Сосны шумят, когда нет ни души

После смерти Аламо все стало проще и хуже одновременно. Проще - потому что не нужно делить процент с ублюдком, который вечно ныл про выручку и называл девочек «кисками». Хуже - потому что теперь вся ответственность лежит на Мэдди. Подбор, съемки, продвижение, разборки с клиентами, которые думают, что раз это «взрослая индустрия», то можно не платить. Можно хамить, угрожать, писать в директ: «я знаю, где ты живешь, шлюха». «Бей первой, детка, - говорила ей мать. - Бей первой, потому что второй удар ты можешь не пережить». Мэдди бьет первой всегда. Это единственное правило, которое она не нарушала никогда. Они с Кэсси сидят в доме Нейта. С бассейном, который никто не чистит уже три месяца, и с видом на холмы, который раньше стоил полтора ляма, а теперь стоит нихуя, потому что полиция опечатала половину комнат и приходит с обысками каждый гребаный вторник.  Мэдди поклялась себе, что ненавидит каждую гребаную плитку в этом особняке.  «Господи, какой же это кошмар, - думает Мэдди каждое утро, открывая глаза и понимая, что она все еще здесь. - Какой же это, нахуй, кошмар». Но деваться некуда. Кэсси не может продать дом - слишком много вопросов и слишком много долгов, которые оставил после себя Нейт Джейкобс, царствие ему небесное, если они вообще существуют, эти небеса. Снимать квартиру в Лос-Анджелесе с текущим бюджетом, когда ты тянешь на себе пять моделей и платишь адвокату, который пытается отмазать Тори от обвинений в проституции? Смешно. Так что Мэдди спит в гостевой. «Я в двадцать лет - старуха, в тридцать - труп», - где-то читала она. По ночам здесь тихо. Слышно, как работает холодильник на первом этаже. Слышно, как ветер гуляет по гравию. Слышно, как где-то в стенах скребутся мыши. Мэдди засыпает под звук собственного дыхания, стараясь не думать, что она, блять, Перес, лучшая девушка, капитан команды поддержки, та, кого боялись и хотели, теперь спит в доме лучшей подруги, которая трахнула ее парня, а потом вышла за него замуж, и вот этот парень теперь мертв, а подруга жива и дышит через стенку. Ирония такая, что даже Скарлетт Йоханссон сценарий бы не вывезла. «Все, что нас не убивает, делает нас сильнее». «Зачем?» - спрашивала она себя потом. Ответ пришел через три дня, когда она увидела Кэсси в аптеке, набирающую снотворное и бинты. Кэсси не заметила ее. Кэсси выглядела так, будто уже умерла. Первые две недели Кэсси не приходит. Мэдди даже рада. Думает: «отлично, пусть гниет в своей кровати с видом на сад, мне насрать. Пусть гниет в кровати, где она трахалась с Нейтом. Пусть гниет, пусть сгниет, пусть ее сожрут эти гребанные мыши, которые скребутся в стенах». Она просыпается сама.  Пьет кофе из новой кофемашины, которую купила на первые бабки с девочек. Потому что Кэсси, конечно, Кэсси, но бизнес есть бизнес. Девочки должны работать. Тори должна улыбаться в камеру и делать вид, что ей нравится, когда мужики в комментариях пишут про ее «славный ротик». Мишель должна платить за квартиру. Джули должна кормить свою кошку. Мэдди делает вид, что этот дом - просто офис и ее рабочее пространство.  Не место, где ее столько раз предали.  Не место, где недалеко, человек, которого она когда-то любила (Нейта - любила ли? или просто привыкла?), умер от укуса гребанной змеи. «Змея, которая не может сбросить кожу, погибает». Нейт не смог сбросить кожу. Сдох. Как и заслужил. Мэдди почти не плакала. «Ну вот и все. Ты был мудаком. Ты бил меня. Ты унижал меня. Ты трахал мою лучшую подругу, а теперь ты просто кусок дерьма в сосновом ящике».  Ей стало легче? Нет. Не стало. На третью неделю Мэдди просыпается от того, что кто-то возится с дверной ручкой. Часы на тумбочке показывают 02:14. Сердце ухает в пятку, потому что инстинкты, но потом она слышит дыхание. Мэдди узнала бы его где угодно, даже сквозь стену, даже сквозь сон, даже если бы оглохла на одно ухо. - Мэдди? - голос Кэсси тихий. Как у ребенка, который пришел к родителям после кошмара, только Кэсси - не ребенок, и Мэдди ей не мать. - Можно я... можно я лягу с тобой? Мэдди хочет сказать «проваливай нахуй». Правда.  Слова уже складываются в горле, острые, как осколки того бокала, которым она когда-то запустила в стену за спиной Нейта. Бокал разбился, осколки впились в штукатурку, и Нейт тогда сказал: «ты психопатка, Перес», а она ответила: «а ты гнида, Джейкобс. Мы друг друга стоим». Но Кэсси стоит на пороге. В одной майке и нижнем белье. В свете луны, который пробивается сквозь жалюзи, видно, как сильно дрожат ее плечи. Как вздрагивает ключицы. Как блестят глаза - влажные, красные, не от слез даже, а от того, что она уже выплакала все, что можно. - Один раз, - говорит Мэдди сквозь зубы. - Один гребаный раз, и если ты дернешься во сне, я вышвырну тебя. Поняла? Кэсси кивает. Заползает под одеяло.  Сворачивается в клубок на самом краю кровати, кажется, не боясь упасть. Мэдди отворачивается к стене, заставляет себя дышать ровно, медленно, как на йоге, которой она никогда не занималась, потому что йога - это для белых девчонок в леггинсах за двести баксов, а не для таких, как она. «Сосны шумят, когда нет ни души», - вертелось в голове. «Сосны шумят, когда нет ни души». В этом доме сосен нет. Только пальмы за окном, и они не шумят. Утром Мэдди просыпается не к стене. Она просыпается, уткнувшись носом в затылок Кэсси. В блондинистые волосы, которые пахнут дешевым шампунем. Пахнут клубникой. Руки Мэдди лежат на талии Говард. Обнимают ее. И это так естественно, как будто они всегда так спали. Как будто не было того вечера на вечеринке, когда Кэсси убегала в ванную с Нейтом, пока Мэдди искала ее. Как будто не было пяти лет молчания. Как будто не было ничего, кроме этого момента. Того, как Кэсси во сне вздыхает и прижимается спиной ближе, и Мэдди чувствует, как мышцы под ее ладонями расслабляются. Гребанное тепло там, где была одна пустота и зияющая дыра в форме предательства. Мэдди замирает. Сердце колотится так громко, что кажется, разбудит всю улицу, всю гребанную Америку, всех мертвецов на кладбище «Форест-Лоун», где похоронен Нейт. Кэсси во сне вздыхает снова, и Мэдди не убирает руки. «Ненавижу тебя, - думает Мэдди. - Ненавижу. Ты разрушила все, что у меня было. Ты забрала у меня лучшие годы. Ты заставила меня чувствовать себя ничтожеством, потому что даже мой парень выбрал тебя, хотя ты - просто блондинистая кукла без мозгов». «Я должна была прибить тебя еще тогда. В той ванной, где ты спряталась от меня». Она убирает одну руку. Пальцы скользят по ребрам Кэсси, и Мэдди чувствует каждую косточку - Кэсси почти не ест, это заметно. А потом, сама не понимая зачем, Мэдди проводит пальцами по волосам Кэсси. Просто чтобы убедиться, что они такие же мягкие, как кажутся. «Как шелк, - думает она. - Твою мать, как шелк». Кэсси не просыпается. «Я помню чудное мгновенье», - издевательски всплывает в голове. «Какое, нахуй, чудное мгновенье? Чудное - это когда она задушит Кэсси подушкой и скажет полиции, что та сама умертвилась. Чудное - это когда она соберет вещи и уедет в Майами, к чертовой матери, и откроет свой бизнес, и никогда больше не увидит эти тупые блондинистые волосы». Но она не уезжает. Она лежит и смотрит на затылок Кэсси до тех пор, пока солнце не начинает пробиваться сквозь шторы, и не становится слишком поздно притворяться, что она спала. Кэсси приходит не каждую ночь. Иногда через день. Иногда через два, и тогда Мэдди лежит и слушает тишину, и злится, и не может уснуть, потому что тело помнит тепло, а в кровати - холодно и пусто.  «Господи, какой же это кошмар, - думает она. - Я скучаю по ней. Я, блять, скучаю по человеку, которого ненавижу». Иногда Мэдди просыпается уже в обнимку и не помнит, когда Кэсси залезла в постель. Просто открывает глаза - и вот, ее руки снова обнимают Кэсси, и Кэсси вжата в нее, как будто пытается спрятаться от чего-то внутри себя. Иногда Мэдди не спит до трех, специально. Лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок, считает трещины.  Ждет.  И когда дверь открывается и Кэсси говорит своим тихим голосом: «можно?», Мэдди отвечает, не оборачиваясь: - Завали и ложись. Но голос звучит все тише с каждым разом. С каждым утром, когда Мэдди просыпается и видит светлые волосы в пятнадцати сантиметрах от своего лица, и чувствует, как что-то внутри нее ломается. «Нет, - твердит себе Мэдди. - Нет, блять, нет. Я не могу. Не после всего. Не после того, как она...» Но она не договаривает даже в мыслях.  Потому что если договорить - если назвать это тем именем, которое оно заслуживает - тогда все. Тогда рухнет последняя стена. «Истина редко бывает чистой и никогда не бывает простой». Истина в том, что Мэдди Перес больше не представляет своей жизни без Кэсси Говард. И эта истина пахнет просто отвратительно. Ночью она не запирает дверь в спальню. «Случайно», - думает она. «Заебалась просто. Устала. Руки не слушаются». Она не запирает дверь специально. В два часа ночи Кэсси толкает дверь, и та открывается без звука - Мэдди смазала петли на прошлой неделе, потому что скрип мешал спать. Мэдди не спит. Она лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок, притворяется, что дышит ровно. Притворяется, что не ждала. Кэсси ложится рядом. Не на край, а в середину. Ее холодная ступня касается лодыжки Мэдди, и Мэдди вздрагивает непроизвольно, как от удара током, но не отодвигается. «Я жду тебя, как ждут рассвета, как ждут воды в пустыне знойной». Мэдди не ждала никогда. Она брала сама, но сейчас она лежит и ждет, когда Кэсси заговорит. Через пять минут Кэсси говорит в темноту: - Знаешь, я его не любила. -  Что? - Я думала, что люблю, но это было как наркотик. Ты просто принимаешь дозу, чтобы не ломало, а потом доза перестает работать, и ты понимаешь, что ты одна. Мэдди открывает глаза. - Ты поэтому приползаешь ко мне каждую ночь? - спрашивает Мэдди. - Чувство вины? Стыд? Жалость к себе? - Нет. - Тогда что, блять? Кэсси выдыхает. Так, будто несла тяжелый груз и наконец скинула его на землю. - Я приползаю, потому что ты пахнешь домом. Тем, который был до всего этого дерьма. Когда мы были просто Мэдди и Кэсси, и единственной проблемой была тупая контрольная по истории и то, успеем ли мы на распродажу в торговый центр. Я приползаю, потому что когда я рядом с тобой, я не хочу умереть. А когда я одна - я хочу. Каждую гребаную секунду. Я хочу умереть. Мэдди молчит. «Любовь - это не смотреть друг на друга, а смотреть в одном направлении».  Они смотрели в разные стороны. Кэсси смотрела на Нейта. Мэдди смотрела на Кэсси. А Нейт смотрел только на себя. И вот теперь все мертвы, кроме них двоих. Мэдди тянет руку. Находит ладонь Кэсси - холодную, тонкую, с новым маникюром. Кэсси задерживает дыхание и переворачивается, утыкаясь лбом в плечо Мэдди, носом тычется в шею. - Не уходи, - шепчет Кэсси. Губы касаются ключицы Мэдди. - Я никуда не уйду, Кэсс, - отвечает Мэдди. - Я все еще здесь, хотя должна была свалить еще раньше. Долбаная идиотка. - Ты не идиотка. - Заткнись. Они лежат так до самого утра. Мэдди так и не может заснуть. Думает о том, как они дошли до этого. Как она, Мэдди Перес, королева школы, звезда команды поддержки, оказалась в постели с девушкой, которую поклялась ненавидеть до конца жизни. «Я ненавижу тебя, Говард, - думает она. - Ненавижу за то, что ты сделала. Ненавижу за то, что ты слабая. Ненавижу за то, что ты заставляешь меня чувствовать себя слабой». «Ненавижу за то, что когда ты утыкаешься мне в плечо, я не хочу, чтобы это заканчивалось». А потом, когда рассвет пробивается сквозь шторы - бледный, такой же безжизненный, как они обе - и освещает блондинистые волосы, она думает другое.