Подари последний сон

Над зданием внушительных размеров, где таилась жизнь кукольных творений, тихо опускалась ночь. Сумрак поглощал свет в редких окнах, а лёгкий звёздный блеск радовал глаза. Только одна кукла не могла найти себе покоя: корона тяготила его уже давно, а повреждённое лицо слегка скривилось под давящей ношей своей роли в этом спектакле — даже после закрытия. Словно он стал лучиком надежды для остальных, для тех кто ещё не растеряли хотя бы крупицы сладости в своей гнусной жизни... Но, несмотря на маску стойкого и рассудительного правителя, он был так же напуган, как и другие — из‑за незнания того, что их ждёт впереди, если их и впрямь запрут вдали от людских глаз. Даже его, казалось кукольное сердце, разрывалось от всех этих вдруг наволившехся проблем за раз. Его пальцы будто онемели, а взгляд был направлен словно в никуда. Но что‑то заставило его поднять своё трепичное тело с пыльной постели, будто не по своей воле, нарушив столь желанные часы тишины в просторах их королевства. Тихо, всё так же грациозно, словно фарфоровый, он покинул собственные покои и вышел навстречу лучам света, что теперь били прямо ему в лицо: он был аккуратен, идеален в темноте, но теперь при свете становились видны каждый кривой шов и каждая трещинка его кукольного тела — лишь аккуратно собранные пряди оставались безупречны, сияя в лёгком свете, словно лунные лучи, свисая с одного из плеч, и излучая лёгкое сияние наравне с уже столь тягостной ему короной. И вот, тихо стуча туфлями по паркету, он уже знал, кого собирается побеспокоить в столь поздний час, чей лик так жаждал он увидеть перед сном. Словно тень, без стука, без приветствия, он ввалился в покои верного слуги, теряя изначальную осанку, точность действий и уверенную походку. Одарив спокойным взглядом придворного шута, который, к его удивлению, тоже не спешил ко сну. Сказать, что шут был поражён столь позднему визиту — ничего не сказать. Вялая и усталая светлая фигура непривычно нагло упала на кровать, заняв чужие ноги своей головой, а одна из рук была вытянута вместе со слабо сжатой в ней короной. Всё так же тихо, всё так же без слов он сам пришёл в лапы свихнувшемуся зверю, с того самого дня. Вальяжно, всё так же аккуратно, но словно более открыто, он устроился в чужих ложах, оставляя, наверное, не совсем верного слугу в недоумении и без ответов… Хотя прямо здесь, прямо сейчас они понимали друг друга без слов: Джестин понимал, что его правитель уже давно трещит по швам от навалившегося давления своего статуса и чужих ожиданий, а Кровнус видел, как тихо догорает ментальное здоровье его приближённого слуги, жалея, что в тот момент зарабел протянуть руку помощи. И вот шут уже тянулся к тихому оружию — к топору, с которым делил кровать не первую ночь по неясным причинам перевёрнутого мышления самого владельца этих покой. Его рука дрогнула на рукояти, когда тишину разорвал сиплый и усталый голос — без тех ноток авторитета, словно говорящий обращался к нему на равных: — Твой правитель нуждается в покое… Прошу, подари мне последний сон, Джестин… Он словно знал, словно чуял собственную смерть, принимая её не как что‑то неизбежное, не как что‑то неуместное, а словно дар — дар и шанс освободиться от оков, сбежать от собственного статуса и, наконец, перестать дарить ложные надежды своим людям, что искали в нём спасителя. Сжимая пальцы, покрытые трещинами, на столь тяжёлой для самого Кровнуса короне, он так и не взглянул на лишённого части своей маски. Его лицо… Он помнил каждую черту, каждую деталь этой тёмной массы, словно в первый раз. Невольно, по какой‑то невнятной ему причине, он повернулся к тому лицом, словно говоря: «Вот он я, руби, подари мне наконец покой…» Но чужой взгляд заставил его даже усомниться в собственном решении, всего на пару мгновений, столкнувшись с секундным промедлением в движениях придворного шута. Но пальцы Джестина лишь сжали оружие сильнее. Тихо замахнувшись и убирая топор за голову, он смотрел прямо в этот тихий омут усталых глаз — усталых и принимающих свою судьбу, согласных быть лишёнными последних крупиц жизни. Пока улыбка впервые тронула губы этого обычно фарфорового лика, когда с громким и болезненным хрустом топор пронзил воздух и чужую шею, расщепляя на собственных ногах, чужую жизнь в щепки. Это было не так громко, как может вам показаться, но в ушах Джестина это звучало как звон цирковных колоколов прямо над головой. Чужие пальцы наконец разжались, выпуская когда‑то столь тягостный трофей своего статуса, сохранив на своём лице всю ту же сладкую и мягкую улыбку только для него... Только для своего придворного шута.