По краям моей души

Она просыпается всё ещё в ту ночь. Инстинкт заставляет руку тянуться к левой стороне лица — к пустоте под бинтами. Пальцы дрожат, касаются шершавой марли, и только тогда реальность возвращается: тихий скрип кровати, мягкий свет лампы в углу, тяжёлое дыхание Вай на соседней подушке. Всё кончилось. Джинкс мертва. Или нет — они так и не нашли тело. Город медленно затягивает раны, а Кейтлин учится жить с той, которую больше не закроешь. — Опять? — голос Вай хриплый со сна. Она не спрашивает про сны, знает и так. Ладонь ложится поверх волос, мягко отводит их от лица. — Воды принести? Кейтлин качает головой. Затем осознаёт, что тёмный провал слева — это навсегда. Очки для стрельбы больше не надеть. Прицел, которым она так гордилась, исчез вместе с глазом, выжженным кислотным огнём ублюдочной ракеты, когда она прикрывала Энфорсеров у развалин Совета. — Просто… — Кейтлин закусывает губу. — Всё ещё чувствую его. Как будто он смотрит куда-то, куда я не могу. Вай молчит. Что тут скажешь? Она пережила потерю сестры, но не потерю здоровья для дорогого человека. Вместо слов — объятия. Крепкие, почти ломающие рёбра. И Кейтлин на секунду верит, что это можно вытерпеть. Утром ей приносят протез. Механический глаз от лучших механиков Пилтовера — хрусталик из гексатех-стекла, радужка синяя, почти родная. Он не видит. Только отражает свет. Кейтлин смотрит в зеркало: на неё глядит чужая, фарфорово-правильная половина лица и живая, измученная другая. Шрам от виска к скуле — сувенир от войны, которую она не начинала. — Шериф, — зовут её теперь. Она приняла пост после Маркуса, вернее, после хаоса, который он оставил. Молодая, упрямая, одноглазая. Недоверие в участке ощущается физически: некоторые считают её калекой, другие — героиней, но никто не знает, как разговаривать с женщиной, которая на допросах невольно поворачивает голову всем корпусом, потому что левый бок — мёртвая зона. Она компенсирует. Учится стрелять с другой стойки, ставит ноги иначе, слушает шаги за спиной. Вай тренирует её по ночам — без магии, без снисхождения. «Удар слева, Кейт. Ты его не видишь. Учись уворачиваться раньше, чем начнёшь думать». И это работает. Почти. Первое время она ненавидит своё отражение. Снимает протез перед сном и смотрит на пустую глазницу — страшную, багровую, похожую на цветок, который расцвёл на кости. Вай не отводит взгляд. Когда Кейтлин плачет, единственный глаз горит так, что кажется — слёзы текут из обоих. — Ты всё та же, — говорит Вай. — Даже красивее. Шрамы — это карта. Ты прошла через ад, и он оставил тебе пару сувениров. — Я не хотела быть красивой со шрамами. Я хотела видеть. — Значит, будешь видеть иначе. Это жёстко, но по-вай. Кейтлин злится, хлопает дверью, потом возвращается и шепчет: «Прости». Вай только усмехается. Она умеет ждать. Месяцы идут. Кейтлин перестаёт вздрагивать, когда кто-то заходит слева. Она находит новые способы быть полезной: не просто стрелок, но стратег, политик, дипломат. Её слово теперь значит больше, чем когда-либо, потому что она заплатила за него озможностью полноценно видеть. На заседании совета её перебивает какой-то заносчивый советник из Дома Ферроса. Кейтлин медленно поворачивает к нему голову — одним глазом, спокойно и тяжело. — Вы забываетесь, советник. Я вижу вас прекрасно. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что вы не уважаете ни меня, ни закон. Тот бледнеет. В её единственном зрачке — столько холода, что хватило бы на пару ледников Фьордлана. Дома, в их маленькой квартире над участком, Вай иногда застаёт Кейтлин сидящей перед зеркалом. Она смотрит на своё отражение по диагонали, будто пытается рассмотреть то, что скрыто за стеклом. — Ищешь кого-то? — спрашивает Вай. — Себя. Ту, которая умерла в ту ночь. Вай садится рядом. Их плечи соприкасаются. — Она не умерла. Просто стала глубже. Кейтлин смеётся — первый раз за долгое время. Смех выходит горьковатым, но настоящим. Однажды в участок приходит посылка. Деревянный ящик, грубо сколоченный, с пометкой «Из Зауна». Внутри — стеклянный глаз. Не механика Пилтовера, а что-то иное: линза из переплавленного фиолетового гексанита, радужка, вспыхивающая тусклым светом, стоит только взять в руки. Записка от одного человека: «Чтобы ты видела то, что мы видим. Не жалей. — Э.» Она долго держит стеклянный глаз в ладони. Он холодный — не как металл пилтоверских протезов, а как глубинная вода, которую не грело солнце. Внутри, в самой сердцевине, дремлет фиолетовая искра. Гексанит? Нет. Что-то другое. Живое. — Это от Экко? — Вай заглядывает через плечо, хмурится. — Выглядит как бомба замедленного действия. — Он бы не прислал мне бомбу. — Ты уверена? Он обожает подобные вещицы. Кейтлин не отвечает. Она вертит глаз в пальцах, и фиолетовый свет пульсирует в такт её сердцу. Записка короткая: «Чтобы ты видела то, что мы видим. Не жалей. — Э.» Она перечитывает пять раз. «Не жалей» — это о чём? О глазе? О прошлом? О Джинкс? — Я не буду это вставлять, — говорит Кейтлин твёрдо. — Я уже смирилась с повязкой. Вай облегчённо выдыхает. Ночь проходит спокойно. Но наутро глаз оказывается на тумбочке. Кейтлин не помнит, чтобы брала его туда. Фиолетовая искра теперь горит ярче, и когда она касается поверхности, по пальцам бежит слабый разряд — не больно, скорее вопросительно. «Ты готова?» Вай уходит в участок — разбирать дела, которых после войны накопилось на три месяца. Кейтлин остаётся одна. Она сидит перед зеркалом, снимает повязку, смотрит на пустую глазницу. Шрам зажил, но край века всё ещё кажется рваным, как берег после шторма. — Ты не нужен мне, — говорит она глазу. — Я научилась жить без левого. Я попадаю в цель. Я отличаю друга от врага. Что ты мне дашь? Глаз молчит. Но фиолетовая искра вспыхивает — и вдруг Кейтлин видит. Не тем глазом, которым смотрит сейчас. Другим. Тем, которого нет. Перед ней разворачивается картинка: Заун, нижний уровень, трущобы. Ребёнок в лохмотьях держит в руках сломанную куклу. На лице — та же тоска, которую Кейтлин носила в себе месяцы. Ребёнок поднимает голову, смотрит прямо на неё, сквозь расстояние, и шепчет: «Помоги». Искра гаснет. Кейтлин сидит, мокрая от пота. Сердце колотится. Она смотрит на стеклянный глаз, и теперь он кажется ей не артефактом, а ключом. — Что ты такое? — шепчет она. Ответа нет. Но она уже знает. Это не протез. Это окно. Экко переделал гексанит так, что он резонирует с нижним городом — с болью, надеждой, криками, которые не долетают до Пилтовера. «Видеть то, что видим мы» — значит видеть Заун изнутри. Без фильтров. Без башен и золотых шпилей. Кейтлин принимает решение. Она берёт глаз, зажимает его в кулаке и идёт к врачу, который когда-то ставил ей протез. — Установите это, — говорит она. — Оставьте механику Пилтовера в ящике. Врач морщится: «Нестандартный материал, шериф. Мы не знаем, как он поведёт себя с нервными окончаниями». Кейтлин пожимает плечами. «Не жалей» — значит не бойся. Операция длится три часа. Вай ждёт в коридоре, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. Когда выходит врач и говорит: «Всё прошло успешно. Но глаз… он не работает как обычный. Он не видит свет», — Вай срывается с места. Она врывается в палату. Кейтлин сидит на кровати, бледная, с повязкой на левом глазу — но уже другой, тоньше, почти прозрачной. — Сними её, — шепчет Вай. Кейтлин поднимает руку. Отдирает марлю. Фиолетовый глаз смотрит на Вай. Не живой и не мёртвый — иной. В его глубине мерцают огни Зауна, улочки, перекрестки, лица. Кейтлин моргает — и фиолетовый тускнеет, становится почти чёрным. — Я… — Кейтлин трогает лицо. — Я чувствую его. Он не видит того, что видит правый. Он видит иначе. Вибрации. Эмоции. Тепло. Я могу закрыть правый и… и всё равно видеть. Но не предметы. Людей. Их следы. Вай молчит. Она смотрит в фиолетовый глаз, и ей кажется, что сквозь него на неё смотрит не Кейтлин, а кого-то другого – очень измученного, уставшего. Может, сам Заун. — Ты могла выбрать обычный протез, — наконец говорит Вай. — Красивый, из стекла. Чтобы прикрыть дыру. — А я выбрала правду, — Кейтлин улыбается. Кривовато, только правой половиной рта. Но в этой улыбке нет горечи. — Я теперь шериф двух городов, Вай. Пилтовера — правым глазом. И Зауна — левым. И если я не буду смотреть на ту боль, которую причинил мой город, я никогда не заслужу прощение. Вай подходит. Осторожно касается пальцами фиолетового зрачка — тёплого, пульсирующего. Её пальцы не находят шрамов; повязка больше не нужна. Глаз сидит в глазнице как родной. — Он тебя не сожрёт? — спрашивает Вай. — Изнутри? — Если сожрёт, ты вытащишь меня. Ты же умеешь. Вай смеётся — тем же хриплым смехом, каким смеялась когда-то в Зауне, когда жизнь висела на волоске, но они были вместе. Вечером они стоят на балконе участка. Кейтлин смотрит на нижний город. Фиолетовый глаз видит не огни — он видит людей. Женщину, которая плачет в подвале. Мальчика, который украл еду, потому что голоден. Старика, который умирает в одиночестве. — Тебе больно? — спрашивает Вай, замечая, как сжимаются плечи Кейтлин. — Да, — честно отвечает Кейтлин. — Но это нужная боль. Раньше я знала, что Зауну плохо. Теперь я это вижу. Каждый день. Каждую минуту. Она поворачивается к Вай. Правый глаз — синий, человеческий, уставший. Левый — фиолетовый, чужой, бесконечный. — Я справлюсь, — говорит Кейтлин. — Теперь у меня есть два глаза. Просто один из них смотрит туда, куда большинство предпочитает не смотреть. Вай обнимает её. Ночь заливает Пилтовер лунным светом, но в фиолетовом глазу Кейтлин горит свой, подземный, опасный и прекрасный свет — свет города, который она поклялась защищать. И ни о чём не жалеет. Первые две недели фиолетовый глаз видел только то, что не видел никто. Кейтлин закрывала правый — и мир превращался в клубящийся туман эмоций: красные вспышки гнева, синие нити печали, золотистые завитки надежды. Она видела, как Вай злится на утреннем совещании, ещё до того, как та сжимает кулаки. Видела, как новичок-энфорсер врёт про алиби — его страх пульсировал зелёным. Но она не видела предметов. Не видела стола, за которым сидела. Не видела собственных пальцев, когда подносила их к лицу. — Я как летучая мышь, — мрачно шутила Кейтлин. — Слышу ваши эмоции, но могу врезаться в дверной косяк. Вай не смеялась. Она внимательно следила, как фиолетовый зрачок Кейтлин расширяется и сужается без всякого ритма, словно прислушивается к чему-то, недоступному людям. — Экко говорил, что надо привыкнуть, — напоминала Вай. — Ты же не научилась стрелять за день. Кейтлин кивала и продолжала жить. Правый глаз видел мир чётко, левый — не видел почти ничего. Она уже смирилась, что так будет всегда: два глаза, два разных зрения, и ни одного цельного образа. Но через несколько недель что-то изменилось. Она сидела на кухне, пила кофе и смотрела в окно. Обычно левый глаз показывал только мутное марево, похожее на подводное течение. А в этот раз… в этот раз она разглядела очертания. Силуэт соседней крыши. Край подоконника. Свою кружку — она видела её левым глазом! Правда, размыто, как через запотевшее стекло, но всё же. — Вай! — позвала она. — Иди сюда! Вай выбежала из душа, завёрнутая в полотенце, с мокрыми волосами. Кейтлин схватила её за плечи, повернула к свету. — Я вижу твой нос. И рот. Ты… у тебя веснушки. Я вижу их левым глазом. Вай замерла. Потом осторожно коснулась фиолетового зрачка. — И что ты видишь? — Размыто. Как будто смотрю сквозь капли дождя. Но это уже что-то. Они не спали почти всю ночь. Кейтлин экспериментировала: закрывала правый глаз и пыталась ходить по комнате. Спотыкалась, но уже не на каждом шагу. Могла различить дверь и стену. Могла найти стул, чтобы сесть. — Адаптация, — прошептал Экко, когда Кейтлин связалась с ним через старое зауанское радио. — Я так и задумывал. Гексанит перестраивает нейронные связи. Твой мозг учится использовать новый сигнал. Чем чаще ты смотришь левым глазом — тем лучше он будет видеть. — Но почему не сразу? — Потому что ты не машина, Кейтлин. Ты человек. Тебе нужно время, чтобы принять новую часть себя. И глаз тоже должен привыкнуть к тебе. Проходили недели, и чудо становилось привычкой. К тридцатому дню левый глаз видел почти так же чётко, как правый, но с одной особенностью: цвета были другими. Фиолетовое стекло давало всему лёгкий холодный оттенок, как будто мир освещён луной даже в полдень. Кейтлин снова могла стрелять с закрытым правым. Могла водить патрульный автомобиль. Могла читать рапорты, не поворачивая голову всем корпусом. — Смотри, — однажды сказала она Вай, стоя на балконе. — Я вижу звёзды. Обоими глазами. Вай посмотрела на небо, потом на Кейтлин. Фиолетовый глаз блестел — в нём отражалась та же луна, что и в правом, синем. — Ты вернулась, — тихо сказала Вай. — Я никогда не уходила. Просто меня не было видно с левой стороны. Она рассмеялась — легко, свободно. Потом повернулась и поцеловала Вай, и та почувствовала на своих губах влагу от двух глаз — правого, из которого текли обычные слёзы, и левого, фиолетового, из которого слёзы были… другими. Тёплыми. Светящимися. — Спасибо Экко, — прошептала Кейтлин в перерыве между поцелуями. — И спасибо тебе. Что не дала мне сойти с ума, когда я видела только страх и боль. — Теперь ты видишь всё, — ответила Вай. — И страх, и красоту. И звёзды. И мои веснушки. Кейтлин улыбнулась. В её глазах — обоих — горел огонь. Синий и фиолетовый, человеческий и зауанский, свой и чужой, но теперь неразделимый. Она снова стала шерифом, который видит мир полностью. Но помнит, чего это стоило. И никогда не закроет глаза — ни один из двух — перед правдой. Они привыкли к её новому лицу быстрее, чем она сама. Энфорсеры в участке перестали отводить взгляд на второй неделе после того, как Кейтлин сняла повязку навсегда. Новобранец по фамилии Торн, который при ней всегда заикался, однажды ляпнул: «Шериф, а у вас глаза разного цвета — это вы специально так сделали?» — и тут же побледнел, поняв, что сморозил. Кейтлин тогда посмотрела на него обоими — синим и фиолетовым — и спокойно ответила: — Специально. Потому что один город у нас сияет, а второй светится в темноте. Торн кивнул и больше никогда не задавал глупых вопросов. Прошло полгода. Фиолетовый глаз видел уже не хуже правого. Более того — иногда лучше. В сумерках он различал детали, которые правый сдавал с трудом. При ярком свете оба работали одинаково. Разница оставалась только в цветах: левый глаз придавал всему холодный, сиреневый оттенок, и Кейтлин уже не помнила, как мир выглядел без этой тонировки. — Это твоя суперсила, — говорила Вай, когда они лежали в постели, и Кейтлин фиолетовым зрачком рассматривала шрамы на её плечах. — Ты видишь то, что скрыто. — Я вижу, что ты недосыпаешь, — отвечала Кейтлин. — Твои эмоции по утрам серые, как зауанский туман. Ты опять видела кошмары. Вай вздыхала. От Кейтлин теперь невозможно было ничего скрыть — фиолетовый глаз считывал страх и усталость раньше, чем они проявлялись в голосе или жестах. Это делало их ближе. Но иногда — тяжелее. — Иногда мне кажется, что я стала прозрачной, — признавалась Вай. — Ты всегда знаешь, что у меня внутри. — А ты думала, я буду твоим шерифом только на работе? — Кейтлин усмехалась и щекотала её. — Я твой шериф везде. Однажды в участок пришёл Экко. Он вырос — или просто Кейтлин давно его не видела. Подростковая угловатость сменилась жёсткой, прямой осанкой лидера. На поясе — ключ-часы, которые он никогда не снимал. На лице — новая царапина. — Пришёл посмотреть, как поживает моя экспериментальная подопытная, — сказал он, кивнув на левый глаз Кейтлин. — Не подопытная, — поправила она, под конец чуть улыбаясь, с намеком на лёгкую шутку. — а почти добровольный пациент. Экко рассмеялся. Потом достал из кармана маленький отвёртку и фонарик. — Можно проверить калибровку? — Только без снятия, — насторожилась Вай, стоявшая в дверях кабинета. — Она в прошлый раз полдня мучилась с бликами. — Дамы, я профессионал. Экко проверил зрачковый рефлекс — фиолетовый глаз послушно сужался на свету и расширялся в тени. Потом он попросил Кейтлин закрыть правый и назвать предметы в комнате. — Стол, стул, твои часы, трещина на потолке, — перечислила Кейтлин. — И на твоей куртке пятно от чего-то жирного. — Отлично. А теперь скажи, что ты видишь во мне. Не глазами — глазом. Кейтлин замерла. Закрыла правый глаз полностью. Фиолетовый зрачок расширился, погружаясь в тот режим, который раньше был единственным, а теперь — дополнительным. — Ты… — она всматривалась. — Ты несёшь что-то тяжёлое. Не физически. Воспоминание. Про ту ночь. Когда всё началось. Экко опустил фонарик. Его лицо стало серьёзным. — А теперь скажи, что ты видишь во мне, когда смотришь обоими. Кейтлин открыла правый глаз. Мир сложился в привычную картинку — чёткую, цветную, реальную. Экко стоял перед ней — живой, неидеальный, с морщинками вокруг глаз, которых не было год назад. — Я вижу друга, — сказала она. — Который спас меня от слепоты. И который до сих пор не простил себя за то, что не спас Джинкс. Экко долго молчал. Потом кивнул. — Работает, — сказал он сухо. — Ты видишь правду. И левым, и правым. Просто… разную правду. Он собрал инструменты, хлопнул Кейтлин по плечу и вышел. У двери обернулся. — Если когда-нибудь глаз начнёт показывать тебе то, что ты не хочешь видеть… помни: ты сама выбрала его. Он — часть тебя. Не убегай. Кейтлин не убегала. Она ходила по улицам Пилтовера и Зауна, и люди видели её разной: для одних она была суровым шерифом с фиолетовым глазом, для других — женщиной, которая заплатила за мир и теперь смотрит на них без страха и жалости. Дети в нижнем городе тянули к ней руки, потому что знали: тётя Кейтлин видит их даже в темноте. Старики в верхнем городе крестились, когда она проходила мимо, потому что её левый зрачок напоминал им о древних пророчествах — или о старых грехах. Вечером, когда город засыпал, Кейтлин стояла на балконе. Вай обнимала её со спины, положив подбородок на плечо. — О чём думаешь? — спросила Вай. — О том, что я, наверное, единственный человек в мире, который видит звёзды дважды. Правым глазом — как все. Левый — добавляет им фиолетовый ореол. Как будто они светятся не только для Пилтовера, но и для Зауна. — Красиво? — Очень. Только иногда грустно. Потому что я вижу, как далеко ещё нам идти. Сколько боли осталось под землёй. Сколько семей не ужинают вместе. Вай сжала её крепче. — Но ты видишь и то, что мы уже сделали. Кейтлин повернулась. Её глаза — синий и фиолетовый — блестели в свете луны. — Да, — сказала она. — И это помогает не сдаваться. Она поцеловала Вай — легко, как ветер, — и они ушли в дом, оставив звёзды смотреть на пустой балкон. Но Кейтлин знала: звёзды никуда не денутся. Она увидит их завтра. Обоими глазами. Как и всё остальное.