Паническая атака

Олеже с малых лет знакомо то, как ненавязчиво подкатывает паническая атака. Этого даже и понять изначально невозможно — что случилось? Почему к горлу подходит, почему тело напряжено? Почему так мало воздуха? Олегсей прекрасно мог бы описать этот процесс как отдельного человека — Некая подлиза, которая изначально сверкает на тебя глазками невинно, вот слишком мягко для того чтобы быть опасной. И ничего как-то в этот момент не смущает, а потом — боже, это милейшее создание уже третий раз прокручивает нож у меня в животе. Сейчас мысль о том, что с вполне реальным ножом в животе сейчас было бы куда проще приветливо машет ручкой. Вот кому оно сейчас надо? Капризно вопит где-то внутри, но вселенная с ним не церемонится — никогда не церемонилась. Олегсей успевает лишь задержать дыхание перед падением в бездну этого необъяснимого страха. Зрачки расширяются — у страха глаза велики. Люди, хоть чуть-чуть Олеже близкие прекрасно знают это выражение лица. Только вот никакого «Олежа, опять?». Просто темнота Антоновой комнаты. Просто дыхание Антона в соседней — он скоро будет тут. Неосведомленный, спалиться перед которым со своим атаками, огромными глазищами и всем, что писано в его контракте с панической атакой было бы вдвойне стыдно. И признаваться ведь не хочется — Аки знаешь, если я боюсь, я боюсь так, что подо мной дрожит сначала диван а потом и вся комната а потом мы рыдаем на холодном кафеле в ванной. Но ты мол, Антон, не бойся! Сейчас я тут поизображаю умирающего, а потом резко станет всё хорошо и вообще — какая паническая атака? Не встречал такую. Антон, ты же знаешь, что товарищ дипломаторский не боится ничего и никогда. Почему я так глубоко дышу? Душно тут. Окно открыто настежь? А знаешь, пока, мне пора в общежитие. До смешного нелепо, но настолько реально, что эта же реальность и возводит страх на три ступени выше — от Антона надо спрятаться. Жаль конечно, что правило домика когда им по 20 с узелками уже не работает. Олежа читал критерии. Олежа знает, что «ожидание панической атаки порою мучительнее, чем сама атака», что «паническая атака не ограничивается известной, объективной ситуацией». Олежа живёт в этом с первых классов школы, Олежа на этом собаку съел и предусмотренное «Тем не менее, у знающих о своём заболевании пациентов часто могут быть интенсивные панические атаки с очень малыми внешними проявлениями этого состояния.» очень явно в его жизни воплощается. Олежа знает, и у него от этого нервов нет. Умение это скрыть остаётся лишь вопросом времени — сколько он продержится, скрывая приступ и не допуская чужих насчёт этого вопросов. Уже не засчитывается, что легче от сокрытия ему не становится. Это можно перетерпеть, естественно это можно перетерпеть. Но только внутренне всё равно всё сжимается в маленькую точку, всё равно мешает думать, всё равно мешает жить. Не подумайте — лечиться он уже пытался. В столичном психо диспансере его чем только не пичкали под холодным взглядом психиатра. Под взглядом пытливым, догадливым. Под таким взглядом, которым пользовался и Антон и Дипломатор. О, насколько эффективен этот взгляд. Олежа боится этого больше всего — что человека в соседней комнате тяжело обмануть. Мысль, что кто-то рядом узрит паническую атаку бьёт едва ли не сильнее, чем сама паническая атака. И Олежа не находит слова точнее, чем «блядство». На месте не сидится. Бей или беги. «Замри» нет, оно вычислено из этой системы с первого же алгоритма. Хочется убежать. Хочется себя спасти. Он пробует. Пробует продолжить работу, напрягается над этой ноутбучной клавиатурой и пытается не заставить файловского Дипломатора выражаться через 38 опечаток и случайно переключённым с русского немецким. Честно пробует это избитое «назови пять вещей которые можешь потрогать облизать продать ...» и «смотри какая ваще тут зеленая бутылка, она такая зелёная, что аж зелёная..как и ты, блять, зелёный уже.» Это, в какой-то мере помогает, но не сразу. Это очень тяжело. Можно было ещё пойти на свежий воздух, но спускаться пять этажей вниз ЖК на трясущихся ногах значило, что шанс просто навернуться имеет больше баллов, чем что либо другое. Можно выглянуть в окно — У Антона стояла сетка. Ветра почти не было, зато было душно, жарко как для закатного времени, и становится понятно что в трезвость такая погода не приведёт. Это хорошо, если не сделает хуже. Проще было выломать сетку и выпасть вместе с ней. Сжимает пальцы на руках, расчёсывает их — ногти коротки, но режут остро, и царапин в этих условиях добиться неимоверно просто. Нажимает клавишу. Невозможно. Не может отвлечься. Тяжело думать. Олежа сдаётся. Перекладывает ноутбук с колен на диван и летит в ванную — в место, где паническую атаку он переживать привык. Пусть чужая, но всё ещё остаётся тесным, замкнутым пространством где всё тихо, куда никто обычно не заходит и где все стены — кафельные, холодные, на которых даже больно как-то лежать, но ведь именно это сейчас и нужно. Переключить внимание — это важно. А ещё там всё белое — ну чем тебе не мягкая комната из психушки. Залетает в ванную и сразу же жалеет, что прошёл слишком быстро и суетливо. Мироздание — ведь осознание вечности вселенной приходит именно в таких состояниях и просто окружением это уже никак не назвать — кажется нереальным. Мир кажется темнее, чем был до этого — застеленный пеленой ужаса он всегда таким кажется. Душевая кабинка, несколько полотенец по разным крючкам и раковина смотрят на него почти снисходительно. Олежа между плиток может читать «ну наконец-то ты здесь.» Дверь не запирает — забывает об этом. Умывается ледяной водой. Не помогает. Плещет ещё раз. Как о стенку горох. Сползает спиной по стене и садится, о неё же опираясь. Лопатки больно холодит, но это обычно помогает. Крепкая попалась сегодня паническая атака. Вероятно, еще и продолжительная будет. Не заявлялась уже месяца три — Олежа почти решил, что всё хорошо. Олежа на ошибках не учится, и рецидивирующие хоть через год, хоть через полтора приступы кажутся единственными, кто, несмотря ни на что, возвращается. Не отстанет, Олежа знает, точно не отстанет. Может даже участится. Как повезёт, опять же. Это же всегда лотерея. Пытаться не проиграть своей психике — почти как играть в казино. Ставки неумолимо увеличиваются, победа всегда на стороне — кого? Психики, автомата..От перестановки слагаемых сумма не поменяется — Олежа проиграет. Олежа дышит. Вдох на четыре, выдох на семь, вдох на четыре... —Олег, всё в порядке? Блять. Антон голосом низкий, а амбициями высокий. Антон уверенный, что ответ получит тот, который он хочет. Что ванная нужна Олегсею охладиться, ведь жарко — и тогда можно будет ему предложить что-нибудь выпить. Что Олегсей запивает таблетку для головы. Что спешка ни о чём плохом не сигналирузирует. Что беспокойный воздух — абсолютно непредсказуемая и неконтролируемая величина, от того и страшная — это что-то из мира студентов, сдающих зачёты или людей, готовящихся выступать в суде. Что сегодня это не их мир, что они живут в точном, в рассчитанном — в том, что можно быстро понять и невозможно разрушить. Рабочая атмосфера. Дипломатор. Дружеская атмосфера. «Я тебя приобниму, а ты продолжишь писать речь. Это ведь понятно, верно? На каждое действие есть верная реакция и у нас это всё давным давно.. » —Конечно. Я скоро выйду. У меня..— Голос дрожит. Олежа прикладывается всей спиной к стенке вплотную — Антон прикладывается всем телом к двери точно на тот же лад, вслушиваясь. Недоброе предчувствие это что-то не из привычного мира, что то не из точных, и даже не из социальных наук. Что-то изнутри — неидеальное, неровное, измятое сомнениями. Но это что-то настырное. Это «что-то», Антон знает, надо слушать. Антон слушает. Олега за дверью. Олег замедлит с ответом ещё на секунду — двери больше не будет. Рука скользит к скважине — Щупает. Щупает ситуацию и эту же скважину. Дверь открыта и выламывать её не предусматривается. Ситуацию ещё анализировать невозможно. А может и вправду всё хорошо?... —Палец порезал, нужно под холодную воду,—Голос позорно подлетает немного выше, чем требуется, чтобы убедить человека — чтобы убедить такого как Антон человека — что он спокоен. —Олег. Ты же врёшь. Молчание. —Олег? За окнами кричат чужие дети. —Олег! Я зайду сейчас,—Предупредительный выстрел. Убивающий — тот, что в висок, случается тогда, когда Антон открывает эту злосчастную дверь и ступает широко вперёд. Олежа уже знает, что это сейчас будет. Что вопросов будет — захлебнёшься. Что Антон не уйдёт, сколько не проси. Он почти не дёргается — почти. Разбор полётов неминуем. Олежу выкручивает от этого — ногти раздирают запястье. Антон смотрит так, как умеет — обезоруживающе, что хочется поверх своей одежды закутаться ещё и в куртку. Вот так — насквозь. Навылет. —Олег. Господи.—Антон опускается рядом, опираясь на одно колено рукой. Сочувствующе морщится, глядя на запястье, павшее жертвой этого кипиша. Перехватывает руку. Горячие пальцы обхватывают запястье с нахлёстом — один большой на другой. Хочется разреветься. —Что случилось? Что с тобой? Олежа не знает, что на это ответить. Молчать будет глупо. Говорить будет стыдно. —Ты знаешь..что такое паническая атака? Шепчет, сам боясь этого словосочетания. По глазам Антона видно — не знает. Приблизительно догадывается, но не знает. Но не видел. И что делать, как помочь — вообще тёмный для его персоны лес. —Олег, я..Пойдём на диван, пожалуйста. Я сейчас что-то придумаю.— Горячие пальцы касаются виска, но это теперь не душит, а делает чуть легче. И уже не так позорно,— Только не плачь. Хотя нет, плачь, если хочешь. Просто..потом разберёмся. Антон легонько тянет его на себя. Очевидно, не прельщает перспектива сидеть на холодном кафеле. Тянет на пробу — может ли Олежа вообще сейчас встать. Олежу трясёт — Антон боится, как бы не начать трястись самому. За Олега страшно. —Пошли со мной. Тебе ж в ванной холодно сидеть будет.