик. — Я Оливер. Или просто Олли. И я в восторге от твоего тройного… что это было? Лутц? Впрочем не важно. А ошибка твоя в том, что ты до сих пор не можешь ноги сгибать нормально при приземлении. Колени убьешь же, и сам сломаешься об лед. — Аксель, придурок, — буркнул Кими, но его колючий взгляд заметно потеплел. Он посмотрел на большую, теплую ладонь британца, а затем протянул свою — тонкую, в профессиональной перчатке с защитными накладками. — Кими. И не надо мне тут ля-ля, нормально я все сгибаю. Их руки встретились. Хватка у Антонелли оказалась на удивление крепкой для его хрупкого телосложения. — Ну так что, Оливер-который-подглядывает, ты пришел сюда, чтобы поучить меня жизни или просто постоять у бортика красивым столбом? — Кими лукаво прищурился, в его глазах заплясали те самые веселые, дерзкие искорки. — Второе. Потому что если я выйду на лёд, я сломаю себе всё, что можно сломать. Я и коньки — вещи несовместимые. Я как бревно. Абсолютно. Кими оглядел высокую, широкоплечую фигуру Бермана, его длинные ноги и заговорщически улыбнулся. В этой улыбке не было злости — только чистый, мальчишеский задор. Тот который иногда может доходить до таких проблем, что Берману никогда и не снилось. — Бревно, говоришь? Отлично. Из брёвен получаются хорошие ученики. Онт сказал ловко и быстро, что Оливеру понадобилось пару секунд что б вообще уловить то что сказал кучеряшка. Тот быстро вышел со льда и сел на скамью переобуваться. — Нет, нет, нет, даже не думай! — Олли отчаянно цеплялся за резиновый коврик у бортика, пока Кими, уже почти переобувшийся в обычную обувь, только одна нога все еще оставалась в коньке, нагло заталкивал его в прокатные коньки. — Заткнись, Берман, и суй ногу, — командовал Антонелли, ловко и жестко затягивая шнурки на его ботинке. — Ты три недели пялился на мои пируэты. Пора платить по счетам. Я не собираюсь кататься в одиночестве, пока ты там на трибунах чаем обливаешься. Оливер стоял все так же как вкопаный. он не знал что и сказать при таком разкладе событий. — Я сам не пойду.— голос Оливера пытался быть суровым но страх быстро выбил с него все чуство гордыни и серьезности. Кими глянул на него снова осудительным взглядом. Помолчав минуту ему в голову пришла гениальная идея, как он думал. он быстро и анализируеще глянул на стопы Бермана, что тот бедолага смуился. Оо все время что- то бурмотал себе под нос. Попрыгав на одной наге что б не травмировать лезвие, он ускакал в соседнюю комнату. С темного помещения Кими уже вернулся с парой коньков 42 размера. Через пять минут Оливер, бледный как смерть, стоял на льду. Точнее, он пытался стоять. Его длинные ноги разъезжались в разные стороны, спина согнулась, а пальцы мертвой хваткой впились в пластиковый бортик, так что костяшки побелели. — Кими, блять, — скопировал его же манеру Олли, чувствуя, как левое лезвие предательски ползет куда-то в сторону центра катка. — Это была ужасная идея. Я сейчас упаду и разобью лицо. Твой тренер меня потом закопает под этим льдом. Кими, который стоял на коньках так же естественно, как обычные люди ходят по асфальту, тихо и заливисто рассмеялся. Этот смех эхом разнесся по пустому ангару. Он подъехал к Олли вплотную, легко и непринужденно, и бесцеремонно перехватил его за талию, заставляя выпрямиться. — Не разобьешь. Я тебя держу, — сказал Кими. Его борзость куда-то исчезла, уступив место профессиональной, очень уверенной мягкости. — Расслабь колени. Ты зажатый, как пружина. Посмотри на меня. Олли послушно опустил взгляд. Кими был ниже его, и сейчас, в полумраке катка, их лица оказались совсем рядом. Берман чувствовал теплое дыхание итальянца и запах лавандового кондиционера от его куртки. — Вот так. Теперь обопрись на меня, — Кими взял Олли за обе руки, переплетая их пальцы. Его ладони, даже сквозь перчатки, казались Оливеру спасительным якорем, но холодным до ужаса — Не смотри на лед, смотри на меня. Сделай маленький шаг правой ногой. Толчок ребром, а не носком. Ну же, аболтус, поехали. Олли сделал неуверенное движение. Конёк скользнул вперед, сердце Бермана ушло в пятки, он покачнулся, увлекая Кими за собой. Антонелли коротко вскрикнул, но удержал его, крепко прижав к своему плечу. Они проскользили так пару метров, тесно сплетенные, шумно дыша в ухо друг другу. Бедны Кими держал что есть силы Оливера который по весу чувствовался как камень, ведь Кими на то время так же был уставшим, но все ранво очень хотел похвастаться своими умениями на катке. — Для бревна неплохо, Берман, — прошептал Кими прямо ему в шею, чувствуя, как бешено колотится сердце Бермана. Антонелли чуть отстранился и победно улыбнулся, не выпуская его рук. — Видишь? Ты едешь. Оливер посмотрел на их соединенные руки, на кудряшки Кими, на этот огромный, холодный ангар, который вдруг показался ему самым уютным местом на земле. — Только потому, что у меня хороший учитель, — искренне ответил Олли. Кими фыркнул, возвращая свою привычную борзую ухмылку, но глаза его выдавали — он был абсолютно, по-настоящему счастлив. — Ладно, корова, разслабь яйца и пробуем еще раз. И только попробуй упасть на меня, тварина — заставлю оттирать свою же кровь самого до утра! Олли лишь нежно посмеялся и попробывал сделать еще один шаг. Оливер честно пытался контролировать свои конечности, но его тело, привыкшее к твердой земле, упорно саботировало каждый приказ мозга. Коньки казались чудовищно тонкими, а лед под ними — намыленным фейри, что не давало Оливеру почувствовать сцепление. — Берман, твою ж мать нехай, не смотри на свои ноги, они от тебя не сьебут! — Кими дернул его за руки чуть вверх, заставляя выпрямиться. Антонелли катился задом наперед, абсолютно расслабленный, увлекая Олли за собой. — Смотри на меня. Если будешь сверлить глазами лед, ты туда и приземлишься. Гарантирую. — Легко сказать, — выдохнул Олли с тяжестью, сжимая ладони Кими в перчатках так сильно, что, кажется, еще немного, и он сломает ему пальцы. — Ты в этом термике родился, Антонелли, а я чувствую себя как слон в посудной лавке Кими фыркнул, но хватку не ослабил. Напротив, он подъехал еще на полшага ближе. Теперь Оливер отчетливо видел, как от его дыхания в холодном воздухе ангара поднимаются крошечные облачка пара. Лицо Кими, обычно колючее и дерзкое, сейчас выражало крайнюю степень сосредоточенности. Он действительно пытался его научить. Термокостюм Кими, цвет которого был черным но имел бирюзовые лампасы единственное что отвлекло Оливера от желания свалить куда подальше или обьехать один круг держась за бортик. — Ладно, сейчас будем учиться тормозить, — Кими лукаво улыбнулся. — А то врежешься в бортик и разнесешь мне тут всё. Называется «плуг». Носки сводишь внутрь, пятки врозь и давишь на внутреннее ребро. Понял? — Нет, — честно признался Олли. Его ответ был сразу же как Кими сказал про то как требуеться тормозить. Он терялся и забывал все что фигурист сказал, но голос его успокаивал и давал надежду что когда- нибудь он научиться контролировать себя на льду. Кими раздраженно вздохнул но вспомнил как еще маленьким так же не умел тормозить и так же боялся. Это всё он видел в Оливере, поэтому со вздохом он намеренно приструнил себя что б не сказать пару грубых слов только что вставшему на коньки фанату. — Просто повторяй за мной. Кими плавно развел ноги, демонстрируя идеальное торможение, от которого во все стороны полетела ледяная крошка. Оливер попытался сделать то же самое. Он упрямо выставил ноги, но вместо плавного торможения его правый конек зацепился за выбоину на льду. Баланс был потерян мгновенно. Берман взмахнул руками, теряя опору, и по закону физики полетел прямиком на Кими. Антонелли даже пикнуть не успел. Огромный, широкоплечий британец снес его, как ураган. С глухим стуком они оба рухнули на холодную, исцарапанную поверхность катка. Олли успел сгруппироваться и завалился на бок, но все равно умудрился придавить Кими половиной своего веса. В ангаре повисла тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. — Кажись... я сломал тебя, — прохрипел Олли, утыкаясь лицом в холодный лед прямо рядом с ухом Кими. Стыд мгновенно накрыл его что тот даже не чувствовал боли от сталкновения с холодным и твердым льдом. Он лишь лежал упершись в покрытие лицом — Че за... Уебки, мать твою! Хоккеисты ебучие, ух сука весь лед испоганили подонки! — Кими зашипел, зажмурившись от удара, но через секунду открыл глаза и уставился на Олли. Его тренировочный костюм покрылся белым инеем, а кудряшки окончательно растрепались. — Берман, ты тяжелый как грузовик! Свали с меня! Оливер приподнялся на локтях, нависая над Кими. Расстояние между их лицами сократилось до каких-то жалких пяти сантиметров. Антонелли замер, его борзая тирада оборвалась на полуслове. Он смотрел на Олли снизу вверх своими огромными, застигнутыми врасплох глазами, и его грудь под тонкой тканью термокофты высоко вздымалась. Сам же Берман висел над фигуристом как теленок. Стеснительный, смущенный выголосками Кими он смотрел всторону, не осмеливаясь глянуть в глаза. — Прости, — тихо сказал Олли, и его голос вдруг стал непривычно глубоким. Он не спешил вставать. Ему почему-то было слишком хорошо вот так — чувствовать кожей холод льда и одновременно бешеное, обжигающее тепло, исходящее от итальянца. — Ты цел? — Цел я, цел, — буркнул Кими, отводя взгляд в сторону. На его щеках проступил отчетливый румянец, и на этот раз точно не от мороза. — Но если ты сейчас же не встанешь, я откушу тебе ухо. Клянусь, Волк меня так не убивал, как ты за эти десять минут. Олли тихо рассмеялся, аккуратно поднялся на колени и помог Кими сесть. Тот покрутил головой, отряхивая ладони от ледяной крошки, а потом посмотрел на Бермана с какой-то новой, притихшей нежностью, которую тщательно маскировал за привычным ворчанием. — Ладно, не ты виноват. Просто дебилы на хоккеистах, после них тренировок к вечернему катанию никто лед не убирает, и эти вмятины остаються. Ты в одну из них попал. Олли облегсенно вздохнул, хоть что то его радовало. Любимый фигурист из всех кого он видел не был зол на него. Это уже было большущим плюсом.

***

— Всё, на сегодня с тебя хватит, а то завтра не встанешь, — вынес вердикт Кими, когда они кое-как доковыляли до деревянной скамейки у выхода с катка. Олли с облегчением скинул коньки, чувствуя, как ноги в обычных кроссовках буквально поют от счастья. Кими ушел в судейскую будку и вернулся через пару минут, неся в руках две большие кружки. — Держи. Чай. С медом, — Антонелли протянул кружку Оливеру, а сам устроился рядом, поджав под себя одну ногу прямо в своем черном термике. — Мама всегда заваривает мне его после тяжелых тренировок. Говорит, успокаивает нервы. А мои нервы сегодня... ну, ты сам знаешь. Олли сделал глоток. Горячая, сладкая жидкость с легким, успокаивающим ароматом мгновенно разлилась по телу, прогоняя кладбищенский холод ангара. — Знаешь, Кими, — Оливер повернул голову, разглядывая профиль парня. — Ты на льду совсем другой. Не такой, как сейчас. Не колючий. Кими замер с кружкой у губ. Он обхватил её пальцами, словно пытаясь забрать всё тепло до последней капли. — В жизни приходится защищаться, Берман, — тихо, без привычной борзости сказал он, глядя на темную, замерзшую гладь катка. — Тренер орет, журналюги, что б они подохли, требуют улыбаться, все ждут от тебя золотых медалей, будто ты робот, а не человек. На льду... на льду мне тоже тяжело. Но когда я один, без них всех... это единственное место, где я чувствую себя свободным. Ну, или чувствовал, пока ты не пришел и не упал на меня. Олли мягко улыбнулся и пододвинулся ближе, так, чтобы их плечи соприкоснулись. — Я могу приходить каждый вечер, к тебе всмысле, а не как обычно, если ты не против. Могу работать твоим личным бревном для заземления. Обещаю падать не так больно. Кими посмотрел на него из-под своих пушистых ресниц, и на его губах расцвела та самая редкая, настоящая улыбка, которую он никогда не показывал камерам. — Ладно, дурбецело. Посмотрим еще, — тихо повторил он любимую фразу. — Приходи. Но завтра будем учиться падать правильно. И если ты снова раздавишь мои ребра, я заставлю тебя отжиматься на льду. Понял? — Договорились, Антонелли, — Олли приобнял его за плечо, притягивая к себе, и Кими на удивление не стал вырываться. Он лишь уткнулся носом в его теплый пуховик, тихо вздыхая. Над катком горели тусклые прожекторы, за окнами ангара шумел ночной город, а внутри, на старой деревянной скамейке, пахло лавандой, медом и началом чего-то очень большого и правильного. —Кстати, когда у тебя свободный вечер?— невзначай высколльзнуло у Олли со рта, который уже трепетал от теплого чая которым угостил его бывалый. —Завтра вроде, а что?—Кими ответил в непонятках, он не знал к чему клонит его новый знакомый. Нос кучеряшки все еще был зарыт в плечо Бермана —Можно ли тебя пригласить куда-то? Не то что б я заставляю— Оливер промямлил смущенно, вточь точь как он говорил когда извинялся перед Кими за неудачное падение. —А знаешь, я не против. Хуярим.— Кимиответил после секндной паузы и лишь на немного приподнимая голову от плеча собеседника который уж слишком заманчиво вибрировал теплом и безопастностью —Можно ли попросить тебя, о величайший из величайших, номерок?— Оливер сказал уже с большей увереностью, ведь страх быть отвергнутым исчез так же быстро как и пришел. —Можно. записывай, лавелас— Антонелли сказал игриво и обхватил двумя ладонями плече Бермана приближаясь только ближе к очень уж чувствительному уху Олли. Оливер вздрогнул от резко ударевшего тепла в его нежные ушки, но послушно достал телефон открвая контакты что б добавить туда номер Кими. Так они просидели еще около полу часа. Оливер ушел оттуда довольным, улыбаясь во все тридцать два зуба. Этот вечер запониться ему на всю его жизнь как один из самых лучших моментов в его жизни и как момент знакомства с человеком который столько раз заставлял его сердце трепетать а разум затмевать