Good luck, Emi

Она подскакивает посреди ночи от ужасного, щемящего в груди чувства, и хватается за голову, готовую взорваться от очередных воспоминаний. По нездорово-острой скуле скатывается одинокая горячая слеза, а взгляд потухших голубых глаз падает на мужчину рядом. Жена.. Она жена мужчины. Надёжного, богатого, а, главное, предсказуемого. Не того, кто уйдёт неожиданно, разбив её сердце на миллионы осколков и не оставив после себя ничего, кроме руин из воспоминаний и чувств, а того, кто её очень любит. Того, кто вызывает отвращение. *** — Да брось, Эмили! — по заведению раздаётся безумно нежный женский смех. И безумно раздражительно-приятный. Настолько, что на бледной коже даже выступает лёгкий румянец, — Это ведь не рабочая встреча, Чарлтон, позволь себе расслабиться хотя бы чуть-чуть! — В заведениях подобного рода могут позволить себе расслабиться исключительно идиоты. Брюнетка вновь тихо смеётся, не отрывая взгляда щенячих карих глаз от своей напарницы. Сакс всю рабочую неделю умоляла Эмили выбраться из душного кабинета, наполненного вечными страхом и напряжением, чтобы посетить не только местный кафетерий, но и, наконец, нормально провести время вместе. Энди, к слову, не поняла ни того, как ей удалось все-таки уговорить напарницу под конец пятничного дня пойти с ней (зато теперь она точно уверена в своём природном обаянии), ни этого абсолютно иррационального желания побыть вдвоём с Чарлтон. Но Андреа точно не из тех, кто будет этому противиться. Противиться желанию коснуться её, желанию разглядывать её за работой и вновь и вновь чувствовать румянец на своих щеках при виде лёгкой морщинки между бровей, когда та безумно погружена в очередные документы; противиться приятному смятению при каждом ядовитом, но уже таком родном упрёке. Впрочем, всё она понимала, иначе не тащила бы копну этих рыжих, идеально уложенных волос в какой-то совершенно не соответствующий уровню её спутницы бар. — У тебя есть пять минут, чтобы заинтересовать меня этим захолустьем, Андреа, иначе я окончательно разочаруюсь в твоём вкусе и в целом в умственных способностях, — Эмили, честно говоря, сама до конца не разгадала, как этой девушке удалось саму главную помощницу Миранды Пристли уговорить на откровенное извращение (а откровенным извращением для Чарлтон было всё, что даже малую толику не связано с миром моды) и притащить сюда. Даже не полупустой парк в центре города, не какой-то хотя бы дешёвый ресторан, не, мать его, уже до тошноты приевшееся кино, а пропитанный запахом дешманского алкоголя, пота и отвратительного табака бар. Мерзость. Видимо, Энди слишком измотала девушку своими уговорами и та согласилась, дабы от неё просто отстали. Влияния до сводящего тугим узлом рёбра нежного щенячьего взгляда брюнетки Эмили признавать отказалась. — Если сможешь хоть на минуту избавиться от своей постоянной нужды в контроле, Эм, то клянусь, тебе понравится, — Андреа подмигивает и улыбается так обворожительно, что у Эмили подкашиваются колени и ей не остаётся ничего, кроме как доверить (о боги, это катастрофа, всё нутро ей кричало об этом) себя этой безнадёжно оптимистичной Сакс и позволить увести себя в самое сердце этого бара. *** Она не выдерживает. На трясущихся ногах, в лёгком шёлковом халате, выходит на балкон, пытаясь хоть немного привести себя в чувства на удушливо-влажном Манхэттенском воздухе. Видит пачку сигарет, явно дорогих, ведь других её муж не курит, и хрупкая рука с нездорово выпирающими венками сама тянется к ней, сама вытаскивает сигарету, сама поджигает и сама тянет её ко рту. Мокрые от слёз глаза наконец прикрываются, а в горло отдаёт крепкой вишнёвой горечью. *** — Эмили, ты что, куришь?! — сигарета в секунду оказывается прижатой двадцатисантиметровым каблуком, а на лице девушки вновь оказывается непробиваемая, стальная маска. Та, что стала ей уже родной за годы работы в «Подиуме». — Это ошибка и мимолетная слабость, Андреа, не придаввй этому значения. — Тяжёлый день..? — Энди немного наклоняет голову и прижимается плечом к стене здания. Но делает всё это настолько непозволительно близко (непозволительно для самой Эмили, конечно же), что Чарлтон невольно перестаёт дышать. Всего на секунду, это было даже не заметно. — Я работаю на Миранду Пристли, Сакс. У меня априори не может быть тяжёлых дней.. — Потому что они все тяжёлые? — резко перебивает её брюнетка, а Эмили даже не находит, что ответить на это. В последнее время, ей всё меньше удавалось генерировать едкие комментарии для Энди, как будто она безоговорочно начала деградировать в её присутствии. — Это какие-то вишнёвые, да? — от рыжей девушки не ускользнули мимолетные искры в глазах собеседницы, и та заметно напряглась. — Да, — коротко и ясно, но с явной долей подозрения. — Знаешь, давно хотела попробовать, но всё никак не решалась.. — У меня больше нет, Андреа. — Мне кажется, это не критично. И в миг весь этот вечерний хаос перестаёт существовать. Все эти люди, бросающие косые взгляды, все эти проезжающие мимо машины, этот «Подиум», всё. Остались лишь тёплые губы, аромат кофе с корицей и тёмные волосы. И пусть всё это длилось какие-то жалкие 4 секунды, для Эмили они стали поистине лучшими за последний год работы в этом месте. И самыми неправильными. — Должна признать, у тебя отменный вкус даже в такой гадости, как в сигаретах, — Энди отстраняется, наконец оставив в покое личное пространство Эмили, и лукаво подмигивает, — Не задерживайся здесь, завтра нам ведь вдвоём сопровождать Миранду на банкете. Тебе нужно хорошо отдохнуть, — и уходит, оставляя после себя смесь из смятения, чистой злости, полнейшего непонимания и готового выпрыгнуть из груди сердца. *** Безусловно, холод отрезвлял, давал хоть мнимое чувство того, что ей это больше не важно. Того, что она не скучает. Но холода ей хватало и в жизни: в отношениях, в работе, в быту. Иногда хочется согреться. Она бесшумно ступает на кухню, достаёт завалявшийся, самый дешёвый пакетик фруктового чая и заливает самым обычным кипятком. Нет, она не покупала и не хранила этот чай как остатки чего-то тёплого и родного, он оказался в этой дорого обставленной квартире, где людей банально воротит от одного лишь упоминания существования такого чая, совершенно случайно. *** — Это же буквально преступление против этого мира, Андреа! — возмущается Эмили, видя, как полусонная девушка держит в руках кружку, с края которой свисает злополучная ниточка от чайного пакетика. — Перестань так драматизировать, Эм, это просто чай, — Энди лишь непринуждённо присаживается за стол напротив Чарлтон и улыбается нежно, заправляя рыжую прядь волос девушки за ухо. — Перестану так "драматизировать", когда ты начнёшь пить по утрам правильно заваренный, качественный чай и ароматно пахнущий кофе, а не ту химозную дрянь, которая стоит у тебя на полках, — Энди на это лишь закатывает глаза, находя всю эту правильность Эмили даже забавной. — Начну, когда ты перестанешь командовать в моей же квартире, что мне пить. Нравоучений от тебя хватает и на работе, — на это Эмили, что удивительно, парировать было нечем. Она же действительно сейчас сидит на кухне Энди в одном лишь своем безупречном и бесспорно дорогом халате, но в её мягких тапочках-котиках, при этом уже с утра заполняя какие-то отчёты. Поэтому та лишь недовольно цыкает, бормочет что-то вроде "ты невыносима", и вновь утыкается в документы под бархатный смех девушки. *** Больше не имея способности выдержать эту оглушающую тишину, этот натиск воспоминаний и этот колючий ком в горле, она перемещается в гостиную, садится на диван дорогого кроваво-красного цвета, и включает телевизор, бездумно начиная листать кучи каналов. Вот тут какая-то слезливая сплошная драма, вот тут кулинарное шоу, вот тут глупый ситком. Её тошнит от всех этих крайне идиотских передач, от огромного, но при этом бесполезного количества каналов. Она всё продолжает листать, в надежде отвлечься. Пусть на какие-то жалкие 5 минут, но они стали бы для неё спасением. И она останавливается. Останавливается на канале с детскими мультиками. На "Том и Джерри". *** — О, оставь-оставь! Пожалуйста! — Эмили переводит непонимающий взгляд на девушку рядом и выгибает бровь. Всего на какие-то полсантиметра, но этого было достаточно, чтобы заставить Энди оправдываться, — Ну что? Боги, Эмили, только не говори, что ты не любишь мультики. — Знаешь, как бы странно это ни прозвучало, Андреа, — с привычным сарказмом в голосе начала Эмили, — но я давно выросла из этого. Тем более.. Что это? "Том и Джерри"?! Ты серьёзно? — Не гунди, Эм, это довольно поучительный мультик! — Да? И чему же он учит, интересно? — если бы её слова были ядом, она могла бы отравить им, по меньшей мере, 10 человек за минуту. — Ну знаешь.. Например тому, что не нужно вестись на уловки какого-то оскорбленного жизнью кота, уметь обходить их стороной и вообще не терять по жизни позитива! Эмили, казалось, вот-вот задохнется от возмущения. И возмущение это было не потому, что Энди заставила её остановить на канале с мультиком, когда они собирались посмотреть что-то явно интереснее, а то, что главным злодеем она считала Тома! Такого оскорбления своей гордости Чарлтон не чувствовала даже когда Миранда заставила Эмили своими же руками мыть пол в её кабинете (ведь потому что кое-кто слишком торопился принести ей кофе, попутно решая ещё кучу дел по телефону). — А может он учит тому, чтобы никогда не сдаваться, даже если твоим планам, а, главное, твоей работе мешает какая-то жалкая мышь?! — Стой, Эм, ты что, защищаешь Тома?— Энди с каждым днем умудрялась открывать какие-то совершенно новые стороны в этой рыжей девушке, и эта явно заставила её рассмеяться. — Что здесь смешного, Сакс?! Тебе нравится какой-то ушастый и ушлый мыш, это уму непостижимо. Ты..! — Хорошо-хорошо, я была не права, — и брюнетка со всей возможной нежностью жмётся к Чарлтон, кладя голову ей на плечо и мечтательно вздыхая, — Давай посмотрим немного, а потом включим всё, что только ты захочешь, хорошо? И вот Эмили вновь нечем ответить. И вновь её дыхание учащается, бледные щёки густо покрываются румянцем, а тело, не ожидавшее такого резкого проявления нежности, словно сковывает цепью, — Ладно, хорошо, твоя взяла.. — тихо шепчет Чарлтон, больше не имея желания прерывать такой (пусть и уже не редкий в их жизни) момент. *** По щекам начинают предательски течь слёзы. Горячие, обжигающие кожу, очень колючие. Комната вновь погружается в темноту, а пульт с треском разбивается о стену. Она устала, просто чертовски устала. Устала от этих ломающих вдребезги её рёбра чувств, от взрывающих её и без того заполненную работой голову воспоминаний, устала от лжи самой себе. Она не забывала ни на секунду, она ждала все эти годы. Она много раз пыталась забыться в таких же дешёвых барах, целуясь с кучей незнакомых ей парней. Она вздрагивала от каждого уведомления и каждого звонка, в надежде, что сейчас она услышит тот самый голос. Всё такой же до чёртиков раздражающий, всё такой же до дрожи в коленях родной и очаровывающий. Надеялась услышать своё имя из её уст и вновь почувствовать такие неправильно-приятные мурашки на своей коже. Все эти 20 лет не прошли и дня без ожидания. — Она ушла, Эмили, — сухо констатировал Найджел, от чего даже стоявший рядом костыль со звонким треском упал на пол. — Что? Нет. Нет, нет, нет.. Это какая-то ошибка, Найджел. Подожди, я сейчас..— и хрупкая рука тянется к телефону. — Мы пытались дозвониться, детка, не трать свои нервы лишний раз. Как говорится: с глаз долой, из сердца вон. В тот миг мир Эмили словно перевернулся с ног на голову, а это самое сердце разбилось. Разбилось на столько мелких кусочков, что собрать его хотя бы немного казалось чем-то невозможным. Чем-то, чего ей больше и не нужно будет никогда. Она не верила, просто не могла. Не могла Андреа, её Энди, просто уйти, не оставив после себя даже записки, даже пары слов. Нет, значит, она должна вернуться. Она просто обязана. Обязана попросить прощения, стоя на коленях, за Париж, за кучи дизайнерских вещей, за переживания за неё. Хотя не нужны были Эмили даже эти извинения, ей нужно было всего лишь одно тёплое, крепкое объятие, один нежный поцелуй и одно обещание, что она больше так не сделает, больше не исчезнет. Возможно планка Эмили Чарлтон упала слишком низко, но кого это волнует? Зачем ей переживать о такой мелочи, когда место напротив, когда-то мозолившее ей глаза совершенно не вписывающейся во всю эту глянцевую атмосферу девушкой, отдавало сейчас странным, очень пустым холодом. Тем самым, который начнёт преследовать её каждый последующий день. Имя Андреа Сакс совсем скоро забылось в привычной суматохе, все эти заголовки о бросившей Миранду Пристли негодяйке быстро надоели людям (вот только бросила она не только Миранду), пропали точно так же, как и она сама. Эмили стала такой, что иногда её ядовитых речей и холодного взгляда боялись даже больше, чем гнетущего молчания и поджатой губы Миранды. Для всех она стала бесчувственной стервозной сукой, карьеристкой до мозга костей, вот только кто бы знал, сколько она проплакала над коробкой. Той самой, что однажды оказалась под дверью её квартиры, с бумажкой с до боли и скрежета в зубах знакомым почерком, в которой лежала дизайнерская одежда, привезенная из того самого проклятого Парижа от лучших мастеров. «Видишь ли, я привезла кучу нарядов, но ходить мне в них некуда. И я была бы рада, если бы ты выручила меня и забрала их себе:)

... И прости меня трусиху, Эми. Удачи.»

В тот вечер что-то в ней было сломано окончательно и бесповоротно. Эмили Чарлтон в будущем вышла замуж; стала тем человеком, на месте которого многие хотели бы оказаться. Заслужила уважение самой Миранды, уважение от других гигантов мира моды. Она сама стала частью этого мира, словно была рождена для этого. Давала интервью, улыбалась настолько идеально, что не верить ей было нельзя. Появлялась на красных дорожках, сверкала сначала в газетах, а потом её имя стало заголовками для статей в интернете. И все были уверены, что она счастлива. Но никто по-прежнему не видел, не видит и не увидит, как она, опухшая от слёз, дрожащая мелкой дрожью, пропитанная табачным дымом, сидела на полу своей гостиной посреди ночи, всё такая же сломанная как и тогда, ровно 20 лет назад, и листала ленту аккаунта той, кто сделала её именно такой, какой она была сейчас.