Год тишины в одном звуке

Настоящее. Шанхай. Ижань проснулся первым, когда за шторами только начинало светлеть, и какое-то время лежал, не открывая глаз, потому что тело не сразу сообразило, чьё дыхание у него рядом, и пыталось из этого собрать обычное утреннее «где я», и не собирало, потому что обычное «где я» в последний год было «у себя», и в это самое «у себя» прямо сейчас не вписывалось чужое тепло. Потом он открыл глаза, и память вернулась. Они так и не разъединили рук. Где-то на каком-то невыясненном этапе ночи, не сговариваясь и не произнеся об этом ни слова, они оба перешли из сидячей позы в лёжа на бок, друг к другу лицом, и заснули поверх одеяла прямо в одежде — в рубашке, в джинсах, в футболке, в тренировочных штанах. Юнь Ци сейчас спал в этой же позе, в которой и заснул, на боку лицом к нему, с правой рукой, всё ещё лежавшей у Ижаня на запястье. Кисть была расслаблена, пальцы во сне приоткрылись. На лице у Юнь Ци, во сне, не было того сосредоточенного выражения, с которым он за последний год держал свой публичный профиль; рот был чуть приоткрыт, ресницы лежали тенью, на скуле у виска шла тонкая красная полоса — отпечаток от складки наволочки. Ижань смотрел на это и не двигался. Он понимал, как именно сейчас работает его тело. Оно уже сложило для себя обычное утреннее задание — то самое, бангкокское, к которому он за тот короткий месяц привык так, что задание это включалось у него до того, как он успевал его подумать. Подняться тихо. Не качнуть матраса. Нащупать ногой пол. Дойти до тумбочки, взять телефон. Проверить, не написал ли Чжао. Прочитать расписание. Дойти до ванной. Не включая верхнего света умыться. Поспи ещё, Бубу. Уйти. Ижань замер. Последнее звено он за последний год не произносил — не имел повода, потому что давно уже не просыпался в одной комнате с тем, кому эти слова были обращены. У него в Бангкоке это была одна непрерывная фраза, которую он год назад произнёс утром в смятой постели Юнь Ци, и уехал в Пекин, и год потом не позволял себе её ни вспомнить, ни разобрать на составные части. А она, оказывается, никуда не уходила. Лежала в нём собранная. Сейчас он лежал в шанхайском номере, рядом с тем, кого этой фразой год назад выгнал в душ, и тело предлагало ему ровно её, целиком, к выполнению. Он не пошевелился. Это было новое и странное физическое усилие — не двигаться. Гораздо более странное, чем подняться: подняться было автоматом, а лежать рядом было движением против автомата, и он отчётливо чувствовал это сопротивление в каждой мышце спины и плеча. Он лежал на боку, лицом к Юнь Ци, не сводя глаз с его руки, всё ещё лежавшей у него на запястье, и медленно, очень медленно, в течение, может быть, пяти минут, разрешал себе остаться в этой позе. За окном понемногу делалось светлее. За шторами проступали серо-голубые квадраты. В коридоре отеля где-то далеко проехала тележка, и до Ижаня дошёл слабый звон посуды для рум-сервиса. На тумбочке у Юнь Ци экраном вниз лежал его телефон. Свой собственный Ижань вчера, кажется, тоже там оставил — он не помнил точно, где именно. Чжао наверняка уже что-нибудь написал. Расписание наверняка уже что-нибудь сдвинуло. Сяо Линь наверняка уже выгуливала Стара. Это всё было верно, и всё было снаружи, и всё могло подождать ровно столько, сколько ещё дышал во сне человек напротив. Юнь Ци пошевелился. Не проснулся — повернул голову, прижался щекой к подушке плотнее, выдохнул, и его рука у Ижаня на запястье чуть сжалась во сне, и тут же расслабилась обратно. Ижань почувствовал этот короткий захват кожей. Это был его собственный год, который весь сейчас сидел в этом маленьком бессознательном сжатии. Юнь Ци, может быть, весь этот год так и спал — выставив руку в ту сторону, где Ижаня не было; Ижань почему-то знал это так ясно, будто видел. Сейчас Юнь Ци спал и сжимал чужое запястье, потому что Ижань впервые за этот год к утру был на этой стороне кровати. Ижань осторожно перевернул руку и переложил пальцы Юнь Ци к себе в ладонь, чтобы тому было удобнее держаться. Юнь Ци во сне доверчиво это позволил, и тёплые расслабленные пальцы легли ему в горсть. Юнь Ци открыл глаза не сразу. Сначала чуть нахмурился во сне — поймал какое-то изменение, которое мозг ещё не успел квалифицировать, — потом открыл один глаз, потом второй. Ижань видел, как у него зрачок секунду подстраивался к утреннему свету, как глаз переходил из сна в комнату, и как у самого Юнь Ци через лицо прошла очень короткая, очень узкая работа: понять, где он. Доли секунды. Потом он увидел Ижаня. Ижань ждал, что произойдёт сейчас. У Юнь Ци в первую долю секунды, до того как он успел собрать лицо, прошло маленькое тёмное движение под кожей у скулы — не выражение, а только намёк на выражение, узкая тень того узнавания, с которым он за последний год просыпался каждое утро. Юнь Ци, ещё не проснувшись окончательно, был готов опять обнаружить, что рядом никого. Ижань увидел эту готовность раньше, чем Юнь Ци её на себе осознал, и понял, что у него есть, может быть, секунда на то, чтобы её перехватить. — Я здесь, — сказал он тихо. Юнь Ци посмотрел на него. — Я знаю. — Сейчас узнал. — Сейчас узнал, — подтвердил Юнь Ци. Голос у него был утренний, низкий, сиплый. — Тело быстрее головы. — Я знаю, — сказал Ижань. — У меня сейчас тоже так было. Минут пять назад. Юнь Ци смотрел на него. — Что было. — Я почти встал к телефону. — Ижань говорил ровно, без оправдательной интонации, как называют факт. — Я не подумал, что встаю. Тело хотело встать. Я его остановил, но мне это стоило усилия. Я хочу, чтобы ты это знал. Юнь Ци моргнул, поглубже вдохнул, прижал ладонь Ижаня к собственному запястью с другой стороны, как будто проверяя, что рука ещё там. — И сказать мне «поспи ещё», — сказал он. Это прозвучало не упрёком. Просто вопросом, на который оба знали ответ. — И сказать тебе «поспи ещё», — повторил Ижань. — А потом уйти. — И потом уйти. У меня это одна фраза. Я только что её услышал у себя в голове целиком. Я не знал, что она у меня одной фразой собрана. Юнь Ци молча кивнул. Они помолчали. В комнате слышен был только кондиционер и где-то далеко, за стеклом, утренний шум Шанхая, готовящегося к рабочему дню. Юнь Ци смотрел Ижаню в лицо и о чём-то думал. Ижань ждал. У него под пальцами лежала тёплая чужая ладонь, и он ничего больше не делал, кроме как держал её. — Я тоже хочу сказать одну вещь, — сказал Юнь Ци наконец. — Раз уж мы сегодня так. — Скажи. — Я весь год тебе отправлял голос. Ты весь год отвечал сердечком. — Юнь Ци говорил тихо, очень ровно, не отводя глаз. — Я научился это принимать. Я научился думать, что это и есть твой способ. Что я не должен ждать большего. Ижань молчал. — Не ставь мне сердечко, — продолжил Юнь Ци, — если ты можешь сказать словами. Ты сейчас одним «я здесь» сделал больше, чем годом этих маленьких красных. Я не хочу обратно к ним. Он помолчал секунду. Потом добавил, тише: — И «поспи ещё» — никогда больше как приговор. Я этой фразы за год до сих пор не отмыл. Ижань выслушал это до конца и не стал ничего сглаживать. Он не сказал ни «прости», ни «я не хотел», ни «я не понимал». Он смотрел Юнь Ци в глаза и медленно поднял ту самую руку, в которой держал чужую ладонь, и поднёс её к собственным губам. Прижался к тыльной стороне на одну долгую секунду. Опустил обратно. — Хорошо, — сказал он. — Я не буду. И помолчав, добавил тихо, как будто проверив на себе: — Сейчас. Так. Юнь Ци услышал эту фразу не сразу, прошла секунда. Потом услышал её всю целиком — со старым «Не сейчас, не так», вложенным в подкладку, с Бангкоком, с тем утром, с годовым весом непроизнесённого. Ижань её произнёс просто. Так, как произносят то, что только что наконец стало можно произнести. Тихо. Простой констатацией. С маленьким облегчением в самом конце «так». Юнь Ци закрыл глаза. И тогда, в первый раз за это утро, что-то у него под рёбрами по-настоящему отпустило — медленным размытым ослаблением чего-то, что он за последний год привык носить как ежедневный вес. Он слышал, как у него самого выровнялось дыхание. Он не сразу открыл глаза. Когда открыл, Ижань всё так же смотрел на него. — Иди сюда, — сказал Юнь Ци. И Ижань пришёл — то есть никуда особенно не двинулся, потому что был уже рядом, а просто наклонил голову. Юнь Ци притянул его за затылок ближе. Их губы оказались в полусантиметре друг от друга. Юнь Ци чувствовал тяжёлое дыхание Ижаня на своих губах, видел его расширенные зрачки совсем рядом. Кончиком языка медленно провёл по нижней губе Ижаня. И наконец поцеловал. Это был не такой поцелуй, какими они целовались в Бангкоке, и не такой, каким мог бы быть поцелуй вчера у стены в коридоре. Этот шёл за словами, которые они только что сказали друг другу, и был как бы их продолжением — другим средством, через рот, через губы, через короткое утреннее дыхание. Ижань целовал медленно. Юнь Ци отвечал так же. У них впервые за этот год не было «успеть», не было «пока никто не зашёл», не было «нам через семь минут на площадку»; у них было утро, тёплая помятая постель, два тела в одежде, и кондиционер, и тишина, и Шанхай за окнами, который пока обходился без них. Юнь Ци потянулся к пуговицам на рубашке Ижаня и стал расстёгивать их сверху вниз. Ижань не помогал — смотрел ему в лицо. Когда пуговицы кончились, Юнь Ци развёл полы рубашки и снял её с плеч. Под рубашкой была белая футболка. Юнь Ци потянул и её. Ижань поднял руки. Футболка ушла туда же, где осталась рубашка, на пол. И там, на левой ключице, ближе к плечу, были две тёмные родинки. Юнь Ци смотрел на них целую секунду. Это, оказывается, была отдельная вещь — смотреть на них наяву, в плотном утреннем свете, через стену от рабочего дня, который начнётся через час с небольшим, в номере, где ещё двенадцать часов назад он лежал один и не отвечал на «Ты спишь?». Год он искал эти две точки глазами под расстёгнутыми чужими воротами, бессознательно, не отдавая себе отчёта; год он узнавал по ним людей, которые ими не были; год они существовали у него только в голове, как маленькое доказательство, что Бангкок был. Сейчас они опять были на месте, на той же ключице, в той же конфигурации, чуть ближе друг к другу, чем казалось в памяти. — Я их искал, — сказал Юнь Ци. — Я знаю. — Каждый раз, когда у тебя был расстёгнут ворот. — Я знаю, — повторил Ижань. — Я видел, как ты искал. Юнь Ци наклонился и поцеловал первую. Потом провёл языком к второй и поцеловал её тоже — просто признавая факт: они тут, и он их нашёл, и больше не надо искать. Ижань под его губами очень коротко выдохнул сквозь зубы и положил Юнь Ци ладонь на затылок, и пальцы у него на затылке мелко подрагивали. Юнь Ци почувствовал эту дрожь кожей — там, где подушечки пальцев лежали у основания черепа. Он поднял голову. Ижань смотрел на него. Зрачки расширились так, что радужка стала узким тёмным ободком. Лицо ещё держалось — привычно, почти спокойно, — но взгляд уже нет. Взгляд скользил по Юнь Ци медленно, жадно, с такой открытой голодной внимательностью, что кожа отзывалась раньше, чем к ней прикасались: от губ к подбородку, к кадыку, ниже, к ключицам, к вырезу чёрной футболки, к груди под тонкой тканью. Юнь Ци сглотнул. Ижань увидел, как дернулся кадык, и посмотрел туда — не быстро, не украдкой, а так, будто выбирал место ртом. — Смотришь, как будто собираешься съесть, — сказал Юнь Ци. Ижань поднял глаза. Не улыбнулся. — Собираюсь. Юнь Ци рванулся к нему сам, и поцелуй сразу стал голодным, мокрым, с зубами, без прежнего осторожного обхода. Ижань ответил так же — резко, почти сердито. Его ладони скользнули под футболку Юнь Ци, прошли по животу, вверх по рёбрам, к груди; большие пальцы нашли соски и провели по ним с нажимом. Юнь Ци выдохнул ему в рот. Потом Ижань отстранился, приподнял ему футболку выше и наклонился — лизнул сосок, один, потом второй, сухим языком, дразняще, почти без давления. Юнь Ци выгнулся ему навстречу, и тогда Ижань взял его грудь ртом — влажно, с нажимом, с коротким посасыванием, от которого у Юнь Ци из горла вырвался звук. Юнь Ци сам сорвал с себя футболку до конца, отшвырнув её куда-то на пол. Потом толкнул Ижаня на спину и навис над ним, тяжело дыша, с таким лицом, будто ещё одно лишнее слово могло его разозлить. Ижань потянулся к нему обеими руками. Юнь Ци поймал одну. Поднёс к губам. Поцеловал костяшки, медленно, одну за другой, потом перевернул ладонь и прижался ртом к центру. Кожа пахла мылом, теплом, им — не парфюмом, не гримом, а тем интимным запахом, который оставался на пальцах после сна, после кожи, после того, как человек всю ночь был рядом. Юнь Ци провёл языком по линии ладони. — Я скучал по твоим рукам, — сказал он, не поднимая головы. — По тому, как они пахнут. По тому, как ты ими меня трогаешь. Ижань шумно вдохнул. Юнь Ци посмотрел на него из-под ресниц и взял его указательный палец в рот. У Ижаня перехватило дыхание, и из груди вырвался низкий сорванный стон. Юнь Ци почувствовал, как от этого звука его собственное тело стало горячим сразу, без перехода. Он взял второй палец, провёл языком между ними, глубже, влажно, не отводя глаз. Ижань смотрел на его губы так, будто сейчас сорвётся. Юнь Ци выпустил пальцы. — Громче, — сказал он тихо. Ижань сжал челюсть на долю секунды — старым движением, почти незаметным. Юнь Ци увидел. — Не сдерживайся. Ижань выпустил стон сквозь приоткрытые губы. Поцеловал его горло. Лизнул кадык снизу вверх, чувствуя под языком движение, дрожь, соль на коже. Ижань запрокинул голову. Юнь Ци прикусил осторожно, потом сильнее, там, где кожа тонкая и горячая, и Ижань застонал уже не пряча звук, открыто, так слышно, что у Юнь Ци прошла мелкая горячая волна вдоль позвоночника. Год тишины в одном звуке. Он не стал думать об этом дальше. Ижань выгнулся под ним, руками вцепился в его плечи, потом провёл ладонями ниже, по спине, к пояснице, под резинку штанов, сжал ягодицы и потянул к себе. — Ещё, — выдохнул он. Юнь Ци поднял голову. Ижань под ним был растрёпанный, с мокрыми губами, с расширенными зрачками, с красными следами на горле. И смотрел так, что у Юнь Ци в животе стянуло почти болью: голодно, открыто, жадно, не стесняясь собственного желания. Юнь Ци быстро снял с него джинсы. Ижань помог — дёрнул ремень, расстегнул пуговицу, сам стянул ткань с бёдер, нетерпеливо, неловко. Юнь Ци избавился от своих штанов следом. На несколько секунд они оба сбились в этой одежде, в простынях, в дыхании, и это только сильнее разозлило тело. Когда между ними не осталось ничего, взгляд Юнь Ци потемнел от желания. Ижань лежал перед ним полностью открытый, горячий, с напряжённым животом, с членом, твёрдым и влажным у головки, с руками, сжатыми в простыне. Ижань под этим взглядом не отвёл глаз — наоборот, медленно развёл бёдра, открываясь сам, спокойно, без стыда. И от этого сочетания полной уязвимости позы и полного отсутствия смирения в глазах у Юнь Ци окончательно сорвало остатки аккуратности. Он накрыл его собой, прижал бедром, поймал ртом новый стон. Их члены соприкоснулись, скользнули друг о друга горячей кожей, и оба одновременно выдохнули так резко, будто их ударило. Ижань сразу подался вверх, навстречу, не ожидая, не проверяя, не останавливая себя на середине движения. Юнь Ци опёрся на локоть, второй рукой скользнул между ними и обхватил их обоих. Ижань не отводил взгляда. Наоборот — смотрел в ответ, требовательно, почти вызывающе. Юнь Ци начал двигать рукой — медленно, чтобы почувствовать вес, жар, влажность, как кожа скользит о кожу, как Ижань под ним пытается удержать взгляд и не всегда может. Большой палец прошёл по головке Ижаня, собрал влагу, размазал по обоим. Ижань дёрнулся, бедро ударилось о его бедро, пальцы вцепились ему в спину. — Сильнее. Юнь Ци подчинился. Темп сразу стал плотнее, жёстче, голоднее. Ижань больше не молчал. Звуки выходили из него неровно: короткие, низкие, иногда ломались на вдохе, иногда превращались в почти невнятное «ещё», и с каждым становились громче и свободнее, без попытки спрятать звук в плечо или подушку. Ижань вцепился в него уже обеими руками, ногти прошли по лопаткам. Юнь Ци лизнул соль с его кожи, поцеловал мокро под челюстью, прикусил мочку уха и потянул зубами. Ижань выругался почти беззвучно, тут же зажал рот ладонью — по привычке, быстрее мысли. — Громче, — сказал Юнь Ци. Ижань закрыл глаза и убрал руку. Юнь Ци снова двинул рукой, сильнее. Ижань выгнулся так, что грудь прижалась к его груди, член скользнул в кулаке, дыхание сбилось в открытый стон. Темп стал неровным, слишком быстрым, потом снова собрался. Рука Юнь Ци работала уже почти вслепую, по звукам и рывкам бёдер. Ижань первым потерял ритм: стон сорвался, стал выше, тело напряглось под Юнь Ци, пальцы больно сжали его плечо. Юнь Ци почувствовал, как тот кончает в его руке и между их животами, горячо, резко, с открытым ртом, не заглушив ни одного звука. Юнь Ци продержался ещё несколько движений. Потом Ижань, ещё не отдышавшись, обхватил его шею, притянул к себе и прошептал прямо в губы: — Бубу. Не ласково. Голодно. И Юнь Ци сорвался на этом слове — на голосе, на взгляде, на том, что Ижань больше не молчал. Он кончил, уткнувшись лбом ему в плечо, сжимая его так крепко, что потом наверняка останутся следы от пальцев. Несколько секунд они не двигались. Дышали — грубо, рвано, живо. Юнь Ци первым поднял голову. Ижань смотрел на него снизу, с влажными губами, с расширенными зрачками, с лицом, на котором уже нечем было прикрыться. На щеке у него блестела влага — пот или слеза, Юнь Ци не стал разбирать. Провёл большим пальцем по скуле, собрал её. Ижань на секунду поймал его палец губами и отпустил. Юнь Ци выдохнул, почти усмехнулся, но не смог до конца. Лёг рядом, на спину, тяжело, без сил, и потянул Ижаня за руку к себе. Тот придвинулся сразу. Где-то близко, у самой кожи, у Ижаня прошло одно короткое ощущение. Юнь Ци только что трогал его не так, как раньше, не так, как тогда. Не лучше и не хуже — иначе. Появилась какая-то новая точность, новое умение ждать. Ижань не дал этой мысли подняться выше. Просто положил голову Юнь Ци на плечо и закрыл глаза.

***

Потом они долго лежали, не разъединяясь. Это было ровно как тогда в Бангкоке — что они лежали потом, не торопясь возвращать тела в обычное положение, — и при этом нисколько не как тогда, потому что тогда никто из них не знал, что говорить, и тишина между ними была выжидающая, а сейчас тишина была другая. У этой тишины не было «и что теперь». «И что теперь» уже произошло вчера на стуле и сейчас в кровати, словами, не намёками. Сейчас можно было просто молчать, и это молчание никого ни к чему не обязывало. Ижань лежал на боку, лицом к нему. Юнь Ци — на спине. У него ещё гудело в висках, и грудь поднималась и опускалась чаще обычного, и кожа везде была чуть липкой и тёплой. Ижань протянул руку и провёл костяшками пальцев по его щеке. Юнь Ци поймал эту руку. Не сжал. Просто перехватил пальцами за запястье — и опустил эту ладонь себе на грудь. Положил её ровно посередине, чуть выше сердца. На то самое место, где она лежала тогда в Бангкоке, утром после первой ночи, когда Юнь Ци проснулся и обнаружил, что Ижань держит ладонь у него на груди и не убирает. Тогда Юнь Ци не двинулся, чтобы Ижань не успел её убрать. Сейчас он эту ладонь сам туда положил. Ижань ничего не сказал. Только пальцами один раз провёл маленький круг по коже там, где лежала ладонь, как делал вчера через ткань футболки. Сейчас под рукой не было ткани. Юнь Ци почувствовал каждую подушечку отдельно. — Я тебя слышу, — сказал он тихо. — Я тут. — Я знаю. Это были те же три формулы, которыми они обменивались вчера в этом же номере, и сейчас они звучали тяжелее, потому что под ними теперь лежало всё, что было между. Юнь Ци закрыл глаза. Ижань убрал руку с его груди — медленно, не сразу, — и прижался виском к его плечу. Через какое-то время Ижань сказал почти неслышно: — У нас минут двадцать. — Я знаю. — Тебе в душ первому? — Иди ты. У тебя укладка дольше. Ижань тихо засмеялся в его плечо, и Юнь Ци почувствовал этот смех ладонью у себя на спине — как маленькую вибрацию, отдельным дополнительным касанием. Он повернул голову и поцеловал Ижаня в висок, коротко, бытово, как целуют по утрам, когда впереди обычный длинный день и одна, общая постель, к которой можно будет вернуться вечером. Ижань встал.

***

Юнь Ци остался лежать ещё какое-то время, в одиночку, в смятой постели, в которой ещё держалось тепло их обоих. Он смотрел в потолок и думал о том, что вот год назад в Бангкоке он лежал точно так же, в одиночку, в смятой постели, в которой только что не было одного и того же человека, — и тогда тишина в номере была плотная, гулкая, нестерпимая, и у него в горле саднило, и он не знал, как заставить тело перейти в вертикальное положение, и в конце концов встал и пошёл в душ, чтобы под шумом воды на пять минут перестать держаться. Сейчас в номере шумела ровно та же гостиничная вода за тонкой дверью, что и тогда. И Юнь Ци лежал в постели, в одной и той же позе, и слушал её, и тишина была совершенно другая, потому что за этой водой сейчас был человек, который через пять минут оттуда вернётся. Он подумал, что у него сейчас, наверное, очень глупое лицо. И что вокруг никого нет, кроме него и этого потолка. Он улыбнулся в потолок один раз, тихо, без свидетеля.

***

Когда Ижань вышел из ванной с мокрой головой и полотенцем на плечах, Юнь Ци уже сидел на краю кровати и натягивал футболку. — Твоя очередь, — сказал Ижань. — Ты оставил мне горячую воду? — Я же не чудовище. — Спорный вопрос. В ванной Юнь Ци посмотрел на себя в зеркало. На шее у него, у левой ключицы, был след. Не грубый, не явный, но видимый, если знать, куда смотреть. У правого плеча — ещё один. На внутренней стороне руки, у локтя, — третий. Он коснулся пальцами шеи и усмехнулся, потому что Сяо Линь это, конечно, увидит, и всё это, конечно, замажет, и через час он будет сидеть у неё в гримёрном кресле, и её корректор пройдёт по этим точкам ровно, без единого вопроса. Но сейчас следы были его. И впервые за весь этот год след на коже не был доказательством, которое не имеешь права предъявить. Он включил воду и встал под душ. Вода была горячая, чуть слишком, как всегда в этом отеле. Юнь Ци закрыл глаза, подставил лицо. Год назад под такой же водой, в Бангкоке, у него дрожали губы и он не плакал только потому, что душ был громче него. Сейчас он стоял под водой и не делал ничего из того года; стоял и просто грелся, и считал пальцами на собственной шее три маленьких розовых овала, и удивлялся тому, что от этого пересчёта внутри становится спокойнее. Он вышел из душа через пять минут.

***

Когда он вышел из ванной с полотенцем на бёдрах, Ижань сидел на краю кровати уже одетый — в свою вчерашнюю рубашку и в свои джинсы. Волосы у него после душа высохли неровно, на виске одна прядь упала криво. Он был с телефоном в руке. Поднял глаза. — Я заскочу к себе в номер на пять минут, — сказал он. — Переодеться. Чжао мне привёз чистое утром. — Угу. Юнь Ци прошёл к своему шкафу, открыл дверцу, отодвинул ряд рубашек на тремпелях. Их было четыре: серая, белая, тёмно-синяя и чёрная. Он постоял секунду, потом, не оборачиваясь, спросил: — Серая или белая? — А что у тебя сегодня. — Утром интервью, потом портретная съёмка для Synced, обед, после обеда фотосет для журнала. — Тогда серая. Белая под камеры журнала будет мертвить. Юнь Ци кивнул, снял с тремпеля серую и закрыл шкаф. Стянул с бёдер полотенце, повесил на стул. Натянул бельё, брюки, потом рубашку — серую, мягкую, тонкого хлопка, которую любил больше других, — и стал застёгивать пуговицы сверху вниз, не глядя в зеркало, на ощупь, как делал всегда. Дойдя до низа, заправил подол в брюки. Ижань встал с кровати и подошёл сзади. Юнь Ци почувствовал его шаги по тому, как ковёр под ногами Ижаня прогнулся, и по тому, как тёплое плечо чужой рубашки оказалось у него за правым плечом. Он не оборачивался. Ижань поднял руки и поправил ему воротник. Это было одно движение, короткое и бытовое, — он положил пальцы у Юнь Ци по обе стороны воротника, сзади, разгладил заломившуюся внутрь часть и отвернул угол ровно так, как тот должен лежать перед камерой. Тёплая сухая кожа подушечек прошла у Юнь Ци по шее, у самого затылка, в той точке, где у него идёт пульс. Юнь Ци узнал жест прежде, чем понял, что узнал. Это было точно то же движение. Те же пальцы. Та же шея. Тот же отогнутый внутрь воротник. Только тогда они стояли в служебном лифте, в Гонконге, в двадцати секундах падения сквозь восемь этажей, и Юнь Ци тогда схватил Ижаня за запястье и сказал «не надо», и его «не надо» вышло тихим и ровным, с предательски дрогнувшим последним звуком. Сейчас он стоял в собственном номере, перед закрытым шкафом, и Ижань поправлял ему воротник сзади. Сейчас Юнь Ци не схватил его за запястье. Не сказал «не надо». Не отступил. Просто закрыл глаза на секунду, под чужими пальцами на шее, и снова открыл. Ижань разгладил воротник до конца. Подержал руки ещё долю секунды у Юнь Ци на плечах — едва коснувшись через тонкую серую ткань, — и убрал. — Ровно, — сказал он. — Спасибо. И всё. Никто из них не сказал ничего больше. Юнь Ци натянул пиджак, который висел на спинке стула со вчерашнего вечера, и Ижань протянул ему его собственные часы с тумбочки, и Юнь Ци надел часы. Потом Ижань коротко сжал его плечо, забрал свой телефон с тумбочки и пошёл к двери. — Я внизу, — сказал он у порога. — Через десять минут. — Угу. Дверь за ним закрылась тихо. Юнь Ци постоял секунду у закрытой двери, послушал, как затихли шаги по коридору, и потом пошёл к зеркалу проверить воротник в отражении. Воротник лежал ровно.

***

Сяо Линь постучала ровно в семь сорок пять. Юнь Ци ещё застёгивал нижнюю пуговицу на пиджаке, когда дверь открылась, и в номер вошла Сяо Линь — одна, с папкой в одной руке и стаканом с кофе в другой. Она поставила кофе на тумбочку, отдала ему папку и оглядела его быстрым профессиональным взглядом — снизу вверх, сверху вниз, по швам, по складкам. — Воротник лежит хорошо, — сказала она. — Кто-то постарался. Юнь Ци ничего не ответил. Сяо Линь смотрела на него ещё одну короткую секунду, и в этой секунде он почувствовал, что она всё видит — и след у него на шее у самой границы воротника, который она через час замажет, и то, что у него на лице совершенно другое выражение, чем за весь последний год, и то, что Ижаня в этом номере уже нет, но был только что. Она ничего из этого не комментировала. Просто щёлкнула замком на папке. — Стар внизу с Ижанем, — сказала она. — Я его выгуляла в семь. У Ижаня в девять корпоратив, ему уже надо ехать. Машина у входа. Тебя ждут в одиннадцать на интервью, до этого у тебя свободно. Кофе пей в машине. — Хорошо. — Пошли.

***

Внизу у входа стояли две машины — одна Чжао, со своим знакомым водителем, на заднем сиденье которой уже устроился Стар со своей лежанкой; вторая Сяо Линь, чёрная, более незаметная, чем нужно было бы по статусу её клиента, но Сяо Линь специально брала такие. Ижань стоял у двери своей машины, не садился. Ждал. Юнь Ци вышел из вращающихся дверей отеля вместе с Сяо Линь, и Ижань увидел его и коротко улыбнулся ему — одними уголками, как умел только для своих. Юнь Ци подошёл. — Я освобожусь к двум, — сказал Ижань. Просто, в воздух, как сообщают о погоде. — Угу. — Сяо Линь скажет твоему, где я. — Угу. Они стояли друг напротив друга на сером шанхайском тротуаре, в утреннем плоском свете, и оба понимали, что прощаться по-настоящему — лезть рукой в чужие волосы, целовать, обниматься — нельзя, потому что в окнах на втором этаже отеля наверняка кто-то уже стоит с телефоном, и потому что Чжао в полутора метрах от них, и потому что Сяо Линь смотрит на свой планшет и делает вид, что её здесь нет. Поэтому Ижань просто кивнул. — Хорошо работать. — И тебе. Ижань сел в свою машину. Через тонированное стекло Юнь Ци увидел, как он наклонился к Чжао и что-то ему сказал — короткое, рабочее, — и Чжао в ответ кивнул. Машина тронулась. Юнь Ци проводил её глазами до перекрёстка, пока она не свернула. Потом сел в свою, на заднее сиденье, и закрыл дверь.

***

Шанхай за стеклом был утренний, плоский, серебристый, и над крышами уже стояло низкое солнце. Сяо Линь, не оборачиваясь, через плечо протянула ему стакан с кофе и папку с расписанием. Юнь Ци взял. На первом светофоре телефон у него в кармане завибрировал. Он достал его и посмотрел на экран. Ижань. Голосовое. Восемь секунд. Юнь Ци несколько секунд просто смотрел на иконку. Год эта иконка ходила в обратную сторону. Серая капсула от него к Ижаню, иногда сразу две подряд, поздно ночью, после долгого дня; утренний лайк в ответ. Сейчас она пришла к нему. Восемь секунд. Юнь Ци вставил один наушник. Нажал. В наушнике сначала была короткая тишина — Ижань, видимо, сделал короткий вдох прежде, чем сказать. Потом он сказал: — Бубу. Я в машине. У меня двадцать минут до точки. Расскажи, как ты доехал. И всё. Юнь Ци держал телефон у уха и слушал, как капсула сходит на тишину. Восемь секунд. Маленькая бытовая фраза, ровно та, которую за этот год он сам Ижаню отправил, наверное, раз триста — «как ты доехал», «как у тебя там», «расскажи как», — и на которую Ижань весь этот год отвечал маленькой красной иконкой. Сейчас Ижань вернул ему фразу. Голосом. Юнь Ци долго смотрел на телефон. Потом, не убирая наушник, нажал и удержал кнопку записи и поднёс микрофон к губам. Подумал секунду — не о том, что сказать, а о том, каким голосом он это скажет. И ответил, тихо, негромко, своим обычным утренним сиплым голосом, в который сегодня впервые за этот год не нужно было ничего вкладывать сверх того, что у него и так было внутри: — Доехал нормально. Сяо Линь меня везёт в студию, я успею. — Маленькая пауза. — У тебя там не дёрни лицом раньше времени. Сегодня корпоратив, тебя будут снимать вблизи. Береги себя. Отпустил кнопку. Капсула ушла. На экране высветилось: исходящее, девять секунд. Юнь Ци положил телефон экраном вниз себе на колено. Сяо Линь, впереди, повернула голову вполоборота — ровно настолько, чтобы Юнь Ци видел её краем глаза, — и не сказала ни слова. Только короткое маленькое движение в углу её рта он успел поймать боковым зрением, и Сяо Линь сразу же отвернулась обратно к окну, как будто этого движения и не было. За окном машины Шанхай шёл полосами утреннего света. Через минуту телефон у Юнь Ци на колене коротко завибрировал. Он перевернул его экраном вверх и посмотрел. Ижань. Голосовое. Три секунды. Юнь Ци нажал. — Слышу тебя, — сказал в наушнике голос Ижаня. — Бубу. И всё. Юнь Ци не стал прослушивать второй раз. Он положил телефон обратно экраном вниз, прислонился затылком к подголовнику и стал смотреть в окно, как утренний Шанхай идёт мимо, полосами, ровно, серебристо. У него в чате впервые за весь этот год от одного человека к другому шло голосовое сообщение, и от того другого приходило голосовое в ответ, и иконка лайка-сердечка не приходила больше ни от кого.